Work Text:
Прошлое кажется таким далеким и таким близким одновременно, что, кажется, Сигма прямо сейчас задыхается. Сухое горло рвет от каждого сделанного с жадностью вдоха, который дается с трудом, но все, что попадает внутрь - такой же раскаленный воздух, только сильнее обжигающий легкие. В ушах звенят выстрелы и выкрики "Не дайте ему сбежать!" и "Убейте его уже!" и это подгоняет, заставляет терпеть боль от раскаленного песка, по которому он бежит босой, не менее раскаленного металла кандалов, что болезненного прижигаются к коже и, черт побери, так аппетитно пахнет жареным собственная плоть, что у Сигмы слюни текут. Сколько он не ел и не пил? Он даже не считал дни, если они вообще прошли. Он даже не знает вкус нормальной еды, от того соблазн вгрызться в собственную руку, чтобы наесться собственной плотью и напиться собственной кровью, что так манят, под пеклом пустынного солнца уже не кажутся таким уж бредом. Но последние капли здравомыслия сдерживают от этой безумной идеи и он бежит дальше, бежит, не останавливаясь, даже когда ноги уже не сгибаются.
Кажется, преследователи давно уже отстали, сделав ставки на суровость пустыни, что сделает свое дело с хилым мальчишкой без припасов, а потому можно было отдохнуть. В тот короткий миг, когда жар пустыни отступает, но леденящий холод еще не пробирает до костей, всего пара часов отдыха и снова в бега. Стоило Сигме присесть в тени одного из камней, спугнув одинокую ящерицу, закрыть глаза на, казалось бы, всего лишь мгновение, как его выдергивают из сладостной дремы, грубо поднимая за волосы на ноги с победным "Нашелся беглец!" оглушительно грубым голосом и победным хохотом, предзнаменующим либо новые страдания, либо гибель. О нет...
Сигма резко открывает глаза. Он весь покрыт холодным потом, оцепенел, не может произнести ни звука, но может осмотреться. Просторная, чистая комната, погруженная во мрак ночи. За окном то и дело проезжают машины, своим ревом заглушая на краткий миг шум города. Несколько мгновений уходит на то, чтобы осознать реальность, но и их хватает, чтобы человек, в чью грудь он тяжело дышал с тех пор, как проснулся, и сам приоткрыл глаза.
― …Еще рано вставать, поспи еще. ― Чуя сонно бормочет, кладя руку на макушку Сигме, начиная по этой самой макушке успокаивающе поглаживать, а второй рукой обнимая его крепче, прижимая к себе. Не молча, тихо бормоча, что это был всего лишь кошмар, что за ним никто не охотится и, если посмеет, то пожалеет об этом.
Сигма за все это время не произнес ни слова, но молча, судорожно вцепился в майку Чуи, прижимаясь так близко, как только мог. Как бы Сигма хотел задохнуться в этих объятиях, которые были такими крепкими, что, казалось, буквально выдавливают из него кошмар и ужас, который пропитал каждую клетку его тела. Дыхание его постепенно выравнивалось и страх отступал. Перед глазами все еще мелькали ужасающие обрывки прошлого, но с ароматом парфюма Чуи, смешавшегося с легким оттенком табака, еще не выветрившихся, они уходили все дальше, отступали, и на смену им приходило спокойствие и сонливость.
Верно, сейчас очень поздно. А он больше не раб. У него есть человек, что дорожит им и не даст ничему плохому с ним случиться снова. Наконец, под родной аромат, ласковые прикосновения и слова, крепкие объятия родных рук, Сигма снова провалился в дрему. Чуя понял это по тому, что руки Сигмы не так сильно уже сжимали его одежду, а дыхание выровнялось и стихло. Сигма в принципе был тихим, в том числе и дышал так, что, казалось, он этого вовсе не делает. Но засыпать снова Чуя не спешил, опасаясь, что Сигма может снова проснуться от кошмара.
Но этого не произошло и Сигма уснул крепко и глубоко. Убедившись, что теперь все в порядке, уснул и сам Чуя.
Он как никто другой знает, как ужасы прошлого терзают израненную душу. В свое время он и сам просыпался с ужасом на лице, переживая кошмарные события снова и снова, пока не научился с этим жить, не смирился, что прошлое есть прошлое. И даже так иногда они напоминают о себе. Ему пришлось пройти через это самостоятельно, и это был тяжелый путь. И если он может, то облегчит этот самый путь для Сигмы.
Он возьмет его за руку и поведет по своим следам, указывая на выбоины и пропасти, что не заметил, когда протаптывал эту тропу. Тропу средь тьмы, пахнущей кровью и отчаянием, в конце которой ждет свет. Болезненно слепящий поначалу, но пахнущий утренним кофе, любимым парфюмом и табаком, заказной едой, разогретой к позднему приходу. Свет, пахнущий домом, дорогим человеком и... любовью.