Work Text:
Уже много лет Алексей живёт как будто во сне. Волоча свое тело с работы домой, иногда он останавливается и, словно вспомнив о чём-то, поднимает голову чтобы взглянуть в небо. Но даже в погожий день то кажется поддёрнутым серой дымкой. Он дорожит короткими мгновениями счастья, которые истекают стремительно, как апрельская капель: теннис с детьми, маленькие победы на работе, редкие улыбки жены. Опрятная безопасность их двухкомнатной хрущёвки, что осталась от отца, приятно греет по вечерам. Возвращаясь из кусачей зимней темноты, Алексей открывает хлипкую дверь в этот уютный мирок, и искренне думает, что живут они в общем-то хорошо. А ночью, мучаясь от бессонницы, он выходит на балкон и подолгу стоит там с потухшей сигаретой, вглядываясь в засвеченную московскую ночь. Тысячами квадратных жёлтых глаз та глядит на него в ответ.
В этой стране всё общее, всё «наше» и поровну. Но у Алексея в квартире есть свой угол, а в нём — свой собственный микро-ЭВМ. Возмутительная роскошь, к тому же часто используется не по назначению. Это не пресловутый луч света в тёмном царстве, так — солнечный зайчик. Но стоит Алексею сесть на жесткий стул, нажать кнопку запуска, как напряжение и усталость очередного рабочего дня мигом отступают. Всё, что беспокоило — спина ли, ноющий зуб, — на время перестаёт болеть, а внутри озорно, по-детски искрами разгораются азарт и любопытство.
Временами перед сном Алексей разрешает себе помечтать. Очень тихо и совсем чуть-чуть. Ведь у него, у его семьи всё и так хорошо. В этих мечтах нет ничего конкретного. Как нет там уродливо-унылого здания ЭЛОРГа, хмурых лиц, их усталых взглядов с прочно въевшимся отпечатком страха и вечных очередей. Нет там и серого неба, а неповоротливая громада Третьего Рима тихо осыпается под собственной тяжестью.
Мечтать не вредно, но мечты для молодых и смелых. Алексею есть, что терять, и есть, на чьих ошибках учиться.
Тетрис — всего лишь увлекательная игра. Уж точно не оружие массового поражения советских умов и не опасный вирус, останавливающий работу госучреждений. Это даже смешно.
Но Алексею совсем не до смеха, когда в один из привычно тусклых дней к нему с каменным лицом подходит начальник отдела Беликов. Тот просто замирает у рабочего стола и смотрит оценивающе и задумчиво. Молчит. Но Алексей мгновенно понимает, в чём дело. Сердце делает кульбит и падает в пятки. Слегка покачнувшись, он медленно встаёт из-за стола и, не задавая вопросов, идёт следом за Беликовым. Длинный коридор без окон мучительно тянется ожиданием, но заканчивается слишком быстро. Всё это время на языке вертится наивное: «Но ведь я ничего не сделал!» Алексей сцепляет зубы крепче. Это вовсе не то, что он думает на самом деле.
Американец похож на щенка: открытым дружелюбным взглядом, свободными, слегка порывистыми жестами. Под аккуратно подстриженными усами притаилась улыбка — явно сдерживаемая лишь по случаю официальности визита. По обласканной загаром коже из уголков глаз разбегаются едва заметные паутинки веселья. Он весь как из другого мира: солнечного, весёлого и шумного. Его ладонь сухая и тёплая, а рукопожатие мягкое, но крепкое. Отголоски аромата парфюма и заграничных сигарет кажутся Алексею запахом свободы. Пытаясь вытряхнуть эту ерунду из головы, он поспешно отнимает руку и садится подальше от стола.
Но стоит американцу заговорить о деле, как всё становится только хуже. Его искренность могла бы показаться глупой, смешной, в крайнем случае — неловкой, но Алексей снова чувствует страх. Уже не за себя, но за этого странного, невозможного здесь, в этой стране, человека. Хэнк, его зовут Хэнк Роджерс, и на обвинения Беликова он беспечно соглашается: «Да, я вор. Но меня тоже обманули…» Переводчица опасливо косится то на одного, то на другого. Алексей прекрасно понимает её смятение.
Сам Хэнк хитрить даже не пытается: раскладывает по столу содержимое своего портфеля, показывает яркие журналы с фотографиями игровых приставок, озвучивает астрономические расчёты вместо предполагаемых тиражей. Пока он болтает, у Алексея поднимается давление, а в висках стучит кровь. Это не из-за Тетриса — столь оглушительный успех где-то там, далеко, осознать пока не получается. Алексей убирает с лица взмокшую чёлку, напряжённо смотрит исподлобья. Хэнку нужны права? С такими речами не то что права увезти, самому бы убраться подобру-поздорову.
Хэнк неуклюже пытается вывести на ответную честность, каждый раз утыкается в глухую стену, но пробует снова. Изо всех сил виляет хвостом, не понимая, что стоит на мине — и Алексей просто не может пройти мимо. Он отвечает односложно, будто незаинтересованно, на самом деле лишь усилием воли удерживая себя от нервной дрожи. По венам гуляет коктейль из страха и любопытства помощнее Молотова — впервые за очень долгое время Алексей наконец ощущает себя живым.
Мутная дымка застойного сна рассеивается. Алексей чувствует себя так, будто его ударил электрический разряд. По телу гуляют его отголоски — ещё немного, и заискрит, пока сам источник продолжает распинаться посреди душного кабинета.
Алексею катастрофически некомфортно, но он не хочет, чтобы это заканчивалось. Почему-то нет. Он делает ужасную глупость: соглашается подвезти Хэнка, а после суёт ему записку с адресом, стараясь, чтобы увязавшаяся с ними переводчица не смогла прочесть. Её ангельские кудри и жизнерадостное выражение лица — лишь вуаль поверх впечатанных в плечи погон.
В ожидании гостя Алексей мерит шагами квартиру. Бесцельно переставляет вещи, когда заканчивают с готовкой — просто бродит туда-сюда, упорно стараясь избегать проницательного взгляда жены. На их двадцати семи жилых квадратах это не так уж просто.
Хэнк приносит Нине цветы, при этом выглядит, словно пришёл на свидание: волосы аккуратно зачесаны, на губах играет радостная улыбка, яркая рубашка с цветочным принтом и узкие джинсы. Это заставляет Алексея задуматься, желудок сжимается, под воротником вдруг становится жарко. Но потом Хэнк говорит о своей жене. У него четверо детей, все широко улыбаются чуть кривоватыми зубами, открытые и энергичные, как их отец, что чувствуется даже со снимка. Это должно успокоить Алексея. Но почему-то не успокаивает.
Возможно, Алексей надеялся, что за ужином, с женой по правую руку, сможет если не расколоть, то немного осадить Хэнка. Что в какой-то момент тот устанет, потеряет терпение или же ему просто надоест поддерживать видимость фанатичной заинтересованности. Но по ходу вечера становится неприятно очевидно, насколько Хэнк действительно искренен. Продолжая удерживать на губах вежливую улыбку, Нина говорит: «Дурачок какой-то». Алексей с ней не спорит, даже если б захотел — не смог бы. И всё же она не права. Хэнк не дурак, он просто другой. О продолжении вечера он спрашивает с таким искренним волнением, что даже не возникает вопроса о том, куда они пойдут дальше и пойдут ли вообще. Пойманный в ловушку его тёмных глаз, игривых и умоляющих одновременно, Алексей просто не может ему отказать.
Странно наблюдать, как кто-то другой сидит на его стуле, а чужие пальцы летают по знакомо вытертым клавишам. Алексей чувствует, словно к нему вторглись в личное пространство. Слишком близко. Но в выразительных глазах Хэнка светятся только чистая радость и благоговейное восхищение. Когда тот встает и уступает место, не задумываясь кладя руку ему на плечо, Алексей говорит себе, что ему это не нравится, слишком навязчиво. Он снова лжёт. Но так — правильно. Так нужно, чтобы защитить себя.
Позже Хэнк танцует в текучем свете клуба, подхваченный волной общего веселья, выкрикивает слова песни, пытается знакомиться и заразительно улыбается от уха до уха. Завороженный его естественностью, Алексей глупо застывает у стены, напрочь позабыв о собственном пиве. Происходящее отдаёт нереальностью, и в какой-то момент он наконец отпускает себя. Когда Хэнк уже слегка заплетающейся походкой возвращается к нему и приобнимает в попытке вытащить на танцпол, Алексей даже не вздрагивает.
От широкой ладони меж лопаток расходится жар — даже сквозь грубую советскую кожанку. Хэнк продолжает что-то увлечённо вещать, но слова мешаются с гремящей музыкой и растворяются в цветных бликах. Те причудливо скользят по его лицу, которое Алексей разглядывает по-прежнему немного пугливо, но жадно. Он греется в тепле из-под распахнутого пиджака, словно в лучах южного солнца, утайкой вдыхает резкий и свежий запах парфюма, помноженный на алкогольный дух веселья. Хэнк весь целиком — как что-то дорогое, как — обязательно с мечтательным придыханием — что-то американское. И в то же время неожиданно близкий и понятный. Настоящий. И совсем рядом.
Пиво в стакане давно успело нагреться. Алексей цедит его мелкими глотками лишь для вида и, как наиболее трезвый на вечеринке, вовремя успевает оттащить Хэнка от назревающей драки. Удачно, но дело, конечно, не в этом. Тем вечером алкоголь явно лишний — Алексея и так слегка ведёт: сначала на танцполе, а потом куда-то не туда в собственных мыслях. Всё дальше и прочь от опостылевшей Москвы, туда, где они вот так запросто могли бы выбираться отдохнуть хоть каждую неделю. Вдвоём. И под звучание западных хитов Алексей с удовольствием проваливается в эту манящую грёзу, почти забывая, что…
Он не такой, как Хэнк — дитя духа свободы и американской мечты. Это не его мир. И когда Хэнк уйдет, всё станет как прежде.
Но пока он здесь, яркий, шумный, открытый, и этой ночью Алексей не спит вместе с ним. Всё прочее осталось там, снаружи, за разрисованными стенами стихийно превращённой в клуб заброшки.
Алексей посылает сомнения к чёрту, расслабленно улыбается и крепче обнимает Хэнка за плечо. В этот краткий миг он почти счастлив.