Work Text:
Ичиджи говорит, что ему не нравится, что это плохая идея, но Катакури не хочет его совершенно слушать, завязывая под горлом галстук. Будто они идут на какой-то семейный ужин или прием. В галстуке нет никакой необходимости, как нет необходимости в парадной рубашке, которая стягивает Ичиджи воротом шею.
— Зачем тебе это? — спрашивает он со слабой надежной, что сможет зацепиться за ответ, найти в нем обман, фальшь, чтобы ткнуть в это Катакури и отменить их небольшой поход.
— Я хочу познакомиться с твоей семьей.
И в его голосе никаких сомнений. Катакури становится странным, когда речь заходит о семье. Ичиджи до сих пор не может его понять.
— Ты знаешь мою семью, ты видел отца и Рейджу. Ты даже с братьями моими знаком, — Ичиджи скрещивает руки на груди, недовольно хмурится, когда к нему поворачивается Катакури. В его взгляде странное подозрение и сомнение, он подходит ближе широкими, но тихими кошачьими шагами. На нем сегодня привычно не гремит железо и от этого становится немного неправильно.
— Это твоя мама, Ичиджи, — он кладет широкую тяжелую ладонь на плечо, Ичиджи задумчиво смотрит на нее и пожимает свободным. Он хочет, чтобы ему было все равно. То есть ему определенно точно все равно.
— Если хочешь посмотреть на камни и траву, мы можем сходить в парк.
Они не идут в парк. Конечно нет. Они не идут в парк, они идут на автобусную остановку, Катакури сжимает в руках скромный букет в качестве своего скромного презента. Он слишком серьезный, нахмуренный и напряженный, хочется коснуться его плеча, но Ичиджи чувствует себя обиженным. На них обоих. Может быть на себя чуть больше, потому что он повелся на «слабо», когда Катакури ободряюще мягко коснулся его шеи и уточнил:
— Ты боишься?
Ичиджи не боялся. Он не был трусом, он не мог испугаться камня в окружении других камней. Камней холодных и неприятных, с датами и именами. Ичиджи был там всего один раз, когда лакированный гроб опускали в землю, было ужасно солнечно, у него болели глаза. Голова тоже болела, но это потому что Санджи выл и катался по земле, пока Рейджу пыталась его успокоить, отец отводил от них глаза, а Ичиджи внимательно наблюдал за тем, как он сжимает крепкий кулак.
Санджи не получил наказания за шум, а Ичиджи не получил ответа на вопрос, почему тот ревел так громко, а ведь он спросил тем же вечером. Может это он не был прав, потому что ему не хотелось плакать?
Ичиджи не знал, что он должен был делать, как и не знал толком свою мать. Она иногда трепала его по волосам и улыбалась, утомленно и по-чужому. Она была скорее просто женщиной, которая жила в их доме за закрытой дверью, большую часть времени спала, но редко приходила к завтраку. Другие приемы пищи приносили в её комнату. А потом Ичиджи сказали, что она умерла, а они теперь должны чувствовать что-то из-за этого. На вопросы братьев он пожал плечами. Ответов тогда у него не было.
Сейчас их тоже не было, но он точно не боялся посещения этого кладбища. И если Катакури так сильно хочет, так настаивает, они могут потратить день на это. Ичиджи отчаянно хочется сплюнуть себе под ноги, когда они выходят из автобуса на нужные остановки. Ему бы хотелось пройтись немного, просто прогуляться, но они стоят прямо напротив аккуратного забора, за которым прячутся камни с цифрами и именами.
Если б бы была воля Ичиджи, он бы сказал, что в кладбищах нет никакого толку, он бы сказал, что память надо хранить дома, а не прятать её в землю. Катакури не знал его мыслей, но мог бы с ними согласиться, если бы узнал. Особенно если это касалось памяти о семье.
Они прошли вперед по мягкой траве. В парке трава была красивее, в парке трава ему нравилась больше. Ичиджи свернул в нужную сторону, с удивлением обнаружив, что помнит эту самую нужную сторону. Он не был здесь с того самого дня и не планировал быть как минимум еще столько же, но Катакури молчаливой грозовой тучей дышал ему в спину, заставляя переставлять ноги. Парадная рубашка казалась колючей, а накинутая на нее сверху куртка была почему-то ужасно не удобной, а ведь это была его любимая куртка.
Холодный черный камень не изменился за годы совсем никак, только земля заросла ровным слоем травы, Ичиджи уставился на неё и шумно сглотнул, ему стало совсем тошно и некомфортно, он был здесь чужим. Они оба должны были быть здесь чужими, потому что они были живыми среди мертвецов. А Катакури совершенно не чувствовал ничего подобного, он поправил брюки и осторожно опустился на колени перед могильной плитой, укладывая рядом с ней принесенные цветы.
Ичиджи замер, даже дышать перестал, пока наблюдал за этим, Катакури осторожно коснулся пальцами холодного камни и только тогда произнес.
— Спасибо.
Ичиджи нахмурился, хотел скорчить недовольное выражение лица, но передумал, только нахмурил брови, внимательно наблюдая за происходящим. Катакури еще что-то говорил, шептал одними губами, а ветер уносил его слова в другую сторону. Ичиджи пытался вслушиваться, но это было совершенно бесполезно, теперь он чувствовал себя чужим и совершенно брошенным.
— Побудь здесь, я покурю и поедем домой, — Катакури поднялся с земли, его тон не терпел споров, потому оставалось только угрюмо кивнуть. Поднимался холодный ветер, Ичиджи поежился и вжал голову в плечи, сутулясь, чтобы согреться. Холодный темный камень пытался смотреть на него приветливо, отражал ноги в черных джинсах и красные кроссовки. Ичиджи подумал, что если нагнется, то отражение его собственного лица непременно будет искаженным и уродливым. Захотелось подтвердить эту догадку, убедиться еще раз, что ему не место, что это его никак не касается. Он воровата огляделся и осторожно опустился на землю там, где только что стоял на коленях Катакури.
Отражение не исказилось. Оно было темным, немного смазанным, но Ичиджи смотрел на обычного Ичиджи. Он медленно выдохнул и опустил взгляд на принесенные цветы, ветер трепал нежно-розовую упаковку.
— Я не знаю, какой твой любимый цвет был, но пусть тебе понравится, — сказал он тишине. Тишина не ответила, а Ичиджи сглотнул, чувствуя себя полным идиотом. Он пытался вспомнить выражение лица женщины, которая жила с ними. Оно было мягкое и приветливое, а касания были прохладными, но почему-то это не делало их совсем неприятными. Ичиджи подумал, что Санджи должен знать любимый цвет матери, а еще подумал, что может спросить об этом. Притвориться, что в этом есть хоть какой-то смысл.
Отражение покачнулось, но Ичиджи не двигался. Он моргнул, чтобы наваждение пропало и отвел взгляд в сторону. Трава тоже казалась очень интересной для изучения. Тишина не давила на него, мягко обволакивала, заботливо трепала ветром волосы и плечи, Ичиджи перестал сопротивляться ей, чувствуя странные прохладные прикосновения. Он почти расслабился, это было что-то странное и новое, необычное, заставляющее ощущение покоя расползаться от сердца по венам и артериям.
Он вздрогнул, когда его плеча коснулся не ветер, а Катакури. От того пахло ванильной сигаретой. Ичиджи фыркнул и поднялся на ноги.
— Теперь ты доволен?
— Теперь доволен.
Катакури решил, что может взять его за руку и осторожно сплести пальцы, будто бы выказывал поддержку. Ичиджи не нуждался в поддержке, но руку освобождать не стал, только прижался плечом к теплому плечу. В голове было пусто и странно спокойно, он медленно дышал и медленно шагал, но никто не собирался его торопить. Перед глазами было собственное темное и смазанное отражение, цифры и имя. Имя их матери, Ичиджи произнес в голове «Сора», а потом подумал и повторил «мама». Чужеродно, но правильно.
Катакури чуть крепче сжал руку, когда Ичиджи чуть не врезался в калитку. Пришлось наконец взять разум и тело под контроль, тогда он поднял голову и уточнил то, что осталось тяжелым камнем вопроса:
— За что ты её поблагодарил?
— За то, что ты есть.
Для Катакури не было ничего проще этого ответа, он не улыбался, только смотрел вперед, Ичиджи повторял за ним, рассматривая приближающуюся с каждым шагом остановку. Теперь он точно знал, что не боялся, ему нечего было бояться, но было над чем подумать. И позвонить Санджи, тот должен был понимать намного лучше, хоть что-то он должен был понимать лучше. Ичиджи решил, что спросит про цвет. И про то, что почувствовал тоже спросит.