Chapter Text
Винсент не был тем, кто заводит друзей. На пути к четко расставленным целям нет времени на излишние сантименты. Каждый ведет свою войну, и его личным врагом была сама судьба. Наперекор всему миру он шагал вперед, оставляя за собой лишь след размытых лиц, встреч, дискуссий. Галопом взбирался по лестнице, на вершине которой с рождения стояли соперники, прыгал выше головы, раз за разом забывал о себе самом и достигал невозможного. Это было его личной борьбой, и он никогда не ждал помощи. Он никогда не желал ее. Винсент Эджуорт не нуждался в подачках, Винсент Эджуорт со всем справится, Винсент Эджуорт не смотрит назад. Винсент Эджуорт не сожалеет.
Винсент не умел доверять. Верить? Возможно. С трудом. Но точно не доверять. Мир не был добрым, люди не были чистыми. Над головой сквозь смог, клубами валящий из труб вместе с мечтами рабочих сотен заводов, светило едва заметное солнце. Каждый свободный гражданин был ограничен системой. Питать напрасные надежды на счастливое будущее было неразумно. Доверять тем, кто внушил себе эту чушь, – еще неразумнее.
Винсент считал, что миру нужна честность. Честность и справедливость. То, чего он никогда не получал от судьбы. Он пошел на юридический факультет в надежде сделать обреченный мир немного лучше, пусть люди этого и не заслуживали.
Не заслуживал никто, кроме одного человека, который по чистой случайности стал для Винсента единственным другом. Ему можно было верить. Ему можно было довериться. Из всех событий в жизни, полной неустанной работы и бесконечных испытаний, Виктор был первым и последним подарком судьбы. И Винсент был благодарен ей.
Друзья познаются в беде, доверие строится годами. Винсент возвращается домой, пройдя все тридцать кругов ада. Виктор ждет его и старается не задавать лишних вопросов. У Винсента в голове кошмар наяву, заключенный в металлическую обшивку. Он совсем не уверен в подлинности своей личности и не верит воспоминаниям. Он не помнит, когда стал услужливым лицемером и личным оружием Майерса, но знает: его честь была похоронена вместе с делом об Инциденте с Киборгами Четвертого Дистрикта. Он предал свои идеалы, превратился в того, кого презирал, и перестал узнавать себя в зеркале. Последнее особенно обострилось в последнее время.
Неизменным оставался лишь он. Друг, союзник, родственная душа, – Винсент прекратил напрасные попытки найти определение того, кем они были друг для друга, – тот, кто делал его человеком.
Винсент не знал, как добрался тогда домой. Был слишком занят, чтобы думать о таких мелочах. Вырвавшись из бетонных оков подвала Корпорации Майерс, как кот отыскал дорогу назад. Он почти не помнил мокрого воздуха и кромешной темноты, но помнил свободу и чувство исступленной радости. И огромную, непомерную злость. Как бы ни хотелось верить, что он бежал к Виктору и счастливой жизни, что-то на задворках сознания подбрасывало красочные картины расправы над тем, кто виновен в кошмаре, что Винсент пережил под землей, сокрытый от всего мира как грязный секрет. Он хотел справедливости и мечтал отомстить, но сначала Винсенту было необходимо отдохнуть.
Он провалился в крепкие объятия Виктора, не сказав ни слова, зарылся ему в плечо и прижал к себе. Хотелось вдохнуть полной грудью, с облегчением рассмеяться, улыбнуться, – почувствовать себя живым!.. – но мозг, работающий быстрее любого компьютера, крутил кровавые образы то ли прошлого, то ли возможного будущего один за другим, отдаваясь стуком в ушах. Виктор обнимал его так, будто перед ним стоял тот, кого он знал. Винсент в немом крике хватался за плотную ткань чужого плаща, умоляя увидеть, умоляя признать, что Винсента Эджуорта, которого он знал, больше нет. Винсент Эджуорт попал в аварию, Винсента Эджуорта разорвали в клочья шавки Майерса, Винсента Эджуорта оставили гнить в отсыревшем от слез подвале. То, что посмело притащиться на порог их дома, – лишь жалкая копия. Оболочка. Лучшее творение Майерса. Хотелось рвать на себе волосы, срывать кожу с металлического каркаса, распахнуть грудную клетку и вынуть сердце (может, хоть оно настоящее?)… но Винсент лишь крепче хватался за Виктора. Тот все также молчал. Успокаивающе гладил спину Винсента через промокший насквозь пиджак. Теплым дыханием где-то около уха говоря, мол вот, ты дома, все в порядке. В глазах неприятно кололо, но слез не было. Из дома послышалось мяуканье Пенелопы. Теперь кошки скребли не только у него на душе. Вот бы они выцарапали ему глаза.
Виктор чмокнул его в макушку и, не проронив ни слова, повлек в теплоту особняка. Винсент был дома.
После травмирующих событий тяжело научиться доверять людям. Научиться доверять себе еще труднее. Винсент рациональный и умный человек (человек ли?), всегда полагающийся на факты. Так почему глупая иллюзия того, будто он снова в холодном подвале, – первое, что встречает его после беспокойного сна? Его мучают кошмары с одинаковым сюжетом, бросает в дрожь от отражения в зеркале, а по утрам он боится открыть глаза. Винсент чувствует себя чужаком в собственном теле, пленником своего разума.
Виктор пару раз пытается понять, что случилось. Окольными путями пробирается к истине, но тщетно: в уставших серых глазах проскальзывает несвойственный им ужас, брови настороженно сползаются к переносице, и Виктор отступает. Мягко проводит подушечками металлических пальцев по острым скулам, холодными прикосновениями пробирается в душу, возвращает в реальность, если получится. Винсент вздрагивает от касаний и просит повременить с тактильностью. В ответ слышатся извинения. Адвокат, выигравший столько дел благодаря своей красноречивости и смекалке, не открывает рта. Односторонние разговоры входят в привычку у них обоих.
В привычку входят немые знаки доверия. И бессонные ночи. И тихие завтраки. Однажды Виктор поздно возвращается домой бог знает откуда, слишком уставший, чтобы обращать внимание на то, как тяжело шагает по лестнице. Необдуманно резко заходит в комнату, готовый плюхнуться на кровать, и тут же выходит. Винсент подскакивает с места, панически озирается по сторонам. Встревоженно смотрит на силуэт в дверном проеме, едва ли узнавая в нем Виктора. В эту ночь они оба не смыкают глаз. Одного из них методично, сантиметр за сантиметром, разбирают на части, выворачивают наизнанку кошмары, на этот раз так умело спутавшиеся с реальностью, а второй не может заставить себя вмешаться.
Они говорят об этом, когда за окном светает, и даже сквозь плотно задернутые шторы пробивается утреннее солнце. Винсент гасит ночник, стоящий у изголовья кровати, и разрешает Виктору приобнять себя.
Запертая на ключ дверь комнаты Винсента тоже входит в привычку.
Недели тянутся за неделями, листья на деревьях желтеют. Винсенту становится лучше. Или, хотя бы, спокойнее. Мысли о том, что за ним могут прийти в любой момент, никуда не пропадают. Их лишь заставляют потесниться новые заботы. Он часами смотрит на свое отражение, с отвращением наблюдает, как идеально это тело – пародия на человека – подражает его мимике. Но все-таки смириться с механизацией физической оболочки выходит легче, чем с фактом возможности подмены воспоминаний в его голове. Винсент знает, что у некоторых киборгов установлены ядра памяти, создающие им личность и внушающие чужие воспоминания. До скрежета шестеренок хочется проломить ребра и пошариться внутри. Убедиться, что злосчастного устройства там нет. Что он может верить собственному прошлому.
Такой возможности, к сожалению, нет. Поэтому он разрешает себе просить помощи у Виктора. Тот, конечно, ни за что не согласится провести вскрытие этого мешка металлолома, но хотя бы поможет увериться в подлинности воспоминаний. И Винсент спрашивает. Спрашивает о РМУ пока они обнимаются под приятной тяжестью одеяла. Спрашивает о Пенелопе, Гуччи и Боссе, пока они смотрят фильм и жуют чесночные гренки. Спрашивает о Майерсе, пока Виктор бреется.
Потом воображение снова разыгрывается, и запах спирта (наверное, виной одеколон Виктора) возвращает его в стерильную больничную комнату, куда его привезли после аварии. Жаль, что механическое тело так похоже на настоящее: оно до боли привычно цепенеет, перестает слушаться, дышать становится тяжело. Винсент бы обязательно внес это в список грехов Майерса, не будь он на грани очередного кошмара.
На краю пропасти его ловят крепкие руки Виктора и прячут в объятиях от всего мира. Осторожно гладят по голове. По плечам. По спине. Удивительно невесомо проходятся по каждому позволенному сантиметру. Ни разу не касаются того, что пока под запретом. Двое мужчин сидят на холодной плитке ванной комнаты.
Когда Винсенту становится лучше и он, наконец, может вздохнуть полной грудью, они слегка меняют позицию. Черноволосая голова с глухим стуком откидывается на бортик джакузи, алая механическая рука покоится на чужом колене. Простой знак поддержки. Простой жест доверия. Винсент все больше ценит такие моменты в последнее время. Он устало переплетается пальцами с Виктором и подносит его вечно холодный протез к губам. Красный металл сплошь усеян маленькими царапинами, и Винсенту хочется спросить, не пора ли заменить это чудо техники на новую пару. Возможно другой модели. Возможно не от Корпорации Майерс.
Но он не успевает прокомментировать данное наблюдений. Виктор спрашивает, не принести ли стакан воды, а может чего покрепче. От напоминания о том, что нужно питаться и поддерживать эту оболочку в форме, становится гадко. Винсент отрицательно качает головой и вздыхает. Минутное спокойствие сменяется тревогой в очередной раз, и он спрашивает, точно ли Виктор запер входную дверь на все замки. Виктор клянется, что да, но предлагает проверить на всякий случай и оставляет Винсента одного на пару минут. Вернувшись, Виктор еще раз уверяет друга, что двери закрыты, а ключи спрятаны, и обещает пристрелить любого, кто попытается навредить Эджуорту или их котам. Винсенту кажется, что эта угроза звучит слишком по-настоящему, чтобы быть обнадеживающей шуткой. Хотелось бы, чтобы этот придурок не забывал и о своей безопасности тоже. Кстати, когда у него появился пистолет?
Надо будет задать этот вопрос позже.
Когда дни становятся все короче, а погода прохладнее, они учатся проводить время врозь. Винсент всегда просил Виктора не курить в особняке. В последнее время тот особо усердно соблюдает это правило. Говорит, что ему нужно развеяться, и Винсент понимает: он тоже иногда хочет побыть один. Тяжесть первых месяцев после его возвращения, когда он боялся остаться сам с собой и порой не мог расслабиться рядом с Виктором, постепенно отходила. Ослабляла зверскую хватку на горле, позволяла дышать свободнее. Им обоим нужен был глоток чего-то свежего после напряженных дней, потраченных на бесконечный баланс между «останься здесь» и «мне нужно немного воздуха». Находиться наедине с собой было непривычно. Иногда страшно. Но состояние тревоги сейчас и рядом не стоит с кошмарным вихрем бредовых эмоций, который исправно настигал его прежде. Стало лучше. Стало спокойнее.
Иногда Виктор предпочитает проехаться до города. Иногда он задерживается где-то до поздних часов. К счастью, Винсент снова может читать книги, смотреть телевизор и проводить время с котами. Иногда он сам уходит, пока никого нет дома. Это случается редко и дается с трудом. Они не говорят об этом, но оба знают, что Виктор в курсе. Лучше уж так, чем голодно пялиться на чужие плечи и шею ночами напролет. Кошмаров слегка поубавилось, и оба обитателя особняка вновь учились спать достаточно и в нормальное время. Не убавлялось только желание разорвать Майерса на части и скормить его ненаглядным киборгам. Эту часть сознания приходится уступчиво игнорировать. Пока что. Мысли все равно никуда не уйдут. Да и Винсенту не так уж хочется их прогонять. Ему необходимы цели, чтобы функционировать. Жаль только, что Виктор все никак не найдет себе одежду по погоде. Курить под снегом в легком осеннем плаще – не самая лучшая идея.
К глубокому сожалению Винсента, Блейк менять ничего не хочет, и каждый вечер стабильно торчит перед сном на улице. Тянет мерзкий дым в легкие и в метель, и в дождь. Раньше ему хватало двадцати минут на балконе. Теперь он иногда пропадает часами. Не то, чтобы это касается Винсента, они оба взрослые люди и все такое, но это похоже на глупость. Они стали старше. Им нужно следить за своим здоровьем чуть более тщательно, чем в университете. Точнее не им. Виктору. Говорят, курение – отличная дыхательная практика.
Они проводят вечер в баре особняка, отмечая… а что бы им отмечать? Винсент хорош в датах. Он бы не забыл. Виктор потягивает какой-то приторно-сладкий коктейль. Обычно он пьет что-то покрепче. Винсент считывает это как добрый знак. Может, они оба на пути к исцелению. «Ты уверен?» — уточняет очередная кровавая картинка, всплывшая в сознании. Он соглашается. Только Виктор здесь заслужил исцеления. Виктор, жертвующий всем ради других. Виктор, всегда остающийся рядом. Виктор, не вынашивающий жестокий план мести Майерсу и каждому из его прихвостней. Гадкое чувство глубокой неправильности заползает под воротник рубашки. Поверхность металлической ладони вновь оказывается на нездорово бледной щеке Винсента. Красный металл невесомо касается уголка едва розовых губ, смахивает алую каплю мартини. Столько красного. Потом Виктор мимолетно целует его. Потом пялится влюбленными по уши глазами. Винсент покрывается по-юношески глупым румянцем. Какой позор, этот трюк до сих пор работает.
Телефон Виктора неприятно жужжит уведомлением, лежа на краю стойки. На другом ее конце с коротким звоном касается гладкой поверхности стекляшка бокала. Проворные руки подхватывают ее и отставляют подальше. Потом на место, где минуту назад стоял допитый мартини, присаживается Виктор. Винсент морщится, но ничего не говорит. Уже бесполезно пытаться искоренить эту привычку. Он поднимает взгляд и встречается с по-теплому настойчивыми красными глазами. Зрительный контакт с Виктором всегда сложнее, чем с кем-либо. Слишком личный, слишком интимный. Слишком многое они научились считывать по мимолетным взглядам друг друга. Или Винсент просто теряет хватку. Чужие пальцы в очередной раз мажут по щеке. Указательный игриво поддевает его за подбородок. Заставляет смотреть в глаза.
Они еще раз целуются. Как-то особенно и трепетно. Мягко. Так, будто оба они – настоящие люди. Будто кошмар кончился, и это – ключ к их счастливому будущему. Будто они состарятся вместе, окруженные кошками. Рядом с Виктором всегда хочется мечтать. И Винсент мечтает. Позволяет себе расслабиться, улыбается в поцелуй. Мягко отвечает на него. На ум лезут только слащавые картинки времен РМУ. Небольшой перерыв от сцен расправы над одной корпорацией сейчас только кстати.
Потом они отстраняются друг от друга. Едва ли это можно назвать окончанием поцелуя: он просто плавно перетекает в новую форму. Еще минуту они неосознанно тонут в глазах друг друга. Когда-то в глазах Виктора была серая свежесть рассвета. Иногда он смотрел лукаво, как пушистая серая кошка. Теперь его взгляд полыхал костром или алым закатом, обжигал теплотой любви. Винсент думал, что его собственные глаза похожи в лучшем случае на забитого волка. В худшем – на бетонную камеру в подвале Майерса. Телефон Виктора жужжит еще с десяток раз. Отвратительный звук. Особенно сейчас.
Виктор нехотя тянется к включившемуся экрану. Пробегается глазами по тексту, скорее всего, сообщений. Вздыхает. Кладет телефон в карман. Потом натягивает свой плащ и обещает скоро вернуться. Винсент отгоняет неприятные мысли.
Он мешает себе еще мартини и морщится. С кромки бокала срывается злосчастная капля. Вместе с непрошенным чувством тревоги скатывается под воротник рубашки. Расплывается пятнышком на белоснежной ткани. Винсент оставляет стакан наполовину пустым. Хочется сказать что-то язвительно терпкое, но единственного собеседника сейчас нет поблизости. Интересно, как красные протезы выглядят в крови?
Виктор возвращается домой только утром. От него не пахнет сигаретами.
Постепенно Винсент заново учится водить машину. Сначала просто сидеть на пассажирском сидении. Виктор возит его в город время от времени, зовет в их любимую кофейню, предлагает прогуляться по парку. Винсент отказывается. Люди Майерса могут быть где угодно. На пассажирском сидении не по себе: слишком уязвимая позиция и слишком мало контроля над ситуацией. Пока что это лучшее, что он может позволить себе в здравом уме.
Однажды из бардачка машины Виктора вываливается дюжина чеков на его имя. Сумма на большинстве одинаковая. Винсент не уверен, что думать на этот счет.
Когда приходит время, Виктор торжественно вручает ему ключи от машины. От его машины. Той, которая разбилась в аварии. Винсент не до конца понимает, как этот человек восстановил ее, как притащил сюда с места катастрофы, но Виктор в своей манере отшучивается. На связке ключей обнаруживается брелок с котиком. Они всегда хотели завести белого котенка без пятнышек, но судьба не давала такого шанса. Тем более Босс, Гуччи и Пенелопа куда лучше воображаемого белого любимца. Винсент крутит брелок в руке и решает не откреплять его. Теперь забавный котенок сопровождает их в коротких (пока что) поездках.
Еще через некоторое время Винсент похищает Уинстона Лумиса из тюрьмы. Поначалу хозяева особняка беспокоятся, что новый сосед будет мешать, но быстро привыкают. Лумис – и так едва заметный человек – днями пропадает в наспех сооруженной лаборатории в подвале, которого старательно сторонится Эджуорт.
— Даже не знаю, стоит ли пытаться узнать, где ты раздобыл взрывчатку…
— А стоит ли мне спрашивать, откуда у тебя вещи Лумиса?
— Да так, заскочил в корпорацию на днях. Никогда не знаешь, что может понадобиться. К тому же, признай, я не прогадал.
— Какая удача, что тебе было по пути.
У каждого свои секреты. Каждый ведет свою войну. О таком не говорят.
Люди о многом не говорят. А когда говорят – лгут. Винсенту тоже пришлось научится лгать. Это профессиональная деформация. Ради справедливости иногда приходится пачкать руки. Иногда кровью невинных людей. Конечно, до справедливости сейчас далеко, но, может, мир стал хотя немного лучше благодаря трудам лучшего адвоката G4? «Нет, — шепчет сознание, — ты оправдал Майерса». И все-таки мир заслуживает честности. Виктор тоже.
Виктор – единственный, кто всегда рядом. Даже когда голова Винсента забита пугающими образами. Даже когда он признается, что ему необходимо обгладывать кости людей чтобы выжить. Даже когда он признается, что ему хочется отнять чью-то жизнь. «Вполне заслуженно,» – отмечает Виктор. И Винсент благодарен ему. Не суди, да не судим будешь. Они взрослые люди. Они верят друг другу.
Поэтому особенно неприятно, когда сомнение покалывает в кончиках пальцев, царапает горло, почти срывается с языка. Бьется механическим сердцем о искусственные ребра. Надо попросить Лумиса все-таки проверить, осталось ли внутри этой машины что-то человеческое. Желательно все-таки со вскрытием. Для надежности. Какое право Винсент имеет сомневаться в ком-то? К сожалению, на этот раз логически мыслить не удается.
— Зачем ты был в Майерс? — он надеется вновь взглядом ухватиться за глаза Виктора, но тот так не вовремя отворачивается. Опирается спиной и локтями на барную стойку. Его лицо поразительно удачно выходит из поля зрения. Кажется, губы Виктора складываются в смущенную улыбку.
— Хотел помочь нашему гостю обустроиться.
— Ты не мог знать, что Лумис у меня.
— Его дневники могли попасть не в те руки.
Резонно.
Медленно все возвращается на круги своя. Работа отвлекает от ненужных мыслей, помогает сконцентрироваться на важном. Винсент чувствует себя живым, когда проводит ночи без сна, прорабатывая все детали гениального плана. Усталость привычным грузом опускается ему на плечи, и от этого становится пугающе комфортно. Являются ли круги под глазами последствиями недосыпа у киборгов? Винсент заключает пари с самим собой.
Усидчивость и целеустремленность Винсента Эджуорта известна всему дистрикту. Ему хочется сравнить новую рутину с буднями в РМУ, но это было бы несправедливо: тогда он знал, что на верном пути. Сейчас дни становятся похожи на те, что предшествовали злополучным заседаниям суда: беседы с Уинстоном Лумисом днем, копание в стопках документов и рукописей ночью. Единственная разница в том, что теперь оба работают против Майерса. В идеальном мире Винсент сказал бы, что наконец-таки борется на стороне правосудия, но едва ли. Виктор все же прав: ступивший на путь мести не лучше своих врагов. Винсент гадает, не пал ли он ниже Майерса. Но полного списка преступлений дьявольской корпорации и ее владельца не знает даже их лучший юрист. Интересно, что обо всем этом думает Лумис? Но несчастный ученый молчит. Предпочитает коммуницировать дневниками, результатами исследований и вздохами. Кашляет иногда. Как могли люди в суде поверить хоть одному слову в обвинение этого человека?
Потом Винсент вспоминает, что в их особняке, должно быть, только кошки не совершали преступлений. И, к глубокому его беспокойству, даже здесь он затрудняется перечислить полные списки грехов. Возможно ему стоит поговорить с Виктором. Чуть позже. Пока что он пристально наблюдает, как Уинстон умелыми движениями препарирует тело какого-то киборга. Сколько раз он выпускал людям и тем, кто на них похожи, кишки ради науки? Ради собственной забавы? Лумис не похож на убийцу. Винсент допивает остывший кофе. С работой возвращаются вредные привычки.
Устало закашлявшись, удаляется спать Лумис. С усталым вздохом переворачивает страницу Винсент. Он понимает далеко не все в документах, которые читает, но это лучшее, что сейчас можно сделать. Виктор так не считает. Тяжелые шаги эхом отдаются на узкой лестнице, ведущей в подвал. Сегодня ночью обещали дождь. Хоть бы он не решил прогуляться сегодня. «Хоть бы он не решил снова съездить в Майерс,» — вторит сознание. У Виктора на руках Босс. Черный кот тоже устало мяукает.
— Сделай перерыв, Винсент.
— Не могу.
— Конечно можешь! Просто отложи это чтиво, и пойдем спать. — Виктор тянется к рукописям. Винсент отставляет руку с бумагами назад. Красная механическая ладонь на мгновение зависает в воздухе, потом предпринимает попытку все-таки дотянуться до объекта, лишающего Винсента сна. Виктор побежденно опускает голову на стол. Кот мяукает где-то в углу, а потом, кажется, убегает вверх по лестнице. Никто не любит подвалы. — Ну Винсент, пожалуйста!
Винсент пересаживается на другой стул. Виктор вздыхает с отчаянием и все-таки собирает себя со стола. Укладывает голову на скрещенные руки. Жалобно-жалобно смотрит на Винсента. Серые глаза старательно вчитываются в мелкий почерк неизвестного работника Корпорации Майерс. У Лумиса почерк лучше.
— Может, хоть поужинаешь?
— Спасибо, я не голоден.
— Ты ничего сегодня не ел.
— Я не голоден.
Они оба знают – это ложь. Вопрос только в том, насколько очевидно, что Винсент осознанно избегает правды. Каждый прием пищи напоминает ему о своей истинной сущности. Любой кусок мяса застревает в горле. Где-то внутри искусно маскирующегося искусственного организма отвратной пустотой отзывается голод. Животный, страшный. Не человеческий. По правде говоря, Винсент голоден всегда. Дело не всегда в еде или, тем более, в том, что выполняет ее роль с недавнего времени. «Прошел уже год,» — напоминает Винсент сам себе. Картинки в голове всплывают только цветастее. Ему всегда мало. Мало всех наград мира, мало всеобщего признания. Ему всегда недостаточно. Недостаточно усилий, недостаточно времени. Недостаточно человечности. Хотя ее наличие пугает его сильнее. О таком не говорят с людьми. Особенно с близкими.
Удивительно, что до сих пор различает вкус еды. Его тело так похоже на настоящее. Такая пугающая имитация реальности. Сколько подобных ему киборгов слоняются по улицам дистрикта? Сколько вырвались за его пределы? Сколько из них не догадываются, что они просто удачный эксперимент? Продукт иерархии, над которой так старательно работает Корпорация Майерс. Едва ли побочный эффект плана мирового господства.
Человечность делает человека человеком. Осознанность делает человека личностью. Винсент застрял где-то на спектре. И он точно не человек. Больше не человек. Сочли бы его сумасшедшим, попытайся он объяснить это кому-то? Возможно. Иногда ему кажется, что каждый в этом доме считает его ненормальным. Если и так, они были бы правы.
— Винсент?
Он отрывается от текста. Моргает пару раз. Буквы плывут перед глазами, сливаются в кашу, перемешиваются в причудливые узоры. Зачем машинам чувство усталости? Где-то далеко-далеко гулким шумом раздается гром. Возможно Винсенту просто мерещится. Бывают ли у киборгов слуховые галлюцинации?
— Я же сказал, что не голоден.
— Ты смотришь на этот лист уже… — Виктор поворачивается, пытаясь рассмотреть время на часах, которые притащил Лумис. Это занимает на секунду дольше, чем должно с его-то глазами. Эти протезы тоже не помешало бы заменить. Но Виктор не согласится. «Или съездит за новыми в Майерс,» — лезут в голову непрошенные мысли. Снова. Хочется удариться головой об стену. Может тогда они, наконец, заткнутся? — Дорогой, ты меня слышишь?
— Да, да, я весь внимание.
Какая чушь.
— Повтори, что я только что сказал.
Винсент упирается в него абсолютно пустым, непонимающим взглядом.
Виктор вздыхает.
— Тебе нужен отдых. Пойдем спать, пожалуйста.
Так и не дождавшись ответа, он аккуратно забирает несчастную стопку бумаг из рук Винсента. Тот послушно ослабляет хватку. Поддается. Виктор тянет его за собой, помогает подняться по лестнице. Потом по еще одной. Укрывает одеялом и садится на краешек кровати, будто не смея двинуться с места. Будто прося разрешения на что-то, смахивает темную прядку с чужого лица. Его руки холодные, движения осторожные. «Как и всегда,» — подмечает сознание. У Винсента нет сил на дополнительные выводы. Он подумает об этом в другой раз. Виктор усмехается, улыбается мягко и путается в черных волосах пальцами.
— Брось смотреть на меня так. — смущается Винсент.
— На тебя красиво падает лунный свет.
— Прекрати!
Он еще секунду мечется глазами по комнате, а потом прячет лицо в подушке. Где-то внутри машинное сердце плавится под горечью светлых чувств. Виктор проворно сбрасывает плюшевые тапочки с ног и ныряет под одеяло, целует копну черных волос, притягивает в объятии, привычно устраивает руку у Винсента на груди.
— Завтра я приготовлю лучшие блинчики в твоей жизни, ладно? — где-то у уха шепчет Виктор.
На секунду Винсент позволяет себе быть человеком.
Друзья познаются в беде, доверие строится годами. Винсент готов сердце вложить Виктору в руки, но не уверен, доверяет ли Блейку с его же жизнью. Когда тот в очередной раз приходит под утро и, не сказав ни слова, пропадает у Лумиса в лаборатории весь день, в голову лезут самые гадкие мысли. Уинстона разговорить пытаться бесполезно, поэтому Винсент остается один на один с собственным сумасшествием. Варится на медленном огне. Почти тонет, пока Виктор не подсаживается чтобы поговорить. Говорить не хочется. Хочется вытрясти всю правду из этой легкомысленной головы, потому что просто так в обществе Лумиса часами никто не сидит. Потому что те, у кого нет секретов, не пропадают ночами. Они не увиливают от вопросов, не прячут глаза, не пытаются избежать разговоров. Винсент знает это по себе.
— Я принес тебе кое-что, — все-таки нарушает тишину Виктор. Его голос тихий, обнадеживающе печальный. Винсент в немом вопросе поднимает взгляд. Оба знают, о чем речь.
Винсент никогда не ест перед Виктором. Не столько из соображений сохранности его ментального состояния, сколько из-за кошмара ситуации в общем. Для них обоих это похоже на пытку. Они говорят об этом лишь однажды, много месяцев назад. Винсент гадает, сколь низко пал в глазах Виктора, но тот, кажется, не берется судить его. Хочется глотку себе перерезать из благодарности. Их немой договор остается прежним: Виктор отпирает дверь на первом этаже, оставляет подарок в гостевой ванной, уходит. Винсент никогда не включает там свет. Винсент в целом с трудом переносит такие трапезы. Майерс позаботился о том, чтобы мутным пятном остаться на биографии каждого своего творения.
Винсент никогда не спрашивает, кто ждет его в комнате. Чем меньше он знает, тем лучше. Возможно он знаком с этими людьми. Возможно это случайные прохожие. Возможно это те, к кого Виктор навещает в Майерс. Лучше бы так. Тогда Винсент раз за разом переживает ужас своего существа не зря. Хотя этого никакая месть не стоит. Держаться за реальность не получается.
Запах и вкус неизменно включают тревогу во всем теле Эджуорта. Все возвращает его в непригодный для жизни подвал под зданием производителя самых передовых технологий в пяти дистриктах. Иногда он мечтает открыть глаза там, потому что мириться с трупами у себя дома становится все сложнее. Его руки по локоть в крови. Бывает, что и до самых предплечий. Винсенту хочется кожу с тебя стянуть, чтобы склизкую оболочку оставить рядом с безымянными костями. Все кажется до ужаса ненастоящим. Это чувство входит в привычку. Винсент молча сидит в луже крови, пока сознание не примет удручающую реальность: съешь или будь съеден.
Они не говорят об этом после. Это просто происходит. Виктор укладывает голову Винсента себе на колени и читает книги на французском. Это неправильно. Но на возражения сил не хватает.
Виктор отлично умеет смывать кровь.
Незнание причин и правил не так отделяет людей от достижения их целей, как приверженность к ложным правилам. Винсент Эджуорт всю свою жизнь посвятил их поискам. Брал пример с умнейших философов, учился у тех, кто были до него. Начинал с чистого листа, кровью писал в своем сознании принципы. Иногда своей. Иногда чужой. Винсент Эджуорт никогда не сожалел о своих поступках. Чтобы вскарабкаться на самую верхнюю ступеньку иногда нужно пройти по головам. Возможно, теперь он близок к вершине, как никогда. «Ты – верх пищевой цепочки,» — Винсента корежит. Он знает: цель оправдывает средства. Всегда. Почти. Месть – блюдо, которое подают холодным, и Винсент холоден. «Твои внутренности выстелены металлом. В тебе от настоящего только чувства.» В его жизни единственная константа – Виктор.
Он тоже подводит.
Винсент чувствует склизкое отвращение, такое, как застрявшая между зубами плоть. Это неправильно. Но, кажется, неизменно. Посметь усомниться в человеке, которому доверяешь больше, чем себе самому – низко. Винсент давно не славится благородными поступками. Но именно этот так давит на нервы, что кажется, будто суперкомпьютер, точно упрятанный где-то внутри, взорвется, не оставив от бывшего юриста и следа. Возможно, это было бы к лучшему. Тогда бы хороводом пляшущие мысли и образы замерли хоть на минуту. А может ли эта груда металлолома заткнуться? Дает ли Майерс своим творениям свободу хотя бы в смерти?
Виктор ни за что не предаст, Винсент знает это. Кровавыми буквами десятков, сотен возможно, трупов пишет это у себя на подкорке. Ногтями выцарапывает на металлических стенках коробочки, которая теперь у него вместо мозга. Наверное. Лучше бы так. Иногда ему чертовски не хватает слов, чтобы задать главный вопрос. Ну, как иногда? Всегда.
Страницы воображаемого (или не только) дневника мести постепенно заполняются чем-то не тем. То и дело перо соскальзывает, выводит родное имя на «В», пятнает бумагу кляксами. Иногда кляксы прозрачнее стеклышка бутылки. Иногда они срываются не с кончика пера. Дрожащие пальцы, буква за буквой, строчат поэмы и рефераты, анализируют малейший шаг и кивок, едва ли не считают алые, как заря, волоски на легкомысленной голове. Это не его дело. Они взрослые люди, но все же. Винсент уверен: он – тот, кто имеет право знать. Винсент никак не может подобрать слова. Винсент отчаянно не замечает их в словаре. Они не могут быть правдой. Где-то внутри пламя сомнений съедает очередную исписанную сплошь страницу, довольно облизывается. Хочется скормить ему собственное сознание, хоть на мгновение перестать быть Винсентом Эджуортом, но нельзя. Поэтому Винсент вздыхает и перелистывает страницу какой-то книги. Все равно он уже не уверен, на какой строчке остановился.
— Позвольте пригласить Вас на танец, — с дурацкой ухмылкой подходит Виктор. Где-то играет купленная им еще в РМУ пластинка. Они всегда любили слушать на них музыку.
— Виктор, ты пьян.
— Только от любви к тебе, дорогой. — отвращение к самому себе вновь обволакивает все внутри едва ощутимым, но таким заметным слоем горечи. Сознание твердит одно и то же снова и снова. Хочется выскрести из себя каждый орган, только бы избавиться от непрошенных мыслей. Винсент изо всех сил держится, чтобы не скривиться. — Все в порядке? Мне лучше уйти?
Сейчас бы сказать «да, пожалуйста». Сейчас бы глазами молить остаться. Сейчас бы схватить его за ворот рубашки, притянуть поближе и задать, наконец, вопрос. Но Винсент Молчит. Как самый умелый дознаватель, как тот, кто всегда докопается до правды. Всегда, если речь не о Викторе. Приходится отвести взгляд. Даже в книгу смотреть как-то стыдно.
— Нет-нет, все… в норме. — коротко, одними губами, улыбается Винсент. Про себя усмехается безнадежно. «Какой же ты адвокат, если не можешь выступить в своих интересах?» — Просто не в настроении.
— Я вижу, что-то не так. — возможно ли, что механические глаза Виктора могут видеть в разы глубже, чем кости, кожа и плоть? Было бы так кстати, считай он вопросы, роем кишащие в голове Винсента. — Я бы хотел помочь.
И это самое отвратительное. Виктор никогда не сделает чего-то, что причинит его близким боль. Точно не специально. Это точно не будет конечной целью. Но, к сожалению, этого мало. И Винсент не может простить себе, что требует так много от того, кто и так все отдал ради него. Работу, друзей, стабильность – все это оставил позади с возвращением Эджуорта домой. Всю свою личность, все воспоминания без колебаний Виктор выложил перед Винсентом, стоило лишь попросить. Не задавал лишних вопросов. Не сомневался. Не брался судить. Так почему же грязными пятнами недоверие, подозрительность расплываются перед глазами? Незнание причин и правил не так отделяет людей от достижения их целей, как приверженность к ложным правилам. Винсент боится, что сам не заметил, как переврал собственную мораль. Если от нее вообще что-то осталось.
«Так почему же ты сомневаешься?»
Винсент не знает. Понять самого себя становится все труднее. Шестеренки вращаются, хоровод недостойных догадок продолжает отплясывать на развороченном пепелище сознания. Если верен кому-то до гроба, если жизнь свою ради них отдашь, если знаешь их, как свои пять пальцев, но не можешь прогнать недоверие, то, черт возьми, — Что с тобой происходит?
— О чем ты?
Виктор мгновенье молчит.
— Ты знаешь. — еще мгновенье пытается удержать удивление на своем красивом лице. — Просто… Просто скажи мне. Хоть что-то.
— Я…
— Что-то не так. — он неосознанно подражает Блейку. Но что-то ведь правда не так.
Виктор смотрит обескураженно и будто слегка испуганно. Винсент надеется, что это не воображение играет с ним злую шутку. Зрительный контакт затягивается. Виктор первый отводит глаза.
— Возможно ты прав. — вздох. — Знаешь, пока тебя не было многое успело произойти. — Винсент знает. — Боюсь, мы оба занимались не тем, чем стали бы заниматься при обычных обстоятельствах. Прошлое не так просто игнорировать иногда. — Винсент понимает. — Мне нужно рассчитаться со старыми долгами. — Винсент хочет спросить.
Но о таком не спрашивают.
— Я волнуюсь за тебя.
— Я знаю.
— Тебе отдых нужен не меньше, чем мне порой. — а может и больше.
— Я знаю.
— В какой момент получилось, что из нас двоих более сбитый режим у тебя?
Виктор смеется, зажмурившись. Смеется по-доброму, по-настоящему. Как будто он, наконец, сознался в чем-то, на что не мог решиться. И Винсент верит ему. Потом их глаза встречаются. Сегодня красный в глазах Виктора совсем теплый. Как растопленный пламенем свечи воск. Как алое море, в которое опускается раскаленный шар алого солнца. Как его зардевшиеся внезапно щеки. Подсознание язвит, мол, это все бред сумасшедшего: не могут меняться в температуре оттенки искусственных глаз. Но Винсент сам это видит. Лично свидетельствует, что сегодня они другие. Такие близкие. Настоящие.
Так некстати у Виктора начинает жужжать телефон. Он медлит секунду, тянется к карману. Мысли вот-вот готовы пуститься в хоровод снова. Виктор изучает то, что высвечивается на экране. Колеблется. «Пожалуйста, не уходи сегодня курить,» — безмолвно просит Винсент. Потом телефон летит куда-то на кресло, заваливается между подушками. Винсент чувствует глупую улыбку у себя на лице.
— Если уж ты так волнуешься за мой режим… — Виктору не дают закончить. Винсент хватает его за ворот рубашки и притягивает поближе. Затем целует. И в этом моменте все становится не так уж и важно.
Сегодня они ложатся спать вместе.