Work Text:
В ведьмовском доме пахнет сушеными травами: горькие веточки полыни и пряные листья розмарина, нежные цветы лаванды и шалфея, пушистые березовые тирсы и липкая липовая пыльца. В ведьмовском доме пахнет пчелиным воском от потушенных свечей и дождем от открытого окна.
Инквизитор закрывает глаза, оказавшись на пороге этого маленького дома, затерявшегося в густой зелени на краю деревни. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох.
В ведьмовском доме пахнет смертью.
(Потому что иначе в месте поклонения дьяволу пахнуть не может).
На подметенном деревянном полу остаются следы, полные комков мокрой глины, когда Инквизитор проходит внутрь широкой комнаты. Все сильнее пахнет дождем и холодом, что выталкивал тепло натопленного дома в широко открытую дверь. За ней слышались голоса местных, смело бродивших по двору и небольшому огороду, полному трав. Инквизитор морщится: еще вчера деревенские боялись подходить к этому дому, а сегодня вырывают ценные травы с корнями и ловят тощих куриц — двуличные трусы.
Инквизитор осматривает единственную в доме комнату. Широкий стол и глиняная посуда на нем, узкая лавка рядом. Пучки трав под потолком. Упавшие свечи на подоконнике у открытого окна. Когда-то яркая и разноцветная, а теперь посеревшая шторка, скрывающая скромный топчан, приютившийся с одного бока потемневшей печи.
Ведьмы в доме не было.
Инквизитор подходит к раскрытому окну. Прямо под ним стоит горшок с розой. Явно был убран, чтобы не мешался в ведьмовском ритуале. Но каком?
Инквизитор тянет носом, прислушиваясь к тонкому медовому аромату пчелиного воска. Недешёвое удовольствие для обычной деревенской знахарки. Мужчина морщится. Лучше бы воняло крысином жиром, лучше бы дом пах протухшей кровью. Лучше бы дьяволоугодные дела не прятались в приятных ароматах травяных сборов. Но ведьмы были коварны — он выучил это в первый год под защитой церкви. Он выучил это, будучи семилетним послушником, которому пришлось менять повязки на гниющих отметинах проклятых ведьмами монахов.
Не верь ведьме.
Убей ведьму.
Инквизитор легко забирается на подоконник, давит подошвой свечи и оставляет на дереве грязевые следы. Соскакивает вниз уже на улице. Осматривается. Лес плотно обнимает деревянные стены, отчего Инквизитор не сразу замечает змеящуюся дорожку среди густого подлеска.
И след босой пятки в лесной почве, почти размытый все усиливающимся дождем.
Инквизитор кладет руку на пояс, сжимает пальцами рукоять любимого кинжала и ныряет в лес, словно в холодное озеро: быстро и задержав дыхание, пока за его спиной не смыкаются колючие еловые ветви.
Лес молчит. Лес притаился. Птицы не галдят, но прячутся от дождя в гнездах. Не слышно грызунов под ногами. И даже ветви не скрипят под редкими резкими порывами ветра. Только дождь стучит по покрытой еловыми ветками почве, все больше размывая узкую тропку.
Лес прячет свою хозяйку, путает ее следы. Молодая трава острыми колючками цепляется за штанины, царапает кожу. Терновник ловит за край плаща. Ели колют иглами руки. Но Инквизитор уверенно идет все глубже, широким шагом отмечая свой путь.
Белая сорочка мелькает между стволов то справа, то слева. И он верит. Сбивается с шага, спотыкается о корень, опирается на шершавый ствол, раздирая об него ладонь до крови. Рыщет глазами вокруг, пытаясь рассмотреть среди потемневших стволов яркое белое пятно. Но мир вокруг размывается в бесконечных дождевых каплях, а мысли туманит сладкий медовый аромат.
Инквизитор идет вперед, тянет руки, пытаясь ухватить ускользающее видение, но под пальцами только острые еловые иглы. Они впиваются в кожу, оставляя десятки красных отметин. Но мужчина не останавливается. И холодный дождь, барабанящий по голове, лишь подкрепляет его ненависть и решимость.
Инквизитор бредет по дождливому лесу, прислушиваясь к окружающей тишине. Лес продолжает безмолвствовать. Только чье-то тяжелое дыхание в нескольких шагах еле различимо за шорохом дождя. Он трясет головой, отгоняя от себя наваждение медового аромата, стирает с лица дождевую воду и всматривается, всматривается перед собой.
Делает три уверенных шага вправо, обходя тонкое деревце, вскидывает вперед руку и сжимает пальцы на ускользающем тонком запястье.
— Проклятье! — его рык путается с девичьим криком, когда скользкие от воды пальцы теряют добычу.
Инквизитор кидается вперед, чтобы ухватиться за край ведьминой сорочки и резко потянуть на себя. Старая ткань, насквозь мокрая, подозрительно трещит, когда он тянет сильнее, заставляя хрупкую фигуру прижаться к своему телу.
— Попалась, — он усмехается довольно и ее кулачки одной рукой перехватывает, не позволяя нанести очередной удар. Он, может, ещё бы немного позволил ей трепыхаться, но мокрая одежда неприятно холодит тело. Пора заканчивать дело.
От её мокрых волос одуряюще пахнет мёдом и мятой, и дождевой свежестью, и от этого запаха Инквизитора снова ведёт. На несколько мгновений он закрывает глаза и позволяет себе забыть, что за отродье держит в объятиях, а после резко отрывает её от своего тела, толкает спиной вперёд.
Ведьма врезается в тонкий берёзовый ствол, и от удара теряет весь воздух из лёгких. Перед глазами — танец из чёрных мушек, и в голове шумит от удара. Она не сразу понимает, что Инквизитор опять рядом, навалился на неё своим весом и ловко связывает руки за стволом, больно выкручивая локти.
Ведьма шипит разозленной кошкой и пытается ударить его пяткой, но ей не хватает ни веса, ни размаха, чтобы нанести хоть какой-то ощутимый урон. Только длинная и давно вымокшая сорочка путается в ногах и держит не хуже грубых веревок, впивающихся сейчас в руки.
Ведьма ведёт плечами, пытаясь уменьшить напряжение в мышцах, отчего липкая ткань все откровеннее подчеркивает худую фигуру. Мужчина жмется плотнее, убеждая себя, что делает это лишь из-за веревки, которую необходимо обернуть вокруг ствола и девичьей талии, а не потому, что так сильнее ощущает быстрое трепыхание напуганного сердца.
Грубая веревка плотно держит Ведьму, особенно неприятно прижимая к коже ледяную сорочку. Но она не высказывает своего неудобства — Инквизитор хмыкает про себя, что неудобств его появление доставило немало. Но она даже проклятий и кар небесных ему не обещает. Только взгляд ее, прямой и уверенный, даже дерзкий — глаза в глаза — обжигает ненавистью. Но к ненависти Инквизитор привык.
Мужчина медленно опускается перед ведьмой на колени, отмечая про себя и ее затаенное дыхание, и ускорившийся стук сердца. Удовлетворенно хмыкает. Слишком невинная для ведьмы — даже щеки покраснели, хотя вся остальная кожа на холоде скоро синеть начнет. Он ловко ловит ее босую пятку, когда она вновь пытается его ударить, перехватывает быстро чуть выше и с усилием сжимает руку. Не отводит от ее лица взгляд, с удовольствием наблюдая, как ее губы кривятся от боли.
Молчит. Гордая, очень гордая. Плечи, небось, уже затекли, грубая кора неприятно врезается в кожу, а ногу все еще крепко держат его пальцы — и все равно молчит.
— Мы можем закончить очень быстро, — он отпускает ее ногу и слышит облегченный выдох сквозь зубы. Быстро делает несколько оборотов веревки под коленями, завязывает на конце узел и затягивает его туже, чтобы веревка сильнее впилась в тело и неприятно натирала при каждом движении. Чтобы Ведьма не расслаблялась.
— Признай свою вину и отрекись от своей дьявольской сущности, — он смотрит на нее снизу верх, почти ласково; ладонями ведет по ногам и бедрам, а после резко поднимается, вновь своим телом к стволу прижимает.
— И Бог примет тебя в свое Царство, — он шепчет горячо, в самое ухо. Ведьма воротит от него голову, только это все равно бесполезно. — Простит прегрешения твои и твоих товарок, когда ты расскажешь, кто они.
Ведьма молчала.
— Отрекись! — зло рявкает Инквизитор, на что она лишь сильнее прикусывает губу. Ему кажется, что Ведьма пытается сдержать смех. Ей смешно! Он пальцами в ее подбородок впивается, тянет вниз, заставляя выпустить искусанные губы.
Инквизитора вновь ведет от запаха меда и мяты, но ярость, порождённая насмешливым ведьмовским взглядом, не утихает, а лишь крепнет. Как Ведьма посмела использовать на нем свои проклятые фокусы?!
Первый удар Ведьма чувствует за несколько мгновений до того, как ее тело пронизывает острая боль, растекающаяся откуда-то из центра груди. Она успевает заметить короткий замах, а после мир плывет перед глазами, и в груди жжет от невозможности сделать хотя бы еще один вдох.
Ведьма не понимает, сколько проходит секунд — ей кажется, что вечность, прежде чем у нее получается сделать болезненный вдох. Глаза жжет от соленых слез, а лицо ее мучителя расплывается среди десятка черных пятен.
Ведьма прикусывает губу, не позволяя злобным проклятиям вырваться наружу. Рано, пока еще рано.
— Зачем ты заставляешь меня это делать? — кажется, Инквизитор опять спокоен и мягок. Он снова прижимается к ее телу, и это почти приятно. По крайней мере, тепло. Его пальцы скользят по ее плечам, и затекшие мышцы отзываются болью. Он разминает их сверху вниз, смыкает пальцы одной руки на запястье, а другой цепляет мизинец и резко дергает его в сторону.
Ведьмин крик заглушает влажный треск ломающейся кости.
Инквизитор негромко шепчет ей: отрекись.
Она пытается собрать в пересохшем рту хоть немного слюны, чтобы ответить ему плевком в самодовольное лицо, маячащее так близко. Так близко, что ей нужен только один рывок, всего лишь еще одна вспышка в перетянутых веревкой руках — почти ничто в пульсирующем болью теле. Один рывок, чтобы дотянуться до его носа с горбинкой и вцепиться в него зубами, возвращая ему хотя бы немного собственной агонии.
— Дьявольское отродье! — его словам вторит звонкая пощёчина и треск коры. В ушах звенит, а черные мушки перед глазами мгновенно разрастаются до черных пятен и закрывают собой весь мир.
Когда Ведьма снова может видеть, она со злорадством наблюдает, как Инквизитор ощупывает пострадавший нос и недовольно морщится. Он задумчиво ведет по оставшимся царапинам, замечает немного крови на пальцах и, кажется, окончательно звереет.
— Отрекись, Ведьма! — рычит Инквизитор, вымещая на ее теле собственное бессилие. Он уверенно ударяет ее ладонями по плечам, и звук удара звучит восклицательным знаком в его требовании.
Ведьма качает головой. Боль — уже не яркая, не выжигающая изнутри, но равномерная и пульсирующая — утягивает куда-то внутрь тела, заставляет теряться в мире и терять мысль, которую Инквизитор пытается ей втолковать. Ведьма знает: она не скажет ему ни слова. Она сможет вытерпеть до конца, пока боль, страх, отчаяние и обреченность не поглотят ее с головой, и только тогда произнесет свое самое последние проклятие. Но пока…
Решимость почти покидает Ведьму, когда боль от очередного удара пробивает насквозь, от одних ребер к другим. Она хочет свернуться в клубочек, обнять себя за плечи и удержать боль, чтобы та не расплакалась дальше по телу, но может только обречённо выть, хоть так отдавая часть своей боли.
Ведьма хочет, чтобы кто-то пожалел ее. Но лес молчит. И только дождь и холодный ветер дарят ей немного успокоения: скоро она просто перестанет чувствовать. Но сейчас Ведьма опять кричит вместе с хрустом кости еще одного пальца.
Инквизитор с удовольствием переломал бы их все — чтобы Ведьма больше никогда не смогла варить свои зелья. И он переломает — потом, чуть позже, когда вырвет из ее горла признание в ее грязных делах, вырвет имена всех ее товарок. И их он сломает так же легко — щелк, щелк, щелк. А пока оставит еще несколько тяжелых ударов на нежной ведьмовской коже, пока собственное дыхание не собьется с ровного ритма на приятную усталость.
Как жаль, что Ведьма не доживет до заката. Инквизитор хотел бы увидеть, как ее кожа расцветет всеми оттенками фиолетового.
Но ему хватит и её признания. Хватит еле слышного шёпота, ведь горло она уже почти сорвала. Но ведьма не говорит, а он злится все больше. И будет очень не кстати, если Ведьма провалится в Ад раньше, чем он будет готов её отпустить.
А костяшки пальцев начинают ныть от очередного удара. И можно было бы ещё раз пнуть её по коленям, но хотелось все больше близости, кожа к коже.
Инквизитор прижимается ко лбу Ведьмы своим и вновь вдыхает аромат трав и меда, смешанных с запахом дождя и влажной коры.
—Отречешься? — как-то устало спрашивает мужчина, на что Ведьма может лишь голову от плеча к плечу тяжело повернуть. — Тогда кричи.
И Ведьма кричала.