Work Text:
Уже постучав в дверь Нафты, Сеттембрини понимает, что, вероятно, сделал это зря. Увидев его на пороге, тот может просто не впустить.
Итальянец узнает его по шагам - стало быть, откроет не слуга, - и готовится прорываться к цели - оказаться внутри. Стоит лишь двери открыться, как он уверенно проходит, не давая и шанса развернуть его и запереться. Рассказы друзей не лгали - Нафта действительно выглядит ужасно больным. Под усталыми глазами горят два синяка - темные пятна на бледном лице. Плечи опущены, губы потрескались почти до крови. Светлая кожа кажется сероватой, и он своим видом напоминает мертвеца. Он пару секунд молчит, оглядывая нежданого гостя, после чего сухо и сипловато спрашивает:
- Что вам угодно?
- Поговорить.
- Мне нечего сказать.
- Сомневаюсь.
В полумраке облачного заката монашеский кабинет выглядят еще более отживше-кричащим, а его хозяин кажется еще более холодным и чужим.
Сеттембрини уверен, что в его картине произошедшего в последние недели чего-то не достает. Разговоры с юными друзьями ничего не прояснили - хоть Нафта и принял их несколько раз, они могли сказать лишь, что самочувствие его скверное как в физическом, так и в моральном смысле, и про соседа сверху ни разу не справлялся. Он много думал те две недели, что провел почти не вставая после дня дуэли. Задавал себе множество вопросов, ища ответы почти каждую секунду бодрствования. Почему тот, кого он, не смотря на все, долгое время считал другом, оказался напротив него с оружием в руке? Что было причиной перемены? В какой момент? Что он сам мог сделать против этого? Мог ли?
Единственная вещь, которую он знал точно - Нафта его ненавидит. Ненавидит глубоко, бессмысленно и низко. До того, что лишь из противоречия доказывает, что земля плоская. До того, что вместо того, чтобы жить в одном мире с ним, пытался пустить себе пулю в висок. Мысль о том, что вместо его головы Нафта выбрал свою, утешения не приносит.
Сеттембрини знает - ненависть отравляет. Он не может ее избегнуть, не может забыть о том, каким ядом пропитанны слова и мысли о нем того, кем он когда-то дорожил больше всех на свете. Ему было физически невыносимо думать об этом. И о том, как ненависть должна была отравлять того, кто ее источает.
- Я знаю, как вы ко мне относитесь. - щеки мистика на секунду вспыхивают, - Вы меня ненавидите.
Нафта молчит, глядя исподлобья, и это молчание ложится тяжелым камнем в душу
Сеттембрини, таким же тяжелым, как услышанные неделями ранее злые слова. Он решает продолжить говорить, с каждой фразой все более распаляемый молчанием противника. Ему хочется не просто высказаться. Хочется подтвердить свою правоту, хочется возмездия за растоптанную привязанность, за разочарование. Чтобы Нафта понял, что натворил, как был глуп, и чтобы раскаялся.
- Я знаю, вы меня ненавидите. Но не мог понять, отчего. Ваши нападки казались мне беспочвенными, и от того еще более бесполезными и недостойными. В чем смысл спора, если не в доказательстве силы своего убеждения! Вы опустились до софизма! Виртуозного, но бездушного, ядовитого, низкого! Я долго думал о том, что впрыснуло в вас этот яд, и понял - это была ревность.
Побледневшие щеки Нафты вспыхивают снова.
- Вы молчите, от того, что я прав. Вы ревнуете, вы не можете смириться с проигрышем в честном бою. Бою за молодые души! Чем дальше, тем больше опускались вы до софистского позерства, тем кислее был ваш яд, а все потому, что ваши педагогические методы...
- Вы думаете, что все знаете. Что можете позволить себе придумывать глупые обвинения. Ошибаетесь!
- Объяснитесь!
- Молодые души. Да я думаю о них не больше, чем о крысах на вашем чердаке. Мне не нужно опускаться до буржуазного позерства, чтобы быть убедительным. В отличие от вас, я не скачу вокруг зеленых мальчиков, не стремлюсь посадить их на веревку, вырастить в теплице для одного себя, чтобы вдвоем заливаться соловьиными трелями, чтобы вдоволь на правах наставника при всех хватать его за руки! Вы мне противны. Вы и ваша педагогика. Именно с нее все началось, с зеленых мальчишек. "Не говорите с ним, он опасен". "Не слушайте!". Вы можете сами перестать меня слушать, сделать вид, что меня не существует, но никогда, никогда не запретите мне говорить!
- Делаю вид, что вас не существует?!
- Не прикрывайтесь гуманистическими сказками. Вы все время где-то там, признайте же! Когда вы в последний раз у меня были? Говорили со мной? Прикасались по мне?
Он еще мог игнорировать странные намеки на его отношения с Гансом Касторпом, пропустить чушь, сказанную о его жилище, но об этом молчать уже невозможно. Каждое предложение, сказанное Натфой становится новым стеклом в витраж или двигает на место старые. Ошарашенный тем, как прав и не прав был одновременно, он выдыхает:
- Боже правый, вы же и правда ревнуете.
Глаза Нафты расширяются, он делает шаг назад, залившись краской.
- Нет!
- Ревнуете не их, а меня!
Нафта затравленно молчит. Не видя сопротивления, Сеттембрини добивает, озвучивая свою самую невозможную догадку:
- Вы влюблены в меня.
Секунду Нафта стоит на месте, а потом разворачивается и нетвердо, но стремительно идет в сторону спальни. Сеттембрини бросается за ним слишком поздно, и натыкается лишь на запертую перед носом дверь.
Щелкает ключ - пускать жестокого безбожника внутрь ни в коем случае нельзя. Не нужно было вообще открывать ему, следовало вовсе съехать из этого дома еще неделю назад, как только снова смог вставать с постели. Нафта тяжело опускается на шелковое покрывало, сгибается, роняет голову на руки. Становится вдруг ужасно холодно.
- Откройте!
Он словно не слышит.
Не нужно было ему открывать.
- Впустите.
Нафта прерывисто дышит, как будто беззвучно всхлипывая.
Теперь точно все закончится.
- Впустите же меня!
Он зажимает рот ладонями, чтобы случайно не издать звука.
Будь проклят тот пистолет, давший осечку, и секунды, в которые его успели выбить из моих рук.
- Послушайте, в этом нет ничего стыдного.
Глаза наполняются слезами.
Стыдно само мое существование.
- Откройте же, это не безответно!
Нафта на мгновение перестает дышать. Он медленно опускает руки от лица, прокручивает в голове услышанное секунду назад. Не безответно. Быть того не может. Или он выжил из ума, или над ним просто издеваются.
Он с трудом поднимается на ноги - голова кружится - и подходит к двери. Просит, опершись лбом о дверной косяк:
- Повторите.
- Я сказал... Не безответно.
Нафта выдыхает и щелкает ключом. Толкает дверь, выходит. Становится у стены. Оглядывает стоящего рядом гуманиста. Он выглядит вполне серьезным. Но Нафта до конца не верит.
- Тогда зачем вы со мной так поступали? - он говорит спокойно, но внутри уже начинает просыпаться обида.
- Как? - Сеттембрини искренне не понимает.
- Вот именно! Вы же меня просто растоптали.
- Я? Вас? Позвольте, не вам предъявлять такие претензии. Все последние месяцы вы льете на меня желчь, все ваши действия направлены лишь на то, чтобы меня демонстративно унизить, и говорите, что это я вас растоптал?
- Подумайте о том, что вы сами меня до этого довели, - Нафта почти шипит.
Сеттембрини злится. Он уже жалеет о невольно вырвавшейся фразе о небезответных чувствах. Всплеск сочувствия в ответ на стыдливый побег и тревожную тишину спальни. Эта влюбленность была обречена на то, чтобы однажды уснуть - безответная, бесполезная, безбудущная. Нафта сам положил ей конец тем, как вел себя в последние месяцы. К моменту дуэли это больше было похоже на воспоминание о любви, чем на нее саму. Но, признав ее, он сбросил броню, и теперь невольно ждет удара.
- Я вас не доводил. Что мне должно было сделать в ответ на ваше вечное равнодушие и презрение? Из месяца в месяц, из года в год, я старался быть другом, я спорил с вами, но хвалил вас, я уважал вас, восхищался. И что в итоге получаю в ответ!
- Хороший же вы были друг!
- Да, хороший! Вы проехалась по этому всему как автомобиль по тыкве. Я до сих пор не могу понять, как вы могли поступить так со мной, и что было причиной вашей перемены!
- Вы предали меня.
- Чушь! Вы меня возненавидели из ревности к мальчишке, который не стоит и вашего мизинца!
- Вы меня вышвырнули! Не пытайтесь сделать вид, что это не так. За последние полгода вы ни разу ко мне не спустились. Видимо, я того не достоин. Вы позволяете видеть вас лишь на прогулках, этих бесконечных представлениях вашего самолюбования, упоительного влияния на молодые умы и сердца, в ходе которых противник должен быть скинут в дорожную пыль. Я не буду сидеть в своей комнате и дожидаться ваших благословенных визитов. Нет, этого не будет! Бросить меня в одиночестве! А ведь я считал вас другом. Ожидал, что вы образумитесь, вернетесь. Задумались ли вы хоть на секунду, каково мне было? Вы получили то, что заслужили. Я не терплю вашего высокомерия, я не буду думать о вас, вы можете идти и искушать юных дураков и дальше, я же никогда больше вам не поверю!
Сеттембрини молчит. Нафта повышает голос с каждой фразой, а под конец кажется, что его надрывный крик скоро перейдет в рыдания или кашель. Вместо обиды и отвращения Сеттембрини на секунду ощущает жалость. Потом сочувствие. Никакой Нафта не коварный и не бесчувственный. Он не может справиться с любовью. С неразделенностью. Одиночеством. Ревностью. Кажется, он совсем потерял голову, раз, вопреки обыкновению, высказвает обвинения так нелогично и путано. Но в них слышится такая большая обида, такое всепоглощающее одиночество, что желание Сеттембрини победить даже и в этом споре меркнет. Во-первых, Нафта все равно не призна́ет его правоты. Во-вторых, мир важнее победы.
Обвинениями здесь ничего не добиться, даже если они кажутся справедливыми.
Хочется не реванша, а стереть с его лица выражение обиды и злости, хочется, чтобы они признали свои ошибки и пообещали друг другу больше не быть такими слепыми идиотами. Нафта не замечал его любви пять лет. Сколько времени он сам не замечал любовь Нафты, съедающую его изнутри? Любовь, едва не погубившую их обоих.
- Чего же вы молчите? Вам нечего ска... - на полуслове Нафта заходится надрывным кашлем. Он отворачивается, прикрывает ладонью рот. Плечи его опускаются, спина становится круглой, и от этого он кажется еще более маленьким и больным.
Сеттембрини чувствует, как внутри что-то сжимается. Несколько секунд он молчит, почему-то желая сделать шаг и положить ладони на трясущиеся плечи. Он вздыхает и, не дождавшись еще, когда начавший стихать кашель прекратится, отвечает, для самого себя же неожиданно мягко:
- Я вижу, что очень сильно вас обидел. Проверьте, не умышленно. Причинить вам зло - последняя вещь, которой я хотел бы. Но если я это сделал, прошу меня за это простить.
Нафта поворачивается. Опускает руки от лица. Злости на нем больше нет. Только печаль и усталость. Щеки его раскраснелись, а в глазах после кашля стоят слезы. Он выпрямляется. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но закрывает, не издав ни звука. Идет к дивану, по пути пошатнувшись и чуть не упав. Осторожно садится.
- Вам принести воды?
Нафта кивает. Сеттембрини торопливо берет со стола на половину полный стакан и, сев рядом, отдаёт. Ждет бесконечные секунды, пока тот медленно пьет, и после ставит опустошенный стакан на пол. Глядит в потухшие серые глаза.
- Я совсем не хотел причинять вам боль. Верите мне?
Нафта отвечает не сразу.
- Да. - голос его сиплый и тихий.
- Я не думал, что вы так желаете моего общества. Знай я ваше отношение... - он на секунду умолкает. - Мне казалось, я противен вам.
Собеседник едва заметно качает светлой головой.
- Тогда я буду приходить. Вы принимаете мои извинения?
- Да.
- Приятно слышать, - Сеттембрини улыбается.
Несколько секунд они сидят молча. Сеттембрини и удовлетворен, и шокирован тем, как легко оказалось успокоить бушующего друга. Всего лишь проявить немного мягкости к нему самому.
- Возможно, мне самому есть, за что их принести. - он смотрит снизу вверх, ожидая ответа.
- Тогда я тоже готов их принять.
Нафта бледен. Он осторожно облокачивается на спинку дивана. Взгляд его затуманен, кажется, что он даже близок к обмороку. Сеттембрини выпрямляется, готовый встать. Как бы ему ни хотелось довести разговор до конца, возможно, откровений на сегодня хватит.
- Вы в порядке? Если вам нужно отдохнуть, я могу вас оставить.
Нафта оживляется.
- Вы хотите уйти? - его глаза расширяются, и угадывается, что уход Сеттембрини его едва ли не пугает. Он продолжает, выглядя равнодушным, но в голосе слышно напряжение:
- Я не держу вас.
- Не хочу. - он мягко продолжает, - Я лишь сказал, что могу это сделать, если вы от меня устали.
- Я не устал.
- Значит, вы предпочтете, чтобы я остался?
- Да.
- Тогда я останусь.
Сеттембрини опирается левым локтем на спинку дивана, рассматривая мистика во время образовавшейся паузы. В отличие от более раскрепощенного товарища, Нафта смотрит то коротко на него, то в бок, то куда-то на свои колени. Он смущен и, кажется, продолжает сдерживать внутри нечто, требующее выхода.
- Друг мой, быть может, вы хотите что-то сказать?
Нафта чуть склоняет голову вправо. Раздумывает. На секунду опускает взгляд, а потом поднимает к черным глазам. Говорит, медленно, как будто каждое слово для него величайшая сложность.
- Это не было мной затронуто в сегодняшнем разговоре. Но вы должны понять, что я считаю произошедшее две недели назад своей величайшей ошибкой. Возможно, я действительно был близок к тому, чтобы сойти с ума.
- Со стороны было похоже на то, если быть честным. - он чуть приподнимает уголки губ в улыбке. - Я рад, что вы не упорствуете в своей правоте в те дни. В этом вы как никогда правы сегодня.
- Я не хотел этого, - голос его надламывается. - Не думайте, что я правда хотел этого. Я бы не смог.
Сеттембрини кивает. Он верит, что Нафта не смог бы его убить. И не спрашивает, чего тот на самом деле хотел. Видимо, избавления от таимой боли и одиночества.
Нафта сидит полубоком, развернув в сторону друга колени, уложив на них ладони. Сеттембрини почему-то думается, что они должны быть холодными, и ужасно хочется это проверить, и оказаться ближе к светлым глазам и тонким губам. "Он влюблен в меня", - думает Сеттембрини, и эта мысль вдруг порождает прилив нежности, граничащей с болью, каких не было уже многие месяцы, и который он раньше всегда определял словами "люблю до ужаса".
Нафта выпрямляется и, едва ли не нерешительно, спрашивает:
- И что теперь?
- Я считаю, что если двое хотят счастливой любви, они должны, прежде всего, научиться быть добрым друзьями. Вы согласны?
- Да.
Их разделяет меньше, чем протянутая рука.
Сеттембрини чуть приближается, подаваясь вперед, накрывая маленькую ладонь своей. Ловит теплый и настороженный взгляд серых глаз. Берет ее, холодную, податливую, легко сжимает. Чувствует, как сжимают в ответ. Ласково гладит предплечье, не может сдержать удовлетворенной нежной улыбки. Вот он какой, оказывается. Не шипит. Не убегает.
Он сокращает оставшееся расстояние, обнимая шею, скрытую платком. Ощущение тела в объятиях было им почти забыто, и кажется вдруг таким приятным и успокаивающим, что камень на душе становится чуть менее тяжелым, и кажется, что, быть может, все и правда пойдет на лад. Он замечает, как плечи друга с каждой секундой больше расслабляются. Когда тот медленно обнимает за пояс, Сеттембрини не сразу осознает происходящее. Маленькие ладони на спине. Иезуитскую голову, которую можно целовать, почти не двигая своей, ведь она так близко. Он утыкается носом в шею, вдыхая запах одеколона, гладит ладонью спину, затылок - единственную часть головы мистика, свободную от помады, без которой тот никогда не покидал спальни.
Это то, чего я желал все последние годы.
Даже когда Сеттембрини отстраняется и глядит другу в лицо, тот не выпускает его, держа ладони на предплечьях. Его губы крепко сжаты, а брови чуть нахмурены.
- Все хорошо?
- Я не знаю. - выдыхает Нафта.
- Я что-то сделал не так?
- Все так. - ладони на предплечьях чуть сжимаются.
- Я не уйду. - он привлекает друга к себе, с наслаждением ощущая ответное объятие. - Прошу вас, только не молчите. Сейчас, завтра, через год. Я тоже не буду. Чтобы вы знали, тайный ревнивец, что мне было бы прямо сейчас безоговорочно радостно, если бы не мысль о том, что вы несчастливы. - он целует затылок - голова Нафты доверительно лежит на его плече, и дотянуться до лица пока невозможно. Сеттембрини ужасно хочется ответного жеста, чтобы его ласки не были напрасны, и он ощущает, как в момент поцелуя друг на пару секунд перестает дышать. Мгновение спустя он порывисто выдыхает. Теплый воздух щекочет шею, и Сеттембрини думает, как прекрасно было бы, если бы Нафта поцеловал ее, но тот не целует, а лишь держит его в объятиях, неподвижно и безмолвно. Возможно, напрасна была надежда, что колючий иезуит внутри окажется нежен и порывист, и прав был Сеттембрини, все эти годы считая его чуждым любовному чувству. Эта догадка отдается внутри тоской.
Он чуть отстраняется, любуясь светлыми ресницами и бледными еще губами, уголки которых наконец чуть приподнялась. Он ожидающе смотрит на друга, и тот, словно поняв, что от него хотят, говорит:
- Я не могу найти слов.
Стать виновником того, на что ему нечего сказать - дорогого стоит. Когда Сеттембрини целует горячий лоб, Нафте кажется, что это самое захватывающее и прекрасное, что он испытывал в своей жизни. Он и предположить не мог, как это на самом деле приятно, и как дальше он сможет без этого жить, если демонически красивый итальянец вдруг передумает. О том, чтобы ответить, он даже не задумывался. Кажется, стоит проявить инициативу, как он что-то сделает не так, и едва обретенный возлюбленный посмеется и выйдет из комнаты.
В объятиях высокого друга так тепло и странно, что вдруг хочется заплакать, но уставшие глаза сухие. Тем лучше. Сеттембрини и так достаточно видел сегодня вечером. Широкие ладони гладят скрытую пиджаком спину, губы касаются щеки, и Нафта на секунду сжимает объятия сильнее. Сеттембрини награждает его еще двумя поцелуями - под дужку очков и в кончик носа. Кончик носа. Он не мог даже вообразить за все эти годы поцелуй в кончик носа. Носа, который всегда казался ему слишком длинным, который не могут целовать губы этого человека, сложение, поведение и душа которого притягивали, становясь причиной слабости и виновниками раздражения.
Черные глаза теплеют напротив, чуть прищуренные, с парой тонких морщинок в уголках, и вдруг они чуть склоняются вниз и в бок, и Нафта чувствует касание губ о свои губы. Это застает врасплох, и внутри поднимается непозволительное волнение, абсолютно непозволительное для солидного человека вроде него, пусть даже ему и выпало только что впервые быть кем-то поцелованным. Он приоткрывает рот, и тяжело, рвано дышит, тихо кашляет куда-то в плечо. Поднимает голову. Сеттембрини целует снова, и Нафта пытается отвечать, не понимая, все ли делает правильно, но ласковые руки на спине и нежные целующие еще и еще губы подсказывают, что все, возможно, не так уж плохо. Возможно, он слишком широко открывает рот, но еще даже не успевает об этом подумать, когда друг чуть отстраняется и мягко улыбается. Нафта чуть приподнимает уголки губ в ответ.
Неужели он действительно в меня влюблен.
- Мне больно смотреть на ваши глаза. - ладони Сеттембрини ползут вверх по пиджаку, ложатся на плечи. - Вы, друг мой, совсем не спите?
Из низкого софиста я меньше, чем за час, стал его другом.
- Я сплю неприлично много. - подобное беспокойство о нем смущает. Нафта к такому не привык. Он догадывается, что дело в фиолетовых тенях под глазами и розовой сеточке лопнувших сосудов вокруг радужки. И не будет признаваться, что просто провел половину ночи в слезах.
В последние дни он не справлялся с собственными чувствами. Они затапливают, как после прорыва плотины. Плотины, которая держалась и достраивалась долгие годы.
Закатное солнце показывается из-за облака, путаясь бронзовыми искрами в черных волосах и закрученных усах, отражаясь в бездонных глазах. Свет подчеркивает залегшие под ними тени и тонкие молодые морщинки в уголках, и все это притягивает к себе до невообразимого.
- Позвольте? - Сеттембрини касается дужки очков.
- Да, - он соглашается, даже не будучи четко уверенным в том, что именно просят. Сеттембрини осторожно берется кончиками пальцев за легкую металлическую оправу и снимает очки с носа друга. Контуры предметов размываются, и даже черты лица Сеттембрини, чуть отдалившегося, чтобы положить очки на маленький столик, стали нечеткими.
Жесткие усы щекочут бровь и щеку. Сухие губы целуют левый глаз. Переносицу. Правый. Жест, подобный тем, которые совершала в его отношении лишь мать, когда он был совсем мал. Нафта скользит ладонями поверх рубашки. Они сплетаются, срастаются, и кажется, что их тела превратились в общий клубок, сцепившийся, дышащий, неожиданно нежный. Он и не думал, что подобное возможно, презирая любой физической контакт, не касаясь никого долгие годы ни из любви, ни из дружбы. Иногда голод по неиспытанным прикосновениям съедал до злобы, но заставлял не искать их, а ввязаться в ожесточенный спор, или же запереться в спальне. Ни то, ни другое, голод не утоляло. В объятиях теплого язычника же он чувствует себя удовлетворенным, пусть и преступающим все границы дозволенного. Его даже как будто меньше стало знобить за эти минуты, что он сидит, бесстыдно прижавшись к нему, словно какая-то девица.
- Почему же вы меня не целуете, - шепот обжигает шею, по спине бегут мурашки.
Нафта молчит - его бросает в жар от неловкости - он не целовал никого, кажется, с глубокого детства, и просто не помнит, как это делать. Сеттембрини утыкается носом в шейный платок, потом целует щеку, подбородок - мокро, крепко, идеально, вопросительно смотрит в глаза. Нафта прячет лицо на плече, утыкаясь носом в воротник льняной рубашки. Сеттембрини склоняет голову в его сторону, отчего черные завитки падают на щеку. Жесткие. Кудрявые. Всегда красивые до восхищения, до раздражения.
Он поворачивается и с наслаждением вдыхает запах волос - они пахнут мылом и чем-то еще, видимо, им, и это оказывается неожиданно приятно. Касается губами затылка, невольно зарываясь лицом в темные кудри. Сеттембрини на секунду крепче сжимает объятия и шумно выдыхает. Нафта вдруг ужасно хочет видеть его лицо и отстраняется, по пути неловко клюнув горячую щеку.
Итальянец улыбается, ласково и как будто болезненно. Ползет руками со спины на предплечья. Кладет прохладную ладонь на щеку.
- Caro... - выдыхает он и привлекает к себе для поцелуя. Но не успевает Нафта осознать, как только что его назвали, не успевают их губы соприкоснуться, как раздается стук в дверь. Они почти отпрыгивают друг от друга, стараясь за мгновение принять как можно более обыкновенный вид. До Нафты не сразу доходит, что нужно отпереть, и он лишь спустя пару секунд поднимается и направляется к двери. Делает два шага и возвращается, нашаривает очки на столе, сажает их на нос. Идет к двери снова.
Сеттембрини лишь провожает его взглядом, оставаясь сидеть. Друг сперва открывает дверь, глядя на стучащего, затем выходит на лестницу, о чем-то тихо переговариваясь.
Оставшись в пустой комнате Сеттембрини чувствует себя странно, вдруг глядит на происходящее словно со стороны и думает, до чего же все нелепо. Кажется, он впервые за год умудряется провести с Нафтой больше получаса так, что при этом никто не разобиделся и не наградил другого парой-тройкой неприятных прозвищ. Это можно считать прогрессом. Быть может, думая о соседе как о личности, с которой невозможно выйти на человеческий контакт, он действительно ошибался так же сильно, как ошибался, считая его лишенным нежности и страсти.
И впервые за долгое время Сеттембрини действительно желает себе ошибаться. Ошибаться насчет того, что лезть к Нафте целоваться было глупой идеей, что они наговорят друг другу гадостей завтра же, и собственные чистые чувства, против воли выпущенные наружу, опять окажутся поруганными.
- И кто это был? - он следит взглядом вошедшего друга.
- Спрашивали об ужине. Обещали подать через двадцать минут. - он садится на свое место слева и поднимает глаза, многозначительно глядя через толстые стекла, - Говядина с розмарином. И сладким перцем.
Сеттембрини утверждает, не спрашивает:
- Простите, но неужели вы заманиваете меня остаться.
- Выбирайте выражения. - он едва заметно нахмуривает брови и голос его холодеет.
- Но вы ждете, что я останусь.
- Может быть.
- Тогда я буду рад соответствовать ожиданиям. - он тепло улыбается, в ответ на неказистое приглашение на ужин - Но после придется уйти. Мне нужно еще кое-что дописать.
- Конечно. - он кивает, прикрывая глаза.
Сеттембрини смотрит на Нафту, тонкого и остро-изящного, несколько минут назад целовавшего его, до того неловко, что он тогда невольно подумал, что тот, может, и не целовал никого раньше. Нафту, который из предлагаемого для ужина специально выбрал розмарин и сладкий перец. Он запомнил, что Сеттембрини любит розмарин и сладкий перец. Это было озвучено мимиходом незадолго до дуэли.
Нафта вдруг кажется таким человечным и теплым, каким не казался уже давно. Кажется, подобного рода внимание он проявлял когда-то в первые месяцы, может, пару лет их знакомства. Тогда, когда Сеттембрини нарочно сгущал краски, представляя его друзьям-кузенам, радуясь, что при братьях Нафта действительно ведет себя не совсем так, как лично с ним. Он преувеличивал не только из педагогических соображений. Он совершенно нелепо боялся показать, что его самого тянет к этому противоречивому и невероятно умному человеку, тянет безответственно и безнадежно.
Сеттембрини подается вперед, протягивает руку. Нафта повторяет его жест, и они сплетаются пальцами. Сближаются лицами. Смешивают дыхание. Целуются. Один раз, другой, третий. Медленно сплетаются в объятиях, не прекращая поцелуев. Вдруг становится почти невозможно остановиться. Все кажется странным и правильным одновременно, успокаивает душу и будоражит воображение.
- Завтра, - Сеттембрини прерывается лишь на секунду, ради одного слова.
- Приходите. - тихий выдох в поцелуй.
- Да.
Сеттембрини на мгновение крепче сжимает объятия.