Work Text:
«Я проклят.»
Это была первая мысль, пронёсшаяся в его голове, потому что дыхание неожиданно сбивается, а сердце бьётся не ровно-спокойно и даже не загнанно-быстро, как после тренировок, а отчаянно-заполошно. Воздух вокруг мутнеет и смазывает картинку, и ничего не видно так чётко, как взмах ресниц напротив, скрывавший взор цвета грозовых туч. Лань Чжань так и не смог отвести взгляд, замирая на доли секунды или бессмертную вечность. Обладатель же серых приковывающих глаз склонил голову набок, а потом попытался растормошить замершего, как в свете фар автомобиля, приятеля. Его в этот момент даже как-то обозвали, не зло, но на потеху, Лань Ванцзи не помнит этих слов, пытаясь вынырнуть из омута.
«Почему?»
Вся его жизнь до того момента была подчинена правилам. Они были золотым стандартом его жизни, впитанными с детства. До этого треклятого замершего сердца он и не думал, что в его жизни может быть что-то неправильное. Не вписывающееся в воскресные походы в церковь, строгость воспитания и неотвратимость наказания за непослушание. Не соответствующее одними лишь движениями длинных пальцев по вздрогнувшему плечу, запредельной громкостью и вездесущим присутствием. Одно его существование в близости от Лань Чжаня было величайшим пороком, смущая метущуюся душу.
«Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну.»
Он чувствует его взгляд, с искрами заинтересованности, как Лань Чжаню хочет казаться. Сталь будто вспарывает его кожу, проникает прямо под неё, пытаясь выцарапать там, где-то под рёбрами, своё место. Будто сам Дьявол в обличье прекрасного в своей горячности юноши испытывает его. И Ванцзи злится, потому что не может противостоять, не может усмирить свои смятенные душу и плоть, он будто падает, не имея крыльев, ибо грешен и боится этого. Боится самого себя.
«Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего.»
Его дядя был в ярости, когда нашёл в комнате Лань Чжаня весьма специфическую литературу. Ничего выдающего его страсти сверх меры, только интерес и перехваченная в местной библиотеке книга. Но этого уже достаточно для наказания и лишения постного ужина. Дядя просит его процитировать притчи и Ванцзи покоряется, чувствуя не столько вину за своё «распутство», сколько урок, оседающий в его голове. В следующий раз он будет лучше прятать запретное. От одной этой шальной и кощунственной мысли внутренности обжигает стыдом.
«Страх Господень научает мудрости, и славе предшествует смирение.»
Он знает Евангелие наизусть, поднявшись хоть при полной луне, мог спокойно процитировать любую строчку, какую попросит дядя. Но сейчас, сидя в наказании, назначенном за его ошибку, в своей лаконично пустой комнате, руки сами потянулись к потрёпанной книге, где, среди прочих закладок, пряталась одна, еле заметная, строки под которой впитывались в сознание, отпечатываясь на внутренней стороне век. Губы беззвучно шептали фразу из Библии, как молитву о спасении горящей в своей одержимости души.
«Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.»
Брат, кажется, уже всё понял. Лань Чжань делает один вдох и несколько судорожных выдохов в попытке сказать хоть что-то. Он поднимает смущённо-смятенные глаза, но не видит в лице брата осуждения. Не видит жалости или отчаянья спасти гибнущую в пучине волн душу. Родные с детства объятья спасительны и успокоительны. Одно это вселяет в него уверенность.
«В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение.»
Лань Чжань замирает, когда подушечки чужих пальцев скользят по его щеке, не двигается и тогда, когда Вэй Ин неслышно выдыхает что-то в его приоткрытые губы. Ему казалось, что в этот момент его должна ударить молния, низвергая сразу в пучину огненных страданий, где ему было самое место. Но если же он грешник, тогда почему касание этих губ ощущается так правильно и нежно, наполняя тело лёгкостью и блаженством? Его одержимость, страсть, любовь обнимает его так невесомо, давая понять, что он с ним, здесь и сейчас, настоящий и осязаемый, горящий, как пламя священных костров, на которых в средневековье сжигали грешников, таких же, как и они сейчас. Но в этом ласковом слиянии душ Лань Чжань не чувствовал греха или порочной слабости духа. Он полнился силой от тепла рук, что держали его за плечи, и шёпота нужных и правильных слов, отзывающихся в недавно болевшей груди.
«Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.»
От дождя мокнет только его бренное тело. Душе уже ничего не грозит. Она, как будто в первый раз за всю его жизнь, собралась воедино. Последнее касание чужих рук жжёт ладонь и щёку, но не сжигая, а освещая, подобно золоту. Солнце зашло, да и луны не видно сквозь грозовые тучи, но Лань Чжань уверен, что светится ярче, чем всполохи молний, чертящие небо своими границами. Капли падают на его лицо, дышать из-за них немного трудно, но он смотрит вверх на разразившуюся бурю сквозь покой на его душе и, кажется даже, смеётся. Будто само небо смотрит на него глазами его любви. Он никогда не был проклят.
Он был благословлён.