Work Text:
Шум нетрезвых горожан с улицы слышится отдалённо, накатывает волнами, словно морской прибой. Чьи-то редкие пронзительные вскрики — как брызги холодной воды.
Кайя мог бы быть там, среди веселящейся толпы, пить, шутить и смеяться, ловить обрывки слухов, но он здесь — в своей тёмной комнате, в тишине опустевших на праздники казарм. Обнаженный, не укрытый даже одеялом, он лежит на животе, глядя в ночное небо за окном: звёзды такие яркие, что хочется зажмуриться.
Только от этого — не от ярких укусов тлеющей сигареты, которую Розария прижимает его лопаткам, к рёбрам, к самой границе плеча и шеи. Ещё чуть-чуть — и следы можно будет увидеть над воротом рубашки, но Розария не переходит границ. Её грубые сухие руки касаются уже заживших ожогов, скользят к здоровой коже. Таких участков всё меньше, и Кайя знает, Розария хмурится, во взгляде её — осуждение вперемешку с беспокойством.
— Лучше бы ты себя резал, — говорит она. Ей не нравится, как выглядят отпечатки сигарет.
— Ожоги дольше болят, — улыбается Кайя, и Розария не спорит с его враньём. Её вздох звучит смиренно и устало.
Она тоже могла бы быть в таверне или на площади: где угодно, где пахнет вином и потом, а не табаком и палёной кожей. Кайя поворачивается и накрывает её ладонь своей, легко сжимая. Затянувшись в последний раз, Розария кивает и тушит сигарету.
Глаза слезятся — только от дыма. Её облик в сером обрамлении кажется призрачным, может, божественным. Худшая сестра церкви Фавониуса, она могла бы быть святой.
От соприкосновения с простынёй спина отзывается острой болью; Кайя остаётся лежать, следя за тем, как медленно Розария трогает повязку на глаз. Не снимает — очерчивает по краю, словно спрашивает: уже достаточно?
Кайя не знает, когда других, не унизительных, выбранных им самим и принятых ожогов станет достаточно, чтобы этот — самый первый — затерялся на их фоне, перестал приковывать взгляд, даже скрытый плотной тканью. Стал таким неважным, чтобы можно было сказать: «Ах, это просто пустяк. Мне почти не было больно».
Когда вся боль, испытанная после, пересилит, перевесит ту — самую первую. Это обязательно случится рано или поздно, не может же она быть настолько неизбывной?
Когда жалящее прикосновение огня, оранжевые всполохи, даже просто красный цвет перестанут значить только одно… Когда он станет свободен от этих воспоминаний: неподъёмного бремени.
Розария понимает его без слов и подносит к тающей свече очередное письмо, подписанное одной буквой. Когда-нибудь Кайя сможет сжигать их сам… или даже оставить лежать среди всех прочих, присланных другими людьми.
А пока он смотрит, как пламя пожирает плотную бумагу, оставляя после себя только пепел. И это почти не больно.