Work Text:
And they say that a hero can save us
I'm not gonna stand here and wait
— Я всегда знал, что однажды проснусь знаменитым…
— Э, друг, да ты в говно.
— …Но не рассчитывал, что это произойдет так скоро, — упрямо продолжает вечер откровений с пивной кружкой Семён.
— Сёма, ты бы закусывал, — подсказывает кто-то из сочувствующих.
— А в кино все было бы не так, — и не скажешь ведь, что нет.
--
Ежесуточно на Земле рождается около двухсот тысяч людей, лишь паре десятков из которых выпадает бонус в виде генных модификаций различного рода. Авторы бестселлеров, создатели комиксов, гении кинематографа — все как один однозначно состоят в подпольном Ордене Продажных Лжецов — в противном случае, чем можно обосновать неуемную страсть к демонстрации безупречности мутантов? Все эти инсинуации о невероятном Халке и неукротимом Флэше — ничто иное, как художественный вымысел и повод для зависти. В самом деле, обладай органические клетки способностью к столь быстрой регенерации, понятие алкогольной комы или угроза пивного живота ни при каких обстоятельствах не стали бы насущной проблемой, и личностные неудачи здесь абсолютно не при чем. Второе пришествие в текущем семестре на пару «Технологий производства» ознаменовывается повторным же, несколько негостеприимным и отнюдь не доброжелательным выпроваживанием за дверь. С новостью о сокращении внештатных сотрудников тоже могли бы повременить.
— Почему это моя жизнь? — вопрошает Семён, моментально роняя едва раскуренную сигарету в нежно чавкающую грязь у обочины. Небо заволакивает не предвещающими ничего порядочного тучами.
— Ну, ты понимаешь, просто ты такой… мерзкий, — на голубом глазу заявляет обладательница негласного статуса лучшей подруги.
— Тебе не девушка нужна. А вот что не повредит, так это твердая рука и ремень с широкой пряжкой, — раздраженно огрызается потенциальная мишень растраченного впустую сексапила, коего, как выясняется, воистину есть, куда занимать. Фразе «Все бабы стервы» явно недостает тире, но твиттер видал афоризмы и похуже.
Самое выдающееся празднование 23 февраля приходится, несомненно, на нынешний год.
— В иное время, в другом месте я мог бы стать кем-то знаковым! Не знаю, поэтом, там, или просто кумиром нации в комиксах… Мам, ты чего?
— На обед снова пельмени ел? Сёма, я же по-человечески просила.
— А кумиром было бы даже лучше!
— Шарф возьми, ну!
Мелкий дождь методично поливает знакомые с младых ногтей окрестности, на милой сердцу Лавочке Страданий™ мокнет одинокий бомж — или (чей-то бывший) несчастный брошенный возлюбленный, как знать. Семён флегматично бредет сквозь густой, подсвеченный фонарями водяной туман, нахохлившись и затолкав руки в карманы куртки едва не по локоть. Миновав шоссе, он прибавляет ходу и останавливается лишь когда впереди вырастает громада храма Христа Спасителя. Нормально так задумался. Его внимание привлекают странные звуки, резковатая возня под мостом — не то, чтобы неприятности входили в планы на сегодняшний вечер, конечно. Предусмотрительно прихваченный в последний момент шарф удачно скрывает большую часть лица, правда вот руки без перчаток окончательно продрогнут.
— Эй, уважаемый, проблемы? — вежливо интересуется Семён у невнятно кряхтящей фигуры в дутой куртке.
— Пиздуй отсюда, щегол, — не менее любезно отзывается безымянный приверженец старого доброго гоп-стопа. Косой луч фар проезжающего мимо автомобиля на миг выхватывает стальной блеск ножа. Высокий чел в несколько громоздком пальто неловко корчится, загнанный в угол, бледное лицо чуть перекошено — от боли или шока?
— Да вы хам, дяденька, — угрюмо подмечает Семён и отступает в тень. Еще через три минуты запястья горе-грабителя стянуты его же собственным ремнем, а во рту красуется вязаная балаклава. Брови чувака в пальто явно стремятся к линии роста волос. К изумлению во взгляде примешивается немое восхищение — или это у него голова от мельтешения закружилась?
— Ловко ты! — начинает своевременно спасенная жертва столичного бандитизма, и торопливо морщится, прихватывая себя пониже ребер.
Семён, открывший было рот, дабы произнести нечто бездарное, вроде «служу России» или «телефончик не подскажешь?», мгновенно прикусывает язык и кидается вперед — разумеется, дабы подхватить теряющего сознание чувака, а как же иначе? Вопреки законом жанра, тот явно не торопится лишаться чувств в порыве признательности. Скорее наоборот.
— Ты что делаешь? — отнюдь не тоном умирающего вопрошает он, отталкивая протянутые руки благородного спасителя, и чопорно смахивает с рукава несуществующие пылинки. Семён мысленно вздыхает, нехотя сворачивает в кулак озябшие пальцы. Шарф в области рта и носа отсырел, пропитался влагой с обеих сторон. Такими темпами благодарственного поцелуя на фоне моста не дождешься — не да, а точно.
— А вот и народное признание, — звучит не без горечи.
К чести чувака в пальто, тому хватает совести искренне смутиться. Семёну всегда такие нравились: высокий, худой, внимательный взгляд, классический волевой подбородок средней полосы, никакой щетины. Лицо кажется смутно знакомым. Сдержанное благородство в жестах. Наверняка придерживает дверь даже для посторонних теток в метро, играет на трех инструментах — хорошо, если не одновременно. И, небось, готовить умеет. Не только пельмени, кстати. Чувак в пальто отчего-то фыркает, и Семён соображает, что некоторое время совершенно беспалевно пялится на незнакомого индивидуума промозглым февральским вечером почти посреди улицы в самом центре Москвы. Оно и в голове-то звучит совершенно тупо.
— Спасибо, — со смешком выдает жертва уличного произвола. — Подрабатываешь поборником справедливости на досуге?
А вот это говорить было совсем необязательно.
— «Спасибом» пьян не будешь, — огрызается Семён, некстати припомнив, что с сегодняшнего дня пополнил ряды благополучных безработных студентов с шикарными перспективами и залежами нереализованного потенциала.
— Так тебе денег дать? — от праведного негодования краснеет, пожалуй, и затылок.
— Вот еще! Скорую вызвать?
— Пустяки, царапина. Лучше сразу полицию.
Затаившийся у стены обезвреженный криминальный элемент издает невнятный звук: сходу и не разберешь, не то его тошнит от нелепости разворачивающейся перед глазами сцены, не то и впрямь нечем дышать.
— Ну, я пошел.
— Но метро уже…
— Да я так, — отмахивается Семён, подавляя иррациональное нежелание отправляться домой. — Я быстро. Вы же… ты сам видел.
— Как зовут тебя, юный спаситель? — усмехается чувак в пальто, набирая номер свободной рукой.
— Быстроногий Ахилл, — бурчит окончательно раздосадованный Семён.
— А где костюм из спандекса? Или в суровых российских реалиях носят только винил? — продолжают сыпаться остроты.
«Козел неблагодарный», — с лихорадочной злостью размышляет Семён, ускоряясь до тех пор, пока нимбы фонарных столбов вдоль магистрали не сливаются в сплошную оранжевую полосу. От морозного воздуха покалывает разгоряченное лицо, холод не приносит облегчения. Уже на лестничной площадке выясняется, что бумажник тоже покинул юдоль скорбей, в миру печально известную под псевдонимом заднего кармана джинсов.
«Как доехать от метро до дома за 500 рублей нам расскажет эксперт в области экономии Семён З***», — яростно печатает он в многострадальный твиттер. На кой, интересно, сдалась фантастическая сверхскорость, если его реальность — сплошной отстой? Еще и студак бездарно проебался.
Еще через неделю в личных сообщениях аккаунта fb красуется нетривиальное предложение очередной ступеньки карьерной лестницы. Разумеется, Семёну и в голову не приходит связать его с недавним бесславным приключением. Прекрасно всё: жизнь, новая работа, свежий студенческий, университет, бутылка пива на Лавочке Страданий™, даже люди в метро. И пусть обочины вновь устланы снегом, а лучший друг уверяет, что это вонь из ближайшей чебуречной, в воздухе явственно пахнет весной.
--
Тихона он узнает, как это говорят в романах, с полувзгляда. Рассказать кому — забьют камнями. С одного поворота головы. С первых звуков голоса. Узнавание кажется столь пронзительным, что в первую секунду Семён осекается, бестолково открывает и закрывает рот несколько раз, словно усомнившись в возможностях собственного, явно живущего культурно-насыщенной жизнью языка.
— А это кто? — выпаливает он, прежде чем взбудораженный переменой обстановки мозг успевает среагировать.
Ренат недоуменно оборачивается.
— Где?
— Возле окна, с трубкой, в костюме, — нетерпеливо подсказывает Семён, окончательно забывшись. — Весь такой… импозантный.
— Парень, давай-ка без этих штучек, — страдальчески кривится Ренат. — Он, вообще-то, был женат. На женщине. Если ты понимаешь.
— А я что? — осекается Семён. — Я ничего. Почему «был»?
— Да ну тебя к черту, Сёма! Работать! Бегом!
— Йаволь, майн фюрер!
Бесспорно, официальное знакомство оставляет желать: Семён как раз безуспешно борется с липким пирожком с вишней, когда Тихон проносится мимо, на ходу шелестя распечатками. Он поднимает голову, и Семён закашливается.
— Это ты новенький?
Семён беспомощно кивает, его горло взято в плен коварным вишневым хлебобулочным. Краска заливает щеки.
— Э-э, Сеня, да? Очень… рад.
Сжимая протянутую ладонь, Семён жаждет оказаться где-нибудь вне зоны досягаемости мобильного оператора. В Большом каньоне, например. Сверля взглядом спину удаляющегося Тихона, прокручивая в воображении отстраненно-вежливое пожелание творческих успехов, он медленно закипает от яростного бессилия. Ладно хренов пирожок, но «Сеня» — какого, собственно, черта?!
--
Проходит еще месяц недетского политического напряжения, прежде чем Семёна озаряет поистине гениальная задумка. Неизвестно, чем закончилось бы дело, не будь его разум поражен тяжким вирусом слабоумной отваги. Или отважного слабоумия — тут он бы не стал ручаться.
На электронных часах четверть второго ночи, когда, повинуясь неведомому порыву имени левой пятки, Семён неожиданно, и уж точно совсем некстати ляпает:
— А где яйца? — вытянувшиеся лица сотрудников редакции становятся достойной наградой его поистине титаническим усилиям ненавязчивой непринужденности.
— Кто сломал ребенка? — на всякий случай уточняет координатор инфослужбы Светлана. Сочувствие в ее голосе впору замерять лотом. Из углов наперебой несутся смешки и сочувственное реплики, в духе: «Что, потерял? Попробуй вспомнить, когда ты их видел?»
— Ты последний рассматривал, я помню, — заявляет Семён в лицо оторопевшему Тихону. — Покажи!
Разрозненные восторги различной степени тяжести переходят в слаженный хоровой вой. Тихон с полминуты мрачно разглядывает его, слегка нахмурившись.
— Ну пойдем, — не предвещающим ничего хорошего тоном предлагает он. — Покажу.
— Поосторожней там! Он несовершеннолетний! — несется им вслед.
— Я совершенно!.. — яростно отрицает Семён, тут же споткнувшись о толстый кабель, уходящий в темноту. Он упал бы, не подхвати его Тихон.
— Да уж, ты такой, — незаметно закатывает глаза тот. — Послушай, давно хотел спросить: мы раньше нигде не пересекались?
— Ты прям гуру пикапа, — вполголоса бурчит Семён, но вместо гневной отповеди с причитающимся по заслугам тычком в плечо слышит тихий смех. Щеки Семёна неукротимо пунцовеют. — Не знаю, может быть. А что? — едва слова срываются с языка, он начинает о них жалеть. Тихон дергает плечом, не пересекается с ним взглядом.
— Да показалось, должно быть.
«Нихуя не показалось», — мрачно пережевывает мысль Семён. Но это ведь еще сперва себе самому объяснить нужно.
Погруженный в свои архиважные думы Тихон сумрачно хмыкает.
--
Ролик о международной реакции на референдум на востоке Украины сперва кажется карой небесной.
— Мой Семё-ё-ё-о-он, — доносится из динамика телефона искаженный помехами голос.
— Я передумал, — рубит с плеча порядком раздраженный массовым ажиотажем Семён, нежданно-негаданно выбившийся в герои дня по рейтингам, хотя и не в аспекте трудовых свершений, — ты гадкий тролль, а не няша. Я больше тебя не люблю!
— У-у-у, проти-и-ивный, — подначивает Павел. — Без ножа режешь! Я старый человек, Сёма, у меня больное сердце. Айда в «Маяк», обмоем твое повышение?
— Тварь, — рявкает Семён. Бесшумно проходящая мимо ассистентка в ужасе шарахается в сторону. Семён выражает лицом максимально допустимое количество раскаяния.
— Можем свадьбу в один день сыграть, — не прекращает сеанс глумотерапии неугомонный Павел. Несмотря на отличное освещение, Семён умудряется пару раз влезть в мелководные лужи, удивительным образом сохранившиеся на проезжей части. Недозавязанные шнурки пижонских ботинок жалобно волочатся следом.
— Тебе только что чуть не сломали нос, — решается на грубость Семён. — жалко, что «чуть».
Полина хихикает.
По дороге домой его почему-то заносит в Бибирево — видимо, сказывается пережитый стресс минувших дней.
--
Игру решает начать, разумеется, сам Семён. Но «решить» и «начать» в его случае, как выяснилось, понятия разнонаправленные. Решительно преодолев разделяющее их пространство студии, игнорируя приветствия копошащихся коллег, он замирает напротив Тихона и ощущает отвратительнейшую пустоту на месте головного мозга со всеми его хвалеными извилинами.
— О, мой Семён пришел, — улыбается Тихон. Почему-то в его исполнении сия незамысловата фраза не кажется издевательской — в отличие от прочих. Семён переводит дух. Его телефон буквально разрывает от нездорового наплыва входящих смс примерно аналогичного содержания.
— Здравствуй, мой Тихон! — выходит молодцевато-показушно. Кто-то из девушек звонко хохочет, но оборачиваются решительно все. Тихон и не думает смущаться.
— Хочешь пончик? — с трудом сдерживая ухмылку спрашивает он.
— С шоколадом? — активизируется автопилот в голове Семёна.
— С ванилью, — полузадушенным голосом подсказывает Ольга.
— И с пудрой чтобы сахарной, — важно подчеркивает Семён. — Давай!
— Сгоняй купи, — подмигивает Тихон.
— И мне кофе возьми! — обрушивается следом шквал требований. — Эспрессо, без сахара! Капучино с пенкой! Сок апельсиновый! И чизкейк с карамелью! Пусть побольше положат!
— Зачем, — уже в лифте недоумевает себе под нос Семён, балансируя уставленным картонными стаканами казенным подносом, — пить эспрессо без сахара и жрать карамель? Бабы…
От несусветной жары плавятся даже холодильные установки, что уж говорить о слабой психике среднестатистических людишек. Семён как раз прикладывает ко лбу отпотевающую бутылку ледяной минералки, когда соседнее кресло резко отъезжает в сторону.
— Это что за порнография? — по-светски осведомляется Тихон. Пот блестит на шее, волосы на висках потемнели. — Почему кондиционеры не работают?
— Я не в кондиции для твоего горячего темперамента, — отзывается Семён, хотя тонкий голосок инстинкта самосохранения настойчиво рекомендует не нарываться.
— Казнь египетская, — обмахивается папкой Тихон, левой рукой оттягивая ворот рубашки. В момент, когда Семён вот-вот готов залипнуть, обмахивания прекращаются. — Вот это ты разукрасился.
Требуется дополнительное время для осознания смысла комментария о честно выстраданных татуировках.
— Не без того, — кокетливо хлопает ресницами Семён. — У меня еще есть — хочешь, покажу?
Слышно, как давится салатом гример Геннадий.
— Не здесь же, — с сомнением тянет явно ошалевший от духоты Тихон. — Хотя… ты и так почти разделся.
— Ну да, хули там, — подхватывает Семён и осекается.
— Смотри так в эфир не выйди, — напутствует Тихон.
Семёну хочется, чтобы он всегда так стоял в дверях и улыбался вполсилы, словно скрывая неведомый общий секрет. Ну, хорошо, не всегда, но очень, очень часто. Да и какие у него с Тихоном могут быть секреты?
В эфир он выходит в желтых шортах — не топлесс, разумеется. Чай не Pussy Riot.
--
Тонны бредовых слухов, оставленных добрыми единомышленниками на Secret ни в коем случае не способствуют благожелательности и человеколюбию. «Сема Закружный — розовощекий няша», правда, поднимает настроение всей редакции.
— Наш Сёмочка опять в топе, — елейным голоском произносит Анна.
— В каком смысле? — щурится на свет Тихон.
— А вот это уж тебе видней.
Лицо Тихона враз делается старше, строже.
— А это разве не ты написал? — прикидывается дурачком Семён, хотя ему-то как раз доподлинно известно, чьих это рук дело. — В смысле, про няшу?
— Поняшу? — некстати встревает Анна.
— Вовсе нет, — отзывается Тихон, — я только про нас с тобой запостил. Пусть все знают.
— Милый, — нарочито низким голосом укоряет Семён, хотя смех рвется изнутри, — но ты еще даже не знаком с моей мамой!
— Конечно, только после свадьбы — я все помню, — понуро кивает Тихон. Семён, не сдержавшись, прыскает со смеху.
Анна растягивает губы в неискренней улыбке.
— Совет да любовь, — чересчур громко желает она.
— Завидуем молча, — бубнит Семён.
— Обо мне ты тоже secret'ов наплодил? — неожиданно грустно спрашивает Тихон.
В голове Семёна роятся десятки остроумных комментариев и хлестких слов, вместо этого он зачем-то говорит:
— Нет, — и не находит ничего лучшего, чем покраснеть.
--
Казанские +26 в синтетическом костюме с прорезиненными вставками превращаются во все +40. Покраска скамейки с последующей прогулкой под палящим солнцем достойно завершают исполненный трудами день, начавшийся в пятом часу утра. Разослав друзьям селфи великолепного себя в куда менее впечатляющей маске с крылышками, Семён некоторое время в чрезвычайной задумчивости вертит в руках телефон. Вот он, нужный номер, а что написать?
«Привет, ты как?» — бред какой.
«Ты как», — что за реплика вообще?
Оставив попытки анализа, он делится переживаниями с твиттером: «а вам не кажется, что словосочетание «ты как» похоже на оскорбление?» Ответа, тем не менее, не приходит даже от верных поклонниц лет тринадцати от роду. Следующий интеллектуальный выплеск приводит в умиление падающую с ног оператора.
— И часто ты пишешь девушкам «тыкак»? — смеется она.
— Да не особенно.
Впору выбираться из машины и мчаться домой, не разбирая пыльной дороги. Вот гаишники на постах удивятся.
«Превед из Казани», — наконец отправляет он и распластывается лицом по стеклу, которое тоже не кажется прохладным.
«Мой Семён! Здравствуй»
Семён думает о том, что Тихон ни разу не назвал его чуть менее формально. Кроме того, самого первого раза. Он «Сеня» разве что для бабушки, да великовозрастных барышень, норовящих ущипнуть за щечку или вручить мармеладку. Что и говорить, отличная ролевая модель. Вечно предупредительно-вежливый старший товарищ. Вот бы написать «научи плохому», и поглядеть, что из этого выйдет.
Подрасти бы вам, Семён.
«Я — Флэш».
«Хочешь мне о чем-то рассказать?» — приходит почти сразу в ответ.
Семён мается тяжкими раздумьями до самой МКАД.
--
Следующим вечером он отправляется в бар в компании лучших людей РФ и пьет до тех пор, пока в состоянии помнить собственное имя. А затем пьет еще немного.
Единственная бутылка на Лавочке Страданий™ кажется самой несчастной во Вселенной.
«вот оно лето», — делится с доступными соц.сетями Семён. Беспросветная тоска и гордое одиночество.
— Шел бы ты домой, паря, — недовольно брюзжит потревоженный бликами подсветки бомж. — Или беда у тя какая?
— Меня никто не любит, — выплевывает Семён, упиваясь подстегнутой алкоголем неблагородной жалостью к себе.
Бомж досадливо крякает.
— Это у всех так. Папироски не найдется заодно?
Как истинный, но, к несчастью, несостоявшийся пионер, Семён честно отдает всю оставшуюся пачку Кента.
— Валяй, рассказывай…
--
Утро наступает ближе к полудню, настойчивой трелью рингтона вторгается в мутные сновидения, отгоняет размытые, непрошеные образы.
— Ты в своем уме, Семён? Чтобы через полчаса был здесь! — разоряется Светлана.
До самого вечера он вкалывает как проклятый вол на галерах — ну, или что-то вроде того. Когда за окнами темнеет, а количество самоотверженных тружеников медиа успевает изрядно поредеть, все еще чувствующий себя провинившимся Семён опускает усталые кости в кресло и прикипает к монитору. Не то, чтобы на fb разворачивалась особенная движуха, но уйти раньше Светланы не позволяет совесть.
— Домой не собираешься? — окликает знакомый голос.
— Я наказанный, — откровенничает Семён, не решаясь повернуть голову, словно от этого что-нибудь зависит.
— Как Казань? — нейтрально продолжает Тихон. Он подходит ближе: боковым зрением Семён замечает согнутый локоть, широкий пластырь на предплечье, цепляющийся за край кармана большой палец. — Не предложили вакансию получше?
— Все бы хорошо, если бы не накладной пресс.
— Ты не ответил на мой вопрос, — тем же тоном продолжает Тихон, будто новости на камеру зачитывает.
— Не люблю конкуренцию, знаешь ли. Все эти Халки и Супермэны, и пингвин ни с того, ни с…
— Я о вчерашнем.
Семён вздыхает так тяжело, словно влачит на своих не особенно широких плечах бремя страстей человеческих.
— Поговори со мной, Семён, — просит Тихон, неторопливо прикрывает дверь, опускается в кресло.
— Друг мой, друг мой, я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем, то ль, как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь. Голова моя машет ушами…
— Это я понял, — перебивает Тихон. Повисает пауза. — Особенно про алкоголь.
Страшная догадка пронзает сознание Семёна. Он инстинктивно нащупывает карман, но телефон коварно затаился на дальнем краю стола.
— Только не говори, что я… — по ощущениям на щеки кипятка плеснули.
— В исходящих проверишь, — звучит без особой насмешки, впрочем. — Наверное, мне давно стоило поблагодарить тебя как следует?..
--
Глубоким вечером инстаграм удостаивается очередного бессмертного, пресыщенного вековой мудростью кадра: пивная бутылка на Лавочке Страданий™ стоически одинока, но словно сдвинута вправо, фокус утерян, изображение смазано — буквально за секунду до щелчка камеры Тихон успевает убрать свою.