Archive of Our Own

- Ой… - только и смогла восторженно выдохнуть Аня, когда примчалась открыть дверь на долгожданный звонок папы и увидела, кто стоит рядом с ним на пороге их квартиры. – Ой, пап…
Если родители дарят ей что-нибудь совместно, то это бывает хорошим и подходящим, но редко когда неожиданным – потому что деньги выделяет папа, а выбирает чаще всего мама; кроме того, такие подарки всегда приурочены ко дню рождения и другим праздникам, так что на них уже рассчитываешь. Но в тех случаях, когда папа дарит сам, от себя – то это оказывается что-то сверхъестественное, небывалое, такое, что туманно обещают «когда-нибудь, как появится возможность, финансы, время»… поэтому и не угадаешь, когда этого ждать хотя бы примерно – и вдруг вот оно, такое, что слово «сюрприз» выглядит мелким и невыразительным.
Папа расплылся в довольной улыбке.
- Ну, ты же давно мечтала… Я не хотел тебе ничего обещать заранее, потому что не знал, когда мне удастся. Но теперь он твой. Держи!
И папа торжественно вручил ей ременную петлю, которой заканчивалась цепь, пристегнутая к строгому ошейнику на шее его подарка.
- А как его зовут? – спросила Аня, жадно рассматривая того, кто теперь будет ее собственным.
- Клаус – это если сокращенно. А полностью – Айзен Клаус Хайнц фон дем Эбербах. Он из ФРГ, вырос в замке, и у него куча знаменитых предков, которые побеждали повсюду, где только не появлялись – включая Африку.
То, что «айзен» по-немецки – «железный», Аня знала. Клаусу это очень подходило – он и правда был такой… мощный, крепкий, весь какой-то несгибаемый… сразу видно, что не из тех, кто целыми днями валяется на диванах, а настоящий, служебный – охранник, сторож и всякое такое. Крупный, высокий, подтянутый, ни капли жира, и с внушительными мышцами – неудивительно, что для него понадобился строгий ошейник и цепь вместо обычного кожаного поводка. Он пристально, даже чуть настороженно смотрел на нее и на вышедшую из кухни маму из-под густых черных лохм, свисающих над глазами. Глаза были редкого цвета – серо-зеленые.
Да, Клаус был совершенно потрясающий, только… только она ждала, что если папа кого-нибудь ей привезет, то это все же будет кто-то попроще. Помягче. Не такой… служебный.
Мама, наверное, думала о том же, потому что, оглядев Клауса, спросила озабоченно:
- Мишенька, а мы с ним справимся?
- Ну что ты, Люсенька, не волнуйся, никаких проблем в этом смысле не будет. Он же умница, соображает, что с ним случилось и куда он попал. Верно?
Папа протянул руку и потрепал Клауса по голове. Клаус так напрягся, как будто сейчас оскалится и зарычит – но ничего такого не сделал. Приучен к дисциплине. Кроме того, всем известно, что главный источник послушания – не поводки и ошейники, а… то, что внутри.
- А он понимает только по-немецки? – спохватилась Аня. Если понадобится, она, конечно, выучит все необходимые команды, но это все-таки будет не то. С ним же хочется разговаривать…
- Нет, и по-русски тоже. А еще по-английски, по-французски и на некоторых других языках, - успокоил ее папа. – Он у нас прямо полиглот. Я же говорю – умница. Клаус, давай-ка поздоровайся со своей хозяйкой.
Клаус развернулся – уже к ней одной, и Аня, замирая, посмотрела ему в глаза – в них не было заметно ни испуга, ни злости, ни даже особого интереса. Но это ничего, он же только приехал… со временем привыкнет к ним ко всем, а потом и привяжется. Так всегда бывает!
- Клаус, ты теперь мой, будешь жить у нас в доме, - сказала Аня ему серьезно. - Не бойся, мы будем о тебе заботиться, будем… - Она хотела сказать «любить», но почему-то в последний момент удержалась – еще рано говорить про это. И погладить его, как папа, тоже не решилась. - …Очень по-доброму к тебе относиться. Тебе у нас понравится, вот увидишь!
Только сейчас она обратила внимание на то, какой Клаус грязный и взъерошенный – то, что называется «помятый». Папа, само собой, понял, о чем она думает, по выражению ее лица – он всегда распознает такие вещи – и сказал:
- Ты уж извини, что он прибыл в таком неподарочном виде – я очень спешил поскорее привезти его в Москву, а он вдобавок ухитрился вырваться и удрать от меня по дороге в аэропорт, так что мне пришлось за ним погоняться; еле поймал…
- Да что ты, пап, ничего… это совсем неважно, правда! Он просто замечательный! Спасибо-преспасибо!
- Ладно, сейчас я пойду его мыть, а вы с мамой пока приготовьте ему что поесть и где устроиться.
Место для Клауса выделили в холле – туда хоть и выходят двери всех комнат, но свободного пространства много, и, если передвинуть тумбу с цветочной вазой, как раз получается незанятый угол, достаточный по длине, чтобы Клаус мог вытянуться во весь свой немалый рост. Они с мамой расстелили там вытащенный с антресолей матрац от старой кушетки, накрыли его простыней и на всякий случай добавили одеяло – а то вдруг Клаусу будет холодно с непривычки, после жизни в Европе.
Когда папа наконец привел его, уже отмытого, из ванной, оказалось, что вытереть-то он Клауса вытер, но причесывать не стал – хотя что тут странного, у папы даже расчески нет. Так что Аня достала свою и приступила к этому сама.
- Клаус, место! Сядь! – отдала она ему свой первый приказ, уже потихоньку начиная ощущать себя полноценной хозяйкой. Он молча опустился на матрац – вот это да, сразу ее послушался!
Нужно будет завести ему отдельную расческу, подумала Аня, заходя к нему с другой стороны – и тут заметила синяки у него на боку и на животе. Ударился обо что-то, когда попробовал убежать, и папа его ловил?
- Пап, смотри, что с ним! Надо его полечить…
Но папа лишь отмахнулся.
- Ничего страшного, и так все пройдет. Как говорится, заживет как на собаке.
- Давай хотя бы дадим ему что-то, от чего будет меньше болеть. Ему можно анальгин?
- Можно, только он откажется.
- А мы засунем таблетку во что-нибудь вкусное – например, в кусок колбасы…
- Лучше в жареную картошку. Он ее обожает.
Клаус не был похож на любителей жареной картошки и прочей еды, от которой толстеют. Конечно, он привык много двигаться, бегать – и ей как хозяйке предстоит всем этим с ним заниматься, чтобы он сохранял такую же отличную форму. Повезло, что тренировочная площадка сравнительно близко от дома. Сейчас лето, каникулы, она сможет водить его туда хоть каждый день. А вот когда начнется школа… придется после уроков, с утра никак не успеть. Ну, и по выходным, естественно.
Принесенную ею таблетку анальгина Клаус проглотил без возражений и так же безропотно пошел вслед за ней на кухню.
Аня беспокоилась, станет ли Клаус есть – все-таки он впервые в их доме, может им не доверять; и он ведь раньше питался одними заграничными продуктами, да еще жил в капиталистической стране…
Но Клаус не стал привередничать и съел все, что ему предложили. Делал он это очень аккуратно – не чавкая, не роняя ни крошки – хотя явно был голодным. Как здорово, что он такой неприхотливый и воспитанный – значит, с ним не будет сложностей. Мама так и сказала с довольным видом; кажется, она немножко успокоилась насчет «как мы с ним справимся». Ну, а Аня с самого начала в этом не сомневалась: папа ни за что на свете не выбрал бы такого, от кого хлопот будет больше, чем радости, и уж тем более – такого, кто может быть опасным для них – злым, агрессивным, кто может не подчиниться или даже наброситься. Раз это папин подарок, то он безопасный.
После того, как Клаус наелся досыта, его пустили свободно побродить по всей квартире, чтобы он осмотрел свое новое жилище.
Если он родился и вырос в замке, то квартира, даже такая просторная, трехкомнатная, должна казаться ему тесной. Попозже, когда он немного обживется у них, надо будет обязательно свозить его на дачу. Там ему будет лучше.
Когда Клаус, обойдя и обследовав все комнаты, лег на свой матрац, Аня наконец-то набралась храбрости погладить его – осторожно, готовая в любой момент отдернуть руку, коснулась ладонью его твердой мускулистой спины, медленно провела по ней, и еще раз. Спина у нее под пальцами была как каменная – Клаус никак не откликался на то, что его гладят, просто терпел и ждал, когда она прекратит и отстанет от него. Это потому, что он пока еще не привык к ней, утешила себя Аня – они ведь только что познакомились.
Ее так и подмывало прямо сейчас опять надеть на него ошейник и вывести во двор, пойти с ним гулять – чтобы окончательно почувствовать себя его хозяйкой; и пускай все видят, кто у нее теперь есть! Но она же не была какой-нибудь эгоистичной малолетней капризулей, не отличающей живого существа от пластмассовой игрушки, и прекрасно понимала, что надо дать ему отдохнуть после путешествия из другой страны и вселения в новый дом. Ничего, у них впереди еще масса времени!
Поэтому Аня устроилась с книжкой на своей кровати – и убедилась, что место для Клауса они подобрали идеально: с ее кровати он, когда лежал на матраце, был виден почти целиком. Она честно старалась читать, но стоило одолеть полстраницы, как глаза сами собой отрывались от книжки, чтобы проверить, как там поживает Клаус. Не исчез ли так же внезапно, как появился у них… у нее.
Он не обращал на Аню ни малейшего внимания – а сейчас вообще спал, повернувшись к ней спиной – но и этого хватало для счастья.
Она будет очень-очень стараться, чтобы Клаусу у них было хорошо!

* * *

На следующее утро они отправились с Клаусом на прогулку. Для первого раза – вместе с папой, но он пообещал, что в дальнейшем она сможет гулять с Клаусом самостоятельно, но водить его должна непременно на строгом ошейнике, поскольку Клаус весит больше нее и на обычном ошейнике ей будет трудно его удержать.
Когда они пришли на тренировочную площадку, Аня ждала, что папа проинструктирует ее, как заниматься с Клаусом – ему же надо отдавать команды, что и как делать, а там столько разного оборудования, которое она до сих пор видела только издалека – но папа весело сказал:
- Да какие там инструкции – он все эти снаряды знает наизусть, лучше нас.
И правда, стоило отстегнуть цепь от ошейника, Клаус направился к ближайшему снаряду с такой уверенностью, будто всю жизнь тут тренировался. А ей оставалось только любоваться тем, как классно у него все получается, какой он быстрый, сильный и выносливый.
Потом на площадку пришла Маринка из их дома со своим Беном. Бена ей тоже привезли из-за границы, но не из Европы, а из США. Он был очень симпатичный – стройный, рыжий, веселый, и обожал любые игры с мячом. Ане он всегда нравился; но разве можно сравнить его с Клаусом!
- Пап, давай подведем их друг к другу – пусть они с Беном познакомятся?
- Нет, это ни к чему. Клаус необщительный.
- Они могут подраться? – О такой опасности Ане не приходило в голову задуматься; и как их растаскивать, если что?
- Это вряд ли, - засмеялся папа. – Бен с Клаусом связываться не рискнет – видит же, кто перед ним.
Папа оказался прав: Бен проявил к Клаусу вежливый, даже опасливый интерес, но Клаус только мельком глянул на него и продолжил заниматься своим делом.

* * *

Держать Клауса было на удивление легко. Мама не могла нахвалиться, какой он чистоплотный, тихий и уравновешенный. Он почти все время молчал, кроме тех случаев, если ему было что-нибудь нужно – но и тогда обходился минимумом звуков. Он даже спал бесшумно – безо всякого храпа и сопения; не ворочался, не ходил ночью по квартире…
Когда они смотрели что-нибудь по телевизору, то всегда звали Клауса с собой в гостиную, на диван – для уюта. Он садился, куда ему указывали, но вскоре все равно перебирался на пол. Ане было жаль, что он так упорно уклоняется от их общества, но ладно уж, пускай сидит там, где ему удобнее. На фильмах и всяких развлекательных передачах он дремал, зато новости, казалось, интересовали его сильнее, чем их с мамой вместе взятых.
Плохо было, что Клаус не только избегал сидеть с ними на диване – он и в целом был неласковый. Когда его гладили, весь напрягался – точь-в-точь как в первый день, никакой разницы – и, потерпев минуту-другую, столько, сколько требовала дисциплинированность, отстранялся. Если пытаешься его потормошить, пообнимать – то же самое. «Хуже, чем игрушечный», - иногда думала Аня, если очень уж досадовала на его необщительность, хотя тут же ругала себя за эти несправедливые мысли; он ведь служебный, ему и положено быть таким… суровым и неподатливым.
Зато гулять с ним было замечательно. Аня блаженно таяла от гордости, ведя Клауса по бульвару и ловя направленные на него восхищенные, а то и завистливые взгляды. И с ним можно было никого не бояться. Нет, она и раньше не боялась, но одна мысль о том, что рядом с ней такой защитник…
Из-за цепи и строгого ошейника мало находилось жаждущих попросить разрешения погладить Клауса. Но если все же просили, то Аня всегда отказывала, в качестве объяснения сообщая чистую правду: «Он этого не любит». Нет, она не жадничала, ей вовсе не было жалко делиться Клаусом с теми, кто им восторгался на прогулках – пусть бы гладили… но надо учитывать и его желания. А Клаусу не нравилось, когда его трогают – даже они, хозяева.
Ему вообще у них не нравилось, если говорить откровенно. Но тут ничего не попишешь. И раз им не удается сделать так, чтобы он был доволен своей жизнью, то незачем еще дополнительно ее ухудшать, заставляя его выносить то, что противно.
А однажды Клаус ее спас.
Они переходили переулок, возвращаясь с бульвара; машин здесь не было ни одной, и Аня отпустила цепь Клауса на полную длину, на все два метра – и вдруг он рванулся так, что Аня улетела за ним как пушинка, чудом удержавшись на ногах, а не упав и проволокшись по асфальту на животе. Она только успела подумать, что от строгого ошейника никакой пользы, он ничем не отличается от обычного – и тут совсем рядом что-то рухнуло с грохотом и зазвенело, рассыпаясь. Аня шарахнулась в сторону, но это уже было излишним. Один из фонарей, которые в этом переулке были не на столбах, а висели над проезжей частью, сорвался с лопнувших проводов-растяжек и валялся в нескольких шагах от нее – там, где она шла за секунду до этого. Здоровенный, овальный, серебристый, как попавшая в аварию летающая тарелка… разлетевшиеся из него осколки стекла замерли в сантиметре от ее босоножек.
Аня постояла, тупо глядя на него, а потом спокойно сказала:
- Клаус, пойдем дальше.
Они вышли на тротуар, и Аня даже не ощущала страха, нисколько – а потом почему-то сделалось холодно и так невыносимо захотелось к кому-нибудь прижаться, что она даже забыла о том, до чего Клаус ненавидит всякие нежности – остановилась, обхватила его, вцепилась обеими руками… Он напрягся, как всегда, когда к нему прикасались, но на этот раз вырываться не стал и терпеливо стоял так до тех пор, пока она сама его не выпустила.
Говорить про все это маме Аня, конечно, и не подумала – зачем ее волновать лишний раз – но и врать не пришлось: когда мама встревоженно спросила, откуда у Клауса свежие царапины на горле, Аня честно ответила, что он чересчур сильно дернул за цепь.
Но папе, когда он вернулся с работы, она рассказала всю правду – пусть он знает, какой Клаус молодец. Ей постоянно мерещилось, что папа его недолюбливает, относится к Клаусу хуже, чем тот заслуживает своим поведением.
Может быть, это из-за того, что Клаус продолжал считать их чужими?

* * *

Да, в этом-то и было все дело. Клаус жил у них, но не приживался. Он не становился членом семьи, а только присутствовал в квартире. Никогда ни к кому не подходил, если специально не позовешь. Приходишь домой, а он не встречает. Принимать ласку так и не научился, не говоря уж о том, чтобы реагировать на нее как полагается, вместо того, чтобы отодвигаться при первой возможности.
Уже месяц прошел, даже больше. Неужели Клаус навсегда останется таким замкнутым и безразличным?
Вот и сейчас – они с мамой сидели на кухне, чистили яблоки для пирога, а Клаус наведался туда не в поисках их компании, а только затем, чтобы попить. Аня потянулась к нему, погладить хоть кончиками пальцев – она все еще не теряла надежды постепенно приучить его к рукам – но он ловким, едва заметным движением подался в сторону, уклоняясь от ее прикосновения. Напился и убрел назад в холл, на свое место.
Мама проводила Клауса грустным взглядом и покачала головой.
- Жаль. Папа так старался, хотел тебя порадовать, выбирал, а вышло вон как неудачно.
- Почему неудачно? – упрямо возразила Аня, хотя и так все было ясно.
- Ты же сама видишь, от него никакой эмоциональной отдачи.
- Что это означает? – В общих чертах Аня поняла смысл маминых слов, но нужно было выяснить точно – ей показалось, что мама Клауса критикует.
- Что мы к нему со всей душой, а он нам не отвечает на это никакими добрыми чувствами.
- Он не виноват, у него просто такой характер! – заступилась Аня за Клауса, потому что кто-то должен был за него заступиться; и потом, она же, как-никак, его хозяйка.
- Так я про это и говорю. Он по своему характеру не годится для жизни в нашей семье. Ему необходима работа, где он может применять свои силы и способности. С самого начала было видно, что он служебный, а не домашний.
Аня и сама это понимала – давно поняла; но как же страшно не хотелось признавать мамину правоту!
- Он хороший, - пробормотала она беспомощно.
Мама вздохнула.
- Я же не говорю, что плохой, - проговорила она мягко. - Но он хорош не для нас.

* * *

Через неделю это «не для нас» сбылось.
После ужина папа обвел их с мамой взглядом, означавшим важный разговор.
- Тут такая штука… нашелся прежний хозяин Клауса.
И папа все им рассказал: Клаус потерялся, когда вместе со своим хозяином-англичанином был в турпоездке по Западной Европе. Хозяин долго искал его, но в другой стране этим, естественно, заниматься гораздо сложнее и дольше – поэтому отыскал его только сейчас.
- Считаю, надо его отдать.
Мама с готовностью закивала, а у Ани внутри что-то мучительно съежилось и глухо заныло от тоски. Будет так, как решат родители, но от ее мнения тоже зависит хотя бы что-то.
Она же не предает Клауса, а совсем наоборот – соглашается, чтобы он вернулся к тому, кого действительно любит.
А что, если его прежний хозяин плохо с ним обращался, был к нему жестоким, и Клаус не потерялся, а сам сбежал от него? Разве в таком случае можно его отдавать?
Она уцепилась за это как за последнюю соломинку, но соломинки никогда ничему не помогают.
- Пап, а ты точно знаешь, что этот англичанин был Клаусу хорошим хозяином? Лучшим, чем мы?
- Конечно, знаю – мы с ним долго разговаривали, все обсудили. Они давно вместе и очень привязаны друг к другу. Так что с нашей стороны это будет самое справедливое – возвратить ему Клауса. Ну, не за бесплатно, разумеется – он дает солидную сумму в валюте; купим вам с мамой по новой шубке к зиме.
Зачем ей эта шубка… Но папа прав – Клаус достоин справедливого отношения.
Неизвестно, когда организуется это возвращение Клауса бывшему хозяину. Может, он еще хоть сколько-нибудь у них поживет?
Но оказалось, что папа уже обо всем условился с тем человеком.
- Он приедет за Клаусом завтра. Его зовут мистер Ред Глория.

* * *

Мистер Ред Глория выглядел как заграничный эстрадный певец или как сказочная принцесса-баскетболистка, заколдованная в принца – реальные современные принцы, которых показывают по телевизору в новостях, такими не бывают. С неправдоподобно красивым для мужчины лицом, окруженным облаком кукольно-желтых кудряшек до пояса, в цветастой рубахе, смахивающей на женскую блузку, и таких узких штанах, что его длиннющие ноги казались еще длиннее, хотя куда уж дальше.
Вот он – тот, для кого хорош Клаус. Его предыдущий хозяин. Нет, не предыдущий – а единственный настоящий.
Когда он вошел в квартиру, Клаус был в гостиной; он, как обычно, вскинул голову на звук открывшейся двери, проверяя – и, если бы это был любой из их семьи, тем бы и ограничился. Но, увидев мистера Реда Глория, Клаус встал и безо всякой команды двинулся к нему – не ринулся, не побежал, но шел так, словно снесет любую преграду у себя на пути – пока не уперся в своего хозяина. Мистер Ред Глория крепко обнял его, и Клаус все так же молча ткнулся лбом ему в плечо и застыл – а мистер Ред Глория что-то нашептывал ему на ухо, поглаживая по спине дрожащими пальцами, и Клаус не только не пытался отдернуться, а, наоборот, прижимался к нему все теснее...
Аня не сводила с них глаз и понимала, что перестала быть хозяйкой Клауса. Да, наверное, и никогда ею не была.
А потом все они расположились в гостиной, и мистер Ред Глория, лучезарно улыбаясь, разговаривал с папой, который переводил для нее и мамы – они обе слишком плохо знали английский, чтобы понимать из беседы что-нибудь, кроме «я вам очень признателен» и «я очень рад».
Мистер Ред Глория что-то сказал и шлепнул на журнальный столик пачку тускло-зеленых иностранных денег – на верхней купюре была надпись «100 dollars». Та самая сумма в валюте, о которой упоминал папа. Смотреть на эти деньги Ане было неприятно и неловко, даже стыдно. Как будто она ради новой шубки…
Но они же не продают Клауса – это… вот, то, что переводит папа:
- Вознаграждение вам как нашедшим и возмещение всех ваших расходов на его содержание, которые, бесспорно, были велики.
- Мишенька, скажи ему, что Клаус у нас вел себя образцово и от него практически не было хлопот, - попросила мама. Она на пачку денег тоже не смотрела – но так, словно уже успела подсчитать их и перевести в рубли.
Папа повторил ее слова по-английски, и мистер Ред Глория заулыбался еще шире.
Клаус спокойно сидел рядом с ним – больше не прижимаясь к нему, но все равно с первого взгляда было очевидно, кто здесь его хозяин.
И затем они все как-то неожиданно очутились в прихожей – мистер Ред Глория засобирался уходить.
Погладить Клауса на прощание, хотя бы по спине, Аня не осмелилась – при его настоящем хозяине. Клаус и раньше-то не любил такие нежности, а теперь и подавно их не захочет. Она для него уже не существует – ему важен только тот, к кому он вернулся.
Дверь за ними захлопнулась. Провожать их до лифта Аня не пошла – зачем?
Надо будет убрать подстилку Клауса. И переставить цветочную тумбу.
- Ничего, первый блин всегда комом, - заметил папа ободряюще. – Хочешь, в следующий раз привезу тебе кого-нибудь более подходящего? Там, где я взял Клауса, были и другие, посимпатичнее – особенно один, светленький, общительный, еще совсем молодой, и детей очень любит…
Но Аня только помотала головой и выскочила на балкон посмотреть, как Клаус с мистером Ред Глория идут по двору к дожидающемуся их такси; даже и не скажешь, что это его хозяин – они как будто равные…

* * *

- Ну как, я надлежащим образом исполнил роль твоего хозяина?
- Тоже мне творческая задача… с этим кто угодно бы справился. И чем ты за меня заплатил?
Дориан лениво потянулся, поудобнее умащиваясь в самолетном кресле. Соседние места и впереди, и сзади пустовали, так что можно было беседовать без помех, не опасаясь чужих ушей.
- Не тревожься, ничем таким, что ты сам не согласился бы отдать в аналогичной ситуации… я имею в виду, в обмен на меня и мою свободу. Ничего, что нанесло бы ущерб интересам твоего драгоценного НАТО. Кое-какая лакомая информация о странах Восточного блока, еще не дошедшая до КГБ. Но пришлось попотеть, пока я отыскал и изъял то, что было нужно. Поэтому я и не сумел придти тебе на помощь пораньше.
Клаус кивнул; Дориан видел, что у его дорогого возлюбленного никаких претензий к нему нет. И так ясно, что Эроика сделал все что мог и торопился изо всех сил.
От «чипа благонравия» они избавились еще в аэропорту, и на это ушла большая часть времени, остававшегося до отлета – Дориан не хотел рисковать и задерживаться в Москве даже на несколько часов, поэтому взял билеты на самый ранний рейс в Бонн, на который они успевали – мало ли, вдруг этот не в меру чадолюбивый медведь возьмет и передумает, не желая лишать свою дочку приглянувшейся игрушки. Ради этой операции Клаус даже решился на неслыханную жертву, жесточайшее насилие над своими моральными принципами и представлениями о приличиях – заперся вдвоем с Дорианом в кабинке мужского туалета едва ли не на полчаса. Дориану никогда не доводилось извлекать такой чип, но его медицинских познаний и практических умений худо-бедно хватило на эту мелкую, но такую важную для Клауса операцию, превращающую домашнего любимца обратно в полноправного человека. Дориан его понимал – он бы и сам не захотел и лишней минуты находиться в этом состоянии насильственной покорности хозяевам.
Но вся эта жутковатая история, тянувшаяся так невыносимо долго для Дориана, наконец-то завершилась, причем безоговорочной победой: он возвратил своего возлюбленного целым и невредимым, и они вместе летят домой.
А что на лице Клауса не читается ни явного счастья, ни как минимум радости – так это же Клаус.
Ничего, сам Дориан поликует за них обоих. Он и вправду был абсолютно счастлив сейчас.
- Да здравствует торжество гуманизма! О дивный новый мир, где захваченного в плен врага не тащат на допрос в пыточный подвал, а дарят своему ребенку как домашнего любимца! В старину такое и вообразить было невозможно.
Какой же это все-таки великолепный обычай, завоевание прогресса! Не будь его, страшно даже подумать, что могло произойти с Клаусом.
Но по мере того, как Дориан успокаивался и окончательно уверялся в их общем успехе и безопасности, на первый план выступало кое-что другое.
Эти женщины – ну пусть женщина и девочка – трогали и даже гладили его Клауса, тискали его, как комнатную собачонку! Да как они смели так злоупотреблять его статусом домашнего любимца! И как должен был внутренне негодовать Клаус на подобное обхождение – он же терпеть не может такие физические контакты, для него предпочтительнее драка, чем такое издевательство.
Дориан разрывался между двумя противоположными чувствами: возмущенным отказом узнавать об унижениях, перенесенных Клаусом в этом своеобразном плену – и острым, непреодолимым любопытством. Как выглядит жизнь домашних любимцев на Западе, он приблизительно представлял; но кто знает этих русских, как там у них с этим… что мог вытворять Миша со своим давнишним противником, угодившим к нему в лапы, в полную его власть? Ну да, едва Дориан созвонился с Мишей, тот сразу сообщил, что «с вашим Эбербахом все в порядке», но, учитывая тот факт, что до сих пор при каждой встрече с Клаусом Миша так и норовил использовать его вместо боксерской груши…
Весьма маловероятно, чтобы Клаус соблаговолил поделиться такими вещами, но вдруг все же удастся что-нибудь выведать.
Поэтому Дориан осторожно закинул удочку:
- Эта девочка казалась очень огорченной, когда я тебя забирал – ей не хотелось расставаться с тобой? Неужели она умудрилась к тебе привязаться?
- Хмф.
Разыграть этот мини-спектакль с трогательным воссоединением хозяина и его любимца Дориана попросил Миша в ходе их телефонных переговоров – объяснил, что его дочка не должна заподозрить ничего лишнего и это нужно для ее душевного спокойствия: пусть сама убедится, что Клауса нельзя не отдать. Условия сделки диктовал Миша, так что пришлось подчиниться его требованиям. Впрочем, Дориану даже не понадобилось задействовать свои актерские таланты – он и впрямь был безмерно рад, что возвращает себе Клауса. Хотя скажи ему кто-нибудь всего лишь полтора месяца назад, что он будет обниматься с Клаусом в московской квартире Медвежонка Миши, на глазах у всего этого семейства…
- Интуиция мне подсказывает, что с Мишиными домочадцами ты тоже изъяснялся в основном такими звуками, которые и междометиями-то не назовешь?
- Мне с ними было не о чем говорить, - отрезал Клаус.
Дориан попытался заново:
- Могу поклясться, тебе еще никогда в жизни не доставалось столько женского внимания. И похоже, что оно тебе понравилось.
- С чего ты взял?
- Что-то ты не выглядишь несчастным и замученным после всех выпавших тебе испытаний.
- А ты что думал – что они держали меня скованным по рукам и ногам в погребе своей дачи?
- Что такое dacha? – с подозрением осведомился Дориан.
- Маленький деревенский дом, куда ездят на лето.
Кстати, а это мысль – съездить с Клаусом куда-нибудь на природу, в сельскую глушь, предварительно уговорив его взять отпуск. В этом году Клаус еще не был в отпуске; и, как бы он ни рвался вернуться к работе после вынужденного перерыва, ему выделят положенный по закону срок на реабилитацию после пребывания в плену, каким бы этот плен ни был.
- Жена Миши сказала, что ты был образцом воспитанности, выдержки и спокойствия. Это только из-за чипа, или ты и сам старался… э-э… не быть типичным Железным Клаусом, отойти от того своего образа, который знаком всем разведкам мира?
- Я знаю, как вести себя при женщинах и детях.
Дориану и прежде доводилось видеть подтверждения того, что Клаус имеет понятие о правилах этикета – и способен держать в узде свой вредный характер, если приложит к тому определенные усилия. Но отрадно, что он не стал чересчур усердствовать со своим притворством. Если бы эта Льюдмилла описала Клауса как милого, дружелюбного и ласкового, это было бы куда хуже. Нечего ему тратить свое обаяние – неважно, натуральное или нет – на всяких там… посторонних! Они и без того получили от Клауса незаслуженно много – целых полтора месяца постоянного общения с ним. Даже самому Дориану никогда еще такого не выпадало.
- От тебя по-другому пахнет, - обвиняюще заявил Дориан, принюхавшись. – Ты пропитался запахами их дома! – Он еще раз потянул носом, откровенно уткнувшись им Клаусу в щеку. – Чем-то даже похоже на Мишу.
- Мне пришлось пользоваться его кремом для бритья, - без особой охоты сознался Клаус.
Дориан отстранился от него и смерил его не сказать чтобы довольным взглядом.
- Знаешь, а вот тут я уже могу начать ревновать. Моим кремом для бритья ты никогда не пользуешься!
- Потому что он не соответствует моему типу щетины. А там выбирать не приходилось.
- Ладно хоть шампунь не Мишин, а – дай угадаю – миссис и мисс Медвежонок? Или они в своих заботах о тебе зашли так далеко, что обеспечили тебя мужским?
- В СССР шампуни не делятся на мужские и женские.
- Это у них так проявляется равенство полов? – несколько ошарашенно поинтересовался Дориан.
- Нет, это у них такая убогая легкая промышленность.
- Про твою одежду можешь не говорить, суть я уловил. Та же промышленность и на том же уровне.
И спросил, отбросив шутливый тон:
- Как они с тобой обращались на самом деле?
- Нормально, - буркнул Клаус. - Сладостями не пичкали, бантики не завязывали – и на том спасибо, чего еще желать…
- Бантики? – переспросил Дориан задумчиво, но за этой задумчивостью крылся нездоровый энтузиазм. – А это идея.
- Только попробуй! Даже не мечтай!..
- Скажем, ленты из зеленого атласа, шириной дюйма в два… - продолжил Дориан вдохновенно.
- Уймись. Если ты спас меня от чужих извращений, не думай, что сможешь взамен лезть со своими собственными.
Дориан обиженно отвернулся к иллюминатору и упорно смотрел на облака за ним до тех пор, пока Клаус не проворчал:
- Чего ты от меня хочешь – чтобы я тебя поблагодарил за то, что ты вытащил меня оттуда? Спасибо.
- А как насчет более осязаемой благодарности?
- Перебьешься.
- Как, совсем-совсем ничего? Тебя там случайно не кастрировали для смягчения характера?
- Вот прилетим, доберемся до ближайшего отеля, и я тебе покажу, как меня кастрировали. Неделю сесть не сможешь!
- О-о, это уже другой разговор, - мигом оживился Дориан. - Это мой любимый Железный Клаус. Я тоже по тебе соскучился.
Как славно, что мысли его дорогого устремились в нужном направлении. Сколько еще ждать до того, чтобы претворить их в жизнь – самолет приземлится через час, потом дорога до отеля… ничего, уже скоро! Клаус изголодался по нему не меньше, чем он сам – по Клаусу, так что праздновать свою встречу они будут долго, бурно и тщательно, ни на что не отвлекаясь, даже на планы мести.
Месть… Не планирует ли Клаус…
- Дорогой, у меня к тебе огромная просьба. Если ты вдруг поймаешь Мишу, то, ради всего святого, не превращай его в своего домашнего любимца. Мое эстетическое чувство этого не переживет.
- Твоему эстетическому чувству давно уже не повредит дать парочку пинков, чтобы оно сдулось до размеров, приемлемых для тех, кто вынужден с тобой общаться.
Теперь Дориан забеспокоился по-настоящему. Клаус никогда не шутит – он просто-напросто берет и поступает так, что оставляет далеко за флагом любую шутку, даже самую ироничную. А с его неистребимой страстью считать полученные удары и отплачивать за каждый из них вдвое…
- Черт подери, Клаус, я серьезно! Если на каком-нибудь из ближайших заданий вы с ним столкнетесь, то пообещай, что ты не станешь…
Клаус лишь хмыкнул – но настолько выразительно, что у Дориана сразу отлегло от сердца. За годы их связи он успел изучить все звуки, издаваемые Клаусом, и их значение – какими бы нечленораздельными они ни были. Это хмыканье ясно говорило, что волноваться не о чем: если в Шлосс Эбербах когда-нибудь и появится подобный живой трофей, то это будет не меньше чем сам Полярный Медведь.
Что ж, раз последний остававшийся повод для тревоги ликвидирован, то можно и позабавиться немного – а заодно дать Клаусу возможность хорошенько разозлиться и спустить пар. Ему наверняка этого не хватало за полтора месяца вынужденного хождения по струнке.
- Дорогой, - начал Дориан тихо и вкрадчиво, с самой обольстительной улыбкой, - должен тебе признаться кое в чем: мне до того пришлось по вкусу изображать твоего хозяина, что я сохранил ошейник и цепь. Выбросить их всегда успеется, но им можно найти небезынтересное применение…
Смена выражения на лице Клауса – с невозмутимого на сердитое – как бальзам на душу. Чудесно, продолжим в том же духе.
- Я подумал, что мы могли бы поиграть в это еще раз, когда ты приедешь погостить ко мне в замок – в Шлоссе таким не стоит заниматься, твой дворецкий может как-нибудь неправильно понять… - И поспешно вскинул руки, словно это могло защитить его от свирепого взгляда Клауса. – Нет, ты не думай, я не настаиваю, чтобы в ошейнике был только ты… мы будем по очереди!