Work Text:
Из окна Алва наблюдал за Диком, неподвижно сидящим на заднем дворе. Лекари рекомендовали прогулки, солнечный свет, больше свежего воздуха, что, по их мнению, могло способствовать улучшению состояния недавного заключенного Багерлее. Ричард не сопротивлялся, не спорил, позволял слугам покорно выводить себя, чтобы отсидеть снаружи положенное время и вернуться в свою комнату, едва это станет возможно.
Он даже двигался по-другому: как тяжело больной или глубокий старик, еле переставляя ногами, склонив голову, казалось, вот-вот он остановится, опустится на землю и больше не встанет. Алва знал, что дело было не в физических повреждениях, из Багерлее редко выходили здоровыми и полными сил, но с момента, когда Дика достали из камеры, прошло достаточно времени, чтобы большая часть ран зажила.
Рокэ помотал головой — то, что он увидел в тот день, когда нашел своего бывшего оруженосца, он предпочел бы забыть навсегда. Грязная темная камера, смрад нечистот, человек, покрытый вперемешку грязью и засохшей кровью так, что Алва смог опознать несчастного, только подойдя на расстояние шага. Ричард Окделл, один из заговорщиков, дорого заплатил за то, что пытался спасти своего монсеньора.
Дом на улице Мимоз погрузился в жуткую, почти мертвую тишину — слуги говорили шепотом, лекари кружили вокруг бессознательного Дика, вполголоса гудели, как встревоженный пчелиный рой, а Рокэ просто смотрел на изломанное, измученное тело и жалел, что Альдо Ракан уже мертв.
Он бы убил его еще раз. И еще.
Лекари остерегались давать какие-либо обещания: переломанные кости, вывихнутые пальцы с выдернутыми ногтями, ожоги, спина, напоминающая одно большое кровавое месиво, и «внутренние повреждения, монсеньор». Никто не произносил этого вслух, но всем было понятно, каково происхождение тех самых повреждений. Первые разы, едва Дикон пришел в сознание, он бился в руках лекарей и не давал им дотронуться до себя, так что его приходилось удерживать силой, чтобы обработать раны и сменить повязки.
— Пойдемте в дом, дор Рикардо, я как раз испекла ваших любимых булочек, — донесся до Алвы голос Кончиты.
Слуги, конечно, ни о чем не спрашивали, но Рокэ сомневался, что в доме остался хоть один человек, кто не знал, что пришлось вынести Дику за участие в заговоре. История с отравлением, после которой кэналлийцы готовы были самолично растерзать предателя, уже не имела никакого значения, за все, что тогда произошло, Ричард заплатил сполна.
Дик коротко мотнул головой, и Кончита молча удалилась. С момента вызволения из Багерлее он не произнес ни слова, и здесь лекари бессильно разводили руками: шок, монсеньор, молодой человек перенес слишком много всего, остается только ждать. И Алва ждал. Перед глазами до сих пор стояла одна из ночей, когда Ричарду впервые приснился кошмар.
Громкий животный вой Рокэ услышал в своем кабинете и, бросив бумаги, выбежал в коридор. Выражение «кровь стынет в жилах» он всегда считал выдумкой поэтов, но от звуков, которые раздавались из комнаты Дика, Алва почувствовал, как дрожь прокатилась по спине. Окделл бился на кровати и не кричал, а стонал, выл, как смертельно раненый зверь, но, когда Алва насилу растолкал его, Ричард скатился с кровати и забился в угол, опустив глаза в пол. Плечи его сотрясались, руки дрожали, и Рокэ не решился трогать его, лишь позвал лекарей, предложивших успокоительные тинктуры.
Придд, с которым Алва имел удовольствие разговаривать через несколько дней после спасения Ричарда, был невозмутим и холоден, стоял прямо, будто палку проглотил, и даже дышал еле заметно — один в один безразличная каменная статуя.
— Вам не кажется, что оставлять Окделла в руках Ракана было неразумно, герцог Придд?
Валентин взглянул на него ничего не выражающими глазами, разлепил тонкие губы:
— У нас не было времени спасать всех причастных. В приоритете была ваша жизнь, господин Первый маршал. Все остальное… сопутствующий ущерб.
Наверное, только милостью Леворукого и всех его кошек Алва не вызвал его прямо там же. Чистый, опрятный, безукоризненно вежливый Валентин был по-своему прав, ызарги его задери: жизнь герцога, пусть и Повелителя, стоит куда меньше жизни Первого маршала. Окделл, спланировавший заговор, оговоривший Алву на суде, учел почти все — нашел верных людей, рассчитал пути отхода, с невероятной для него дотошностью подготовил рискованную операцию и прокололся лишь в одном: Спрут сдал его Ракану, обеспечив прикрытие самому себе. Пока Альдо, захлебываясь яростью, разбирался с предателем, ничто не помешало Валентину вытащить Алву на волю и скрыться безнаказанным.
И теперь Придд, живой и здоровый, вышел из этой истории победителем, а сломанный и униженный Ричард Окделл не засыпает без света, не произносит ни слова и кричит по ночам. В тот день Рокэ выпустил его и ни словом, ни жестом не выдал себя, безукоризненно вежливым тоном распрощавшись с Валентином. Придд заплатит по счетам — позже, когда Алва разберется с другими проблемами.
В дверь постучали, Алва отвернулся от окна, вырываясь из собственных невеселых мыслей.
— Принес?
Хуан кивнул, протягивая небольшой сверток ткани, в котором что-то попискивало.
— Я уверен, что дору Рикардо понравится, монсеньор.
К Дику Рокэ спустился сам, без труда удерживая щенка в руках. Окделл даже не повернул головы, продолжая без интереса смотреть куда-то вперед.
— Дик, я принес тебе кое-кого, — тихо сказал Алва и, присев, осторожно положил щенка на чужие колени.
Ричард недоуменно перевел взгляд, будто только заметив и Рокэ, и шебутного зверька. Щенок завозился, пытаясь встать на лапки, и немедленно прикусил руку Дика. Пальцы неуверенно легли на спину, погладили короткую шерстку.
— Это девочка. Я уверен, что вы поладите.
Дик никак не отреагировал на слова Алвы, даже не кивнул, только продолжал, словно заведенный, гладить спинку щенка. Рокэ молча встал. Он не ждал чудес, не предполагал, что Дикон, как в сказках, немедленно бросится к нему на шею и улыбнется совсем как раньше, как в какой-то другой прошлой жизни, где не было ни отравления, ни суда, ни темной камеры Багерлее. Щенок пищал и барахтался на коленях Дика, а тот, отвернувшись, продолжал размеренно перебирать мягкую шерсть, невидяще глядя в сторону.
Со стороны казалось, будто ничего и не поменялось. Дик по-прежнему молчал, но стал проводить на улице больше времени. Дайта*, подаренная Алвой, всюду сопровождала Окделла и с удовольствием носилась во дворе, пока Дик сидел, наблюдая за ней. Даже спать она повадилась у него в постели, и недовольные шепотки лекарей Алва пресек: раны затягивались, заражение Дику уже не грозило, а если спящий рядом щенок помогает чувствовать себя лучше, Алва готов был подарить ему еще десять таких.
Он не знал, была ли в этом заслуга дайты, но ночные крики прекратились.
Больше всего на свете Алве хотелось бросить все дела и увезти Ричарда подальше из Олларии, лучше бы в Кэналлоа, показать ему белый замок на скалах и ласковое синее море, чтобы там под знойным солнцем и горячим ветром по капле уходило то, что все еще терзало Дика изнутри. Но он медлил: столица требовала внимания, покойный Ракан наворотил дел, сломал или изгадил все, до чего мог дотянуться, и планы Алвы так и оставались только планами.
Дик не смотрел на него, даже когда Рокэ обращался к нему, в лучшем случае скользил взглядом мимо или глядел как-то сквозь, будто пребывал в каком-то своем мире. Алва не пытался ни растормошить его, ни поговорить по душам. Он слишком хорошо знал, какой отпечаток оставляет Багерлее, и просто ждал. Если Дик не наложит на себя руки, рано или поздно его прорвет, и он придет сам. По ночам Алва долго вертелся в постели, не мог заснуть и прокручивал в голове, могло ли все пойти по-другому. Когда он отправлял Ричарда к Ракану, он и представить не мог, как все повернется, и те страдания, которые перенес Дик, косвенно считал своей виной.
В один из вечеров он просматривал бумаги в кабинете, когда дверь отворилась: на пороге стоял Дик, а у его ног вертелась вездесущая дайта. Алва смотрел на своего бывшего оруженосца — тот выглядел куда лучше и окреп достаточно, чтобы лекари прекратили регулярные осмотры, но глаза его оставались пустыми и мертвыми.
— Ты ко мне, Дикон? Проходи, садись.
Рокэ говорил медленно и тихо, как с недоверчивым осторожным зверем, который отслеживает каждое движение человека и в любой момент готов вцепиться в горло или убежать. Ричард постоял еще немного, но потом все же двинулся вперед, но не сел, а остановился у стола, сбоку от Рокэ. Дайта заинтересовалась львиной шкурой и, разлегшись, принялась грызть мех.
Алва глянул на пальцы Дикона, вцепившиеся в столешницу, но внутренний голос подсказывал молчать. Вся поза Дика выдавала неимоверное напряжение, он застыл прямо, нахмуренный, губы сжались в линию. Рокэ отложил бумаги в сторону, перевел взгляд на щенка, вздохнул еле слышно — со шкурой, наверное, потом придется попрощаться.
— Несносная девчонка, я понимаю, конечно, что ты теперь компаньонка герцога Окделла…
— Лита, — сдавленно выдохнули рядом.
Алва медленно поднял голову, боясь, что ему показалось.
— Лита, — повторил Окделл. Голос у него был каркающий, связки с трудом смыкались. — Я назвал ее Литой.
Дик с явным усилием оторвал ладонь от стола, подвинул ее ближе, едва касаясь чужой руки кончиками пальцев.
— Она очень умная, — слова давались ему с трудом. — Быстро… учится. По утрам кусает меня за нос. Помогает мне заснуть, когда…
Голос его сорвался. Алва взглянул на Дика — из-под прикрытых глаз текли слезы.
— Мне до сих пор снится камера. Я знал, что никто не придет и не спасет меня, сколько бы я ни молился. А еще стены… камни впитали в себя крики всех, кто когда-либо был в Багерлее. По ночам камни плакали, и мне казалось, что я схожу с ума.
Рокэ осторожно положил свои пальцы поверх ладони Дика, легко погладил.
— Я пришел за тобой.
— Да, — Дик открыл глаза, посмотрел прямо на него, впервые за долгие дни не отводя взгляда. — Только было слишком поздно. Я готов был вынести все, любые мучения, только молился, лишь бы они… лишь бы они не…
— Прости, — еле слышно выдохнул Алва.
Слова царапали внутри, бередили незажившие раны. Окделл не обвинял его, но озвучил все то, о чем постоянно думал сам Рокэ — всей силы и умений Первого маршала не хватило для того, чтобы прийти на помощь вовремя. Пролитого не соберешь, можно сколько угодно жалеть о случившемся, но прошлого не исправишь, не сотрешь из памяти, разве что с годами воспоминания о произошедшем слегка потускнеют. Пережитое насилие не забыть, не отмахнуться от него, как от назойливой мухи, и отпечаток этого навсегда останется с Окделлом.
— Мне не страшно, когда ты прикасаешься. Должно быть страшно, но почему-то нет, — прошептал Дик. — Как будто из всех я могу доверять только тебе.
Шуршание и довольное пыхтение в стороне явно подсказывало, что Лита с удовольствием продолжает грызть шкуру, но Алве было наплевать, даже если вместе со шкурой она потом сгрызет стол и все документы на нем.
— Я заберу тебя в Алвасете, — бездумно произнес Рокэ. — Камни там будут не в пример счастливее тюремных. Как только я закончу дела в столице, мы уедем. Ты ведь хочешь увидеть море?
Дик опустил голову, слабая улыбка осветила его лицо. Алва смотрел на него и думал, что готов прямо сейчас пойти в Закат, лишь бы Окделл не переставал улыбаться. Желание обнять его становилось нестерпимым, но он запретил себе торопиться.
— А Лита?
Рокэ фыркнул — он и не думал, что Окделл расстанется с любимицей.
— Неужели ты рассчитывал, что мы оставим ее здесь? В Алвасете есть несколько старых ковров, которые так и ждут, чтобы их погрызли…
Алва осторожно гладил чужие пальцы, которые постепенно расслаблялись под его прикосновениями, и чувствовал, как уходит из тела невероятное напряжение последних недель, когда он даже не знал, выживет Дик или нет, заговорит ли, взглянет ли на него снова. Рокэ еле слышно вздохнул — в груди наконец перестало болеть, он чувствовал себя моряком, пережившим кораблекрушение, который спасся на хлипком плоту и наконец ступил на твердую землю.
Судьба сводила их раз за разом, даже если они думали бежать от нее и занимали разные стороны баррикад. И Алва, обводя пальцами запястье Дика, поклялся себе, что не совершит прежней ошибки.
Следующую бурю, когда она случится, они переживут вдвоем.