Work Text:
Хуа Чэн, облокотившись на перила, глянул с галереи вниз. В большом зале ресторана было тихо и пусто, как всегда в час Кролика. Слуги уже прибрались и утащили тех пьяниц, кто не смог идти самостоятельно. Остались только старикан Тяньци — из уважения его трогать не полагалось, к тому же пока он спал тихо — и Черновод, который задумчиво дожевывал ужин, переходящий в завтрак.
Наконец-то спокойствие.
— Господин градоначальник! — заорал Лао Гуань. — Персики-то заказывать?
— Заказывай. Нет, подожди, я сам.
— Господин градоначальник! — истерически запищала Фэй-Фэй за спиной. — Взгляните, что такое с Эмином!
— Не обращай на него внимания, — буркнул Хуа Чэн, не оборачиваясь.
— Но у него глазик покраснел и слезится! Может, он заболел!
Заболел он, как же. Нашел очередную жертву в лице малолетней чувствительной лисицы.
— Может, сделать ему примочку из чая?
Хуа Чэн взглянул на Фэй-Фэй: она нервно подергивала обоими хвостами, рыжим и серым. Эмин у нее в объятиях страдальчески закатывал глаз. Хуа Чэн погрозил ему кулаком и велел Фэй-Фэй:
— А ну живо подметать пол в кабинете! И не хвостами, дуреха, метлу возьми!
Оставшийся глаз Хуа Чэна тоже отчего-то адски зачесался. Еще бы: десять стопок документов, да еще эти гуевы стихи.
— Черновод! — заорал он сверху, надеясь, что тот хотя бы слегка дернется, но увы: Хэ Сюань даже не поперхнулся пельменем. — Ты сочинения проверил?
— Что проверил? — спросил Хэ Сюань сонно.
Хуа Чэн спрыгнул вниз и сел на край его стола.
— Мои сочинения, селедка копченая, — сказал он вкрадчивым голосом, от которого могли потерять сознание две дюжины богов войны.
Хэ Сюань зевнул, сунул в рот последний пельмень и протер стол перед собой мятой салфеткой. Салфеткой? Черные узоры на бумаге подозрительно напоминали центральный раздел сочинения по «Шу-цзин», предмет особой гордости Хуа Чэна.
— Я смотрю, одному лососю и на том свете жить надоело, — сказал Хуа Чэн.
Палочки в стакане грозно зазвенели, а чайник отпрыгнул от протянутой руки Хэ Сюаня.
Листок порхнул в ладонь Хуа Чэна, но вид у сочинения был совсем уж непотребный, так что пришлось его тут же испепелить.
— Когда я подрабатывал в начальной школе, — сказал Хэ Сюань, — у моих семилеток почерк был лучше.
— Дался тебе этот почерк. Что с содержанием?
— Содержание почти безупречно. Но. Слушай, Собиратель Цветов, — Хэ Сюань скрестил руки на груди. — Никаких сочинений. Вызываешь богов литературы исключительно на устные поединки, на письменные состязания не соглашаешься. Не позорь меня.
— Ладно.
— И кончай мерзко ухмыляться. Ты, кстати, обещал списать проценты с долга, если натаскаю тебя по литературе.
— Что обещал? — Хуа Чэн задумчиво поднял бровь.
Хэ Сюань придвинул чайник обратно, подумал и предложил:
— Гуй с ними с процентами. Пятьдесят комплексных обедов.
— Тридцать.
— Тебе еще нужен шеф-повар к открытию нового ресторана для водных гулей, или как?
Глаз зачесался нестерпимо, а вслед за ним — и пустое веко под повязкой.
Хуа Чэн задрал голову и рявкнул:
— Лао Гуань, болван ты щербатый! Я кому сказал не везти мастера Чаньчу по воде!
— Так по воде ж быстрее, господин градоначальник, — Лао Гуань прыгать не умел и испуганно заспешил вниз по лестнице. В толстом брюхе что-то булькало. — И подешевле.
— Тупица, — сказал Хуа Чэн сквозь зубы. — Как есть тупая глина.
Горшок останется неразумным горшком, даже если через триста лет научится перекидываться в подобие человека.
— Сорок обедов, Черновод. И комплексный обед, учти, это три блюда, а не все, что ты нашел на кухне, включая мой новый вок и посудомойку.
— Вок был старый, — фыркнул Хэ Сюань. — А твоя посудомойка сбежала замуж за оборотня из провинции Шэньси.
Он неторопливо поковырялся в широком рукаве, извлек еще штук пять сильно подмокших сочинений, а затем, наконец, что-то маленькое и круглое, грязно-зеленого цвета, и швырнул Хуа Чэну под ноги.
Хуа Чэн аккуратно пошевелил зеленое сапогом. Оно тут же вскочило. Халат твари оказался, на удивление, расшит золотом, брюхо было толще, чем у Лао Гуаня, а ноги длинные, тощие и босые. С перепонками.
— Так-то вы меня уважаете, господин Хуа! — взвизгнул зеленый повар Чаньчу. — Первоклассный ресторан! Жалованье лучше, чем в палатах Небесного Императора! Речи-то ваши сладкие, а на деле!.. Меня похитили! Пленили! Унизили!
— Это недоразумение, мастер, — сказал Хуа Чэн. — Что касается жалованья — можно и обсудить.
Он зевнул и почесал-таки пустую глазницу под повязкой. Надо бы попозже велеть Фэй-Фэй ему самому наделать чайных примочек.
Гневно прыгая на перепончатых ножонках, мастер Чаньчу некстати глянул Хуа Чэну в лицо, жалобно икнул и отпрыгнул. Потом несчастный жабий дух перевёл взгляд на Хэ Сюаня, ковырявшего в зубах рыбьей косточкой, и повалился обратно в обморок.
Хуа Чэн поднял его за шкирку и швырнул в руки суетившейся на лестнице Фэй-Фэй. У нее в объятиях уже был Эмин, которому она успела бережно перевязать глаз шелковым шарфиком, но жабе много места не надо.
— Катись отсюда, богиня милосердия, — сказал Хуа Чэн. — Живо откачай этого малахольного, нам рыбный ресторан открывать вечером. Черновод, эта жаба хоть готовить умеет?
Хэ Сюань с сожалением вздохнул:
— Не успел проверить. Но вряд ли драконы Восточного моря совсем уж соврали про его талант.
— Ладно, — сказал Хуа Чэн. — Сорок обедов и еще один ужин сегодня на торжественном открытии «Омутов».
— Что-то настораживает меня твоя щедрость, но рискну.
— Господин градоначальник, — пролепетал Лао Гуань. От волнения его гулкий бас сделался вдруг тоненьким и звенящим, точно был он духом какой-нибудь изящной фарфоровой чашечки. — Господин градоначальник, насчет открытия «Омутов»… мы тут подсчитали, омаров снова не хватает, и креветок стало вдвое меньше…
— И с чего это вдруг их стало меньше?
— Так господин Хэ вчера изволил принимать достопочтенного заморского гостя.
— Черновод, — сказал Хуа Чэн сквозь зубы, — ты что же, опять приволок ко мне своего дунъиньского собутыльника?
— Мы не пьем, — отозвался Хэ Сюань невозмутимо.
— Сокастрюльника! Тьфу, можно подумать, нам своих безликих тварей не хватает.
— Я его не зову, он сам приходит.
— Ага, снова объел свои бани, вот и приходит к нам. А теперь нашел родственную душу — дружно молчите и жрете моих омаров.
Хэ Сюань с сожалением взглянул на пустую тарелку и проронил философски:
— А я тебе говорил: не надо открывать портал в чужие миры. Будто тебе баловства с костями не хватало.
— Где твой былой дух авантюризма, унылый лосось? — ухмыльнулся Хуа Чэн. — Я уж молчу про соображения прибыли.
На слове «прибыль» Хэ Сюань скривился.
Хуа Чэн продолжил с наслаждением:
— Мириады миров! Миллионы новых клиентов! Новые связи! Реклама! Ты точно в свое время был успешным купцом, Черновод? Наверняка твой родной городишко, как обычно, преувеличил твои таланты.
Ссориться с Хэ Сюанем окончательно, впрочем, не следовало: хотя замысел и изначальная схема целиком принадлежали Хуа Чэну, Хэ Сюань здорово помог довести магическое построение до ума. И, кажется, не только за списанные проценты, хотя не признавался.
— …хотя вот чертишь ты неплохо, — закончил Хуа Чэн. — Новый портал работает почти без перебоев.
Зря он это сказал. Накаркал.
— Хуа Чэн! — заорал Янь Чиу, который орал всегда, даже после того, как духовная связь между мирами тоже стала работать бесперебойно. — Что за хрень ты мне впарил?
— О, как раз хотел с тобой связаться. Это флейта из костей духовной птицы богини Сиванму.
— Врешь ты все! Она даже не дудит!
— Ты правда тренировался?
— Ну еще бы!
Хуа Чэн представил, как Янь Чиу старательно раздувает щеки и вытягивает губы, и усмехнулся.
Старания главе клана Зеленых Демонов было не занимать, а вот артистических талантов он был лишен напрочь. Только, увы, влюбился в уточненную без меры девицу.
Расколотив третий гуцинь за десять дней, Янь Чиу перешел на духовые, но и тут не преуспел.
— Может, тебе просто взять барабан? — предложил Хуа Чэн из честной жалости. — У меня есть хороший, из шкуры древнего таоте.
— Ты издеваешься? — протянул Янь Чиу уныло.
— Ну ладно, могу тебе учителя прислать. У меня тут шлялся один некромант, из свежих покойников. Дудит он хорошо.
— Высылай срочно!
— Вышлю, как проспится. А ты срочно отправляй небесные персики.
— Пять ящиков хватит?
— Ладно. И три саженца. Ладно, бывай, у меня тут другой разговор. — Хуа Чэн переключился на параллельный канал связи.
Дунфан Цинцан не орал, но был по-своему не менее драматичен.
— Не всходит, — сообщил он с трагическим надрывом.
— Куда ты торопишься? Всего девяносто лет прошло. Думаешь, духовная орхидея так быстро взойдет?
— Вдруг она умерла совсем…
— Вряд ли. — Хуа Чэн хотел прибавить, что цветы вообще довольно живучие твари, но Дунфан Цинцан считал любые упоминания цветов, если их не сопровождала куча возвышенных эпитетов, оскорблением своей супруги и мог вспылить, а Хуа Чэну нужны были его портные.
В отличие от вечно взъерошенного и неприбранного Янь Чиу, Дунфан Цинцан одевался неплохо. Можно даже сказать, изысканно. Старомодно, конечно, — но вдруг его высочество предпочитает легкий налет старомодности, а личные вкусы Хуа Чэна сочтет слишком варварскими?
— Ты же Собиратель Цветов, — сказал Дунфан Цинцан печально.
Кажется, из-за прозвища он и впрямь считал Хуа Чэна безумным фанатиком садоводства. И это он еще не знал про подпольное разведение персиков бессмертия.
Но зато Дунфан Цинцан не возмущался, если среди ночи уточнить у него про покрой рукавов. Все равно по ночам он не спал, а грустно обнимался с цветочным горшком и ждал, когда выпадет роса, чтобы начать ее собирать.
— Ладно, пришлю я тебе удобрения, — сказал Хуа Чэн жизнерадостно.
— Они правда так хороши, как ты описываешь?
— Из владений здешней Повелительницы Дождя. Вон Владыка Иньюань не жалуется.
— Небожители, — фыркнул Дунфан Цинцан. — Что они понимают!
— У Владыки жена — лотос. Думаю, от твоей орхидеи она не сильно отличается.
— Да как ты смеешь сравнивать мою супругу с каким-то жалким лотосом! — возмутился Дунфан Цинцан, но Хуа Чэн уже отключился.
И вовремя: Хэ Сюань как раз собирался опрокинуть себе в горло сразу целый чайник почти бесценного улуна, который утащил со стола старикана Тяньци. В последний момент Хуа Чэн успел подменить чай на дешевую бурду «Замогильные слезы» из забегаловки для гуев.
— Опять этот, из Лунного Племени? — спросил Хэ Сюань задумчиво. — Опять сидит с цветочным горшком?
— Я обещал ему качественные удобрения, надо бы прислать. Возьму у Юйши Хуан… — Хуа Чэн зевнул.
— Качественные!.. — фыркнул Хэ Сюань. — Простой навоз.
— Я ж говорю, нет у тебя предпринимательской жилки.
— Ты ему сочувствуешь. Ты стал сентиментален, Кровавый Дождь.
— Селедке не понять искреннего сердца. По крайней мере, наш приятель достаточно терпелив, чтобы ждать. — Хуа Чэн наконец сел и закинул ноги на стол.
— Я тоже терпелив, — буркнул Хэ Сюань. — Я даже третьего дня на банкете не подменил Ши Уду императорского сазана на рыбу фугу.
— Ши Уду шлялся по морям подольше тебя — думаешь, он не заметит?
— Потому и не подменил.
— Неудачная попытка номер пятьдесят четыре, — подытожил Хуа Чэн.
Повеяло чужеродной ци, как всегда при открытии портала, и в зал ввалился предводитель асуров Лохоу Цзиду, странно раскрасневшийся и, как всегда, скверно причесанный — по старой армейской привычке он часто зализывал волосы в пучок, не пытаясь скрыть нелепой лопоухости.
— Вот, явилась еще одна неудачная попытка, — ухмыльнулся Хуа Чэн.
— Заткнись, Кровавый Дождь. Просто налей уже.
— Шип Дракона? Или Алую Сливу?
— Да хоть рисовой водки, — Лохоу Цзиду устало махнул рукой и тоже рухнул на лавку. — Главное, покрепче.
— Что не убил-то? — спросил Хэ Сюань со странным для селедки сочувствием.
— Да Владыка Бай теперь совсем лишился сил. Что ж, полководцу асуров убивать беспомощное существо? Сам себя опозорю.
— Ну, убей, когда прокачается, — Хуа Чэн щелкнул пальцами, призывая из погребов кувшин. — Лет через двести точно прокачается: слишком хитрый подонок, не будет он смиренно наказание отбывать.
Лохоу Цзиду отпил, вздохнул, потряс головой:
— Запиши на мой счет.
— Ладно уж, — усмехнулся Хуа Чэн.
— Учти, кредиты здесь грабительские, — буркнул Хэ Сюань, но Лохоу Цзиду уже исчез, махнув кувшином на прощание.
— Что ж поделать, корма для домашних животных постоянно дорожают, — сказал Хуа Чэн нежным голосом и лихо отпрыгнул, чтобы не попасть под небольшой соленый ливень с ароматным душком тухлой рыбы.
— Не ссорьтесь, дети мои. — Тяньци пробудился, как всегда неожиданно. Только что мирно дремал, подложив под голову пурпурный плащ — и вот уже сел, потянулся и послал по привычке пару молний в потолок.
Из уважения к дряхлости Изначального Демона Хуа Чэн промолчал насчет потолка, тем более что лепнину не задело.
— Что вы знаете об ожидании? — сказал Тяньци задумчиво. — Сколько ты там ждешь, Цветочек? Ну, каких-то там лет семьсот, восемьсот… Когда там твой принц окаменел?
— Его высочество жив!
— А я вроде видел статую?
— Одну. Статую, — протянул Хэ Сюань ехидно, — в единственном числе, хе-хе…
Что-то забулькало у него в жабрах.
— Это дань восхищения красотою его высочества, — проговорил Хуа Чэн.
— Это так жестоко, — вздохнул Тяньци. — Моя несчастная Юэми миллионы лет заключена в камень, а ты добровольно возишься с этими мерзкими холодными статуями. — Он отхлебнул из чарки и скривился. — Экое у тебя мерзкое вино!
— Это чай. Ты же пятьсот лет как бросил пить.
— Эх, точно. Слушай, может, слепишь мне маленькую копию образа Юэми? Слишком много дел теперь по службе — некогда ее навещать. А так я мог бы всегда носить ее у сердца.
Миллиону лет ожидания Хуа Чэн мог бы слегка посочувствовать, но он планировал купить еще один меч для коллекции его высочества. А городу были срочно нужны еще одно ателье и конюшня для недавно вырытых из кургана коней-скелетов. В будущем, глядишь, и ипподром.
— Пять Аметистов Бездны, — сказал Хуа Чэн.
— Ты совсем обнаглел, — прошептал Хэ Сюань даже с некоторым восхищением.
— Он демон, рожденный изначальным хаосом, — прошипел Хуа Чэн в ответ. — У кого еще добудешь качественные артефакты!
Тяньци тяжело вздохнул: — Я подумаю, — но было видно, что он скоро сломается и согласится.
Хуа Чэн, присев на край стола, стал мысленно проверять, все ли готово к открытию «Омутов» (гули непривередливы и, как правило, бедны, а вот привлечь богатеньких драконов было бы неплохо!), но думалось ему как-то скверно: все отвлекали мысли о том, что маленькую статуэтку и впрямь неплохо носить у сердца, даже если оно не бьется.
— Я одно не понял, на кой тебе эти персики из небесных садов параллельной вселенной? — Хэ Сюань снова расселся поудобнее и выпустил из рукава щупальце, чтобы сгрести с соседнего стола забытый баоцзы. — Дополнительное бессмертие тебе не нужно.
— Продам Гиблой Луне.
— А Гиблой Луне на кой персики?
— Сварит эликсир. Он недавно новую алхимическую печь купил. Как невеста на свадьбе бросила, так он опять ударился в интриги и эксперименты.
— Так свадьба была фиктивная, — удивился Хэ Сюань. — Ничего личного. Гиблая Луна — разумный демон, не то что некоторые с любовями…
— Все равно ему обидно. Будет теперь прививать персикам вредоносную темную ци.
— Отрава для небожителей? — оживился Хэ Сюань. — Клянусь кистью Цюй Юаня, славная мысль!
Хуа Чэн хотел было пошутить про попытку номер пятьдесят пять, но тут оглушительно заорал Лао Гуань:
— Господин градоначальник! У нас тут катастрофа! Специи пропали!
— Сейчас, — проворчал Хуа Чэн. Он на всякий случай увеличил каблуки сапог на полцуня и сказал через плечо: — Черновод, погоди тут, пока я развею пару идиотов с кухни. Надо посоветоваться насчет портала. Его бы слегка перенаправить и связаться с Владычицей Духов Люин — куплю у нее семена ее хваленого ириса.
— Садоводство заразно, да? Мне некогда. Мне нужно читать.
— Корм для гуппи подорожал на двадцать процентов, — ухмыльнулся Хуа Чэн, поправляя ожерелье, и вышел из зала размашистым шагом градоначальника под аккомпанемент яростных булькающих звуков.
Что делать с ирисами, он пока не придумал, но охотники до новинок всегда находились быстро.
И, в любом случае, представлять белоснежное одеяние его высочества на фоне сине-фиолетового ковра благоуханных небесных цветов было так радостно, что грядущие хлопоты рабочего дня не могли поколебать этой радости.
А успешно вести дела любовь ему никогда не мешала. Не то что некоторым.