Work Text:
Паники не было. Было странное успокаивающее смирение. Окутавшая сознание темнота не давила, мучила лишь сильная головная боль.
Поэтому когда лба коснулись холодные кончики пальцев, Чхве выдохнул с облегчением. Ему хотелось верить, что он знает эти руки, обхватившие лицо, которое на контрасте, казалось, пылало, но не топило лед, сковавший тонкую как крылья бабочки кожу.
— Ты жив, — сказал Макишима, его голос звучал совсем рядом — он склонился над Чхве и, видимо, рассматривал вблизи. Досадно было лишь то, что не представлялось возможным увидеть его лицо.
В последний раз оно застыло в сознании, когда то было опьянено ударной дозой наркотика. Чхве помнил Макишиму ангелом, зная, что перед ним сам дьявол. Но он решил не противиться оставленному в подарок воспоминанию.
— Еще не совсем, — ответил он, накрывая ледяные ладони своими теплыми. Казалось, от соприкосновения их рук мог пойти пар. — Макишима-но-данна.
Макишима не ответил. Скрипнул стул — очевидно, он выпрямился, отстраняясь. Чхве поймал одну его руку, сжал в своей. Не сильно. На случай, если все-таки захотят уйти. Он почувствовал, как ладонь вернулась к щеке, ее влекло к скрытым, судя по ощущениям, под бинтами глазам. Чхве вспомнил, как выкалывал себе последний костью Сусон, и ему стало дурно. Не из-за глаза. Из-за сестры, которой больше не было.
Только теперь он обратил внимание на стойкий запах лекарств. На мягкость постели. На тишину, какая бывает лишь в закрытом и маленьком помещении. Он был в безопасности, его выходили и терпеливо ожидали пробуждения. Как долго?
— Тебе больно?
Кивок был лучшим ответом, в горле встал тяжелый ком. Головная боль отошла на второй план, новая, невыносимая, засела под ребрами. Она была неизлечима.
— Тот, кому нечего терять, может всего добиться, того, кто не чувствителен к боли, ничто не ранит.¹
Это звучало как очередная цитата. Чхве не знал, откуда она, пытался лишь понять, что с помощью нее хотели передать. На это потребовалось не так много времени. Макишима вздрогнул, тихое оханье растворилось в воздухе. Его ладонь пахла полынью. Когда Чхве разжал зубы, он ощутил сладковатый металлический привкус на языке — кто же трогает бабочку, надеясь не навредить ей? Подушечка прокушенного пальца мазнула по его губам, размазывая кровь.
— Вам больно?
— Нет.
— Простите, Макишима-но-данна, но это ложь.
— Да.
— Вы живы.
— А что нужно тебе, чтобы быть живым?
Чхве потянулся рукой на голос. Когда вторая ладонь Макишимы оказалась в его власти, любезно предложенная, он притянул к себе обе, прижал к лицу и тепло выдохнул на холодную кожу. Ниточки вен на запястьях ощущались так отчетливо, будто их можно было подцепить ногтем, вытащить на волю, как из податливой канвы. Макишима молча позволял согревать себя, Чхве чувствовал его внимательный взгляд. Еще более отчетливо чувствовал мелкую дрожь в теплеющих постепенно пальцах.
— Ты хочешь остаться со мной?
Он не хотел. Он всегда хотел держаться подальше от этого человека.
— Хотите ли вы, чтобы я остался с вами?
— Мне важно знать, чего хочешь ты.
— Чтобы быть живым, мне нужен кто-то, кому я могу посвятить свою жизнь.
— Это твой смысл?
— Это мое раскаяние.
Запах полыни стал ощутимее. Чхве он напоминал о родине, и это делало боль в груди настолько сильной, что хотелось выть. Губы Макишимы коснулись лба. Они были такими же холодными, как некогда руки.
— Вы не знаете этого чувства, но вам нужен кто-то, кто знает. Боюсь, ни одна книга вам этого не объяснит.
— А ты сможешь?
— Нет. Но я могу быть рядом.
— Если ты останешься...
— ... я умру в любом случае. Так моя смерть будет иметь хоть какой-то смысл, верно?
— Это самый необычный способ самоубийства, который я встречал, Чхве Гусон, — в голосе Макишимы читалась улыбка. Он был заинтригован.
— Хотя бы о своей смерти, — губы Чхве мягко коснулись укушенного ранее пальца. — Я хочу позаботиться должным образом.
Наступила пауза, в которой говорило только дыхание. Оно тоже казалось холодным, щекотало ухо, когда голова Макишимы осторожно опустилась на край подушки совсем рядом. Он искал в памяти цитату. Он ее нашел. Не очень, впрочем, удачную, на этот раз.
— Все было так, как будто надо почти умереть, чтобы тебя полюбили. Как будто надо зависнуть на самом краю — чтобы спастись.²