Work Text:
Ветер развевал длинные серебристые локоны, ласково вплетая в пряди случайные травинки. Кэсин ехала на коне, задрав голову к небу и прикрыв глаза. В пути она была уже несколько недель: из прошлой деревни пришлось впопыхах уносить ноги, ещё не продумав следующее место обитания.
Из глубины небес раздался ястребиный крик, и сердце Кэсин забилось быстро и сладко: только успела подставить руку, как на неё приземлилась невероятной красоты птица. Оперение крыльев от глубокого коричневого уходило в почти что огненный. Такого никто на земле ещё не видел, одной Кэсин повезло.
— Налеталась? — ласково спросила Кэсин, поглаживая птицу по затылку. Та чуть не клюнула её в пальцы, вызвав искристый, громкий смех девушки. Конь под ней беспокойно фыркнул, но больше никак не отреагировал: привык к их выкрутасам. — Душа моя, всё такая же. Я думала, ты перестала на меня обижаться? Всю неделю где-то летала, на глаза мне не показывалась. Ты достаточно наказала эту глупейшую из ведьм, сжалься.
Ястребица раскрыла крылья, закричала в лицо Кэсин яростно и пронзительно, но затем слетела с руки и ударился оземь. Вместо птицы рядом с конём оказалась девушка с гордой осанкой и сталью в глазах. Кэсин была без ума от этих глаз, даже когда они метали в неё острейшие кинжалы, а от прямой крепкой спины не отрывалась при каждом удобном случае — настолько прекрасна была дева-птица. В чёрных волосах находил отблеск огонь её крыльев, в руках пряталась сила птичьих когтей, а сердце… сердце вольной, свободолюбивой птицы имело лишь один дом.
Кэсин трепетала от понимания, кем она являлась для этой неприступной и гордой красавицы.
Её дева-птица. Её Цзышу.
Словно прочитав чужие мысли, Цзышу цыкнула и шлёпнула Кэсин по ноге в стремени. Конь протестующе заржал, сделал несколько шагов в сторону от девы-птицы. Их отношения были достаточно натянутыми — оба друг друга терпели и старались без необходимости не иметь общих дел. Проблема заключалась в том, что у них было одно самое главное общее дело: Кэсин, защита её жизни и ведьминского барахла.
— Ну-ну, — Кэсин утешительно похлопала коня по шее, — не съест же она тебя, чего шарахаешься?
— Была бы моя воля — съела, — абсолютно серьёзно вставила Цзышу. Кэсин на её слова только улыбнулась.
— Не съела бы, — она склонилась в седле, чтобы серебро волос коснулось лица Цзышу. — Душа моя, я слишком хорошо тебя знаю.
Дева-птица всмотрелась в лицо Кэсин, пробежалась глазами по каждому изгибу и впадинке. От такого взгляда щёки Кэсин опалило жаром, но настоящий пожар вспыхнул в груди, когда Цзышу взяла её за подбородок и стала мягко поворачивать голову в разные стороны.
— У меня рыбья чешуя на лице выросла? — пыталась отшутиться девушка. — Вольное моё сердце, откуда такой пристальный интерес? Соскучилась?
Цзышу закрыла её рот большим пальцем, чтобы не отвлекала внимание, и только осмотрев Кэсин полностью выпустила её лицо из своей руки.
— Проверяла, не прячешь ли ты снова от меня свои раны, — вполголоса сказала дева-птица, отводя взгляд.
— Какие раны, ветер души моей, откуда раны? — засуетилась Кэсин. — Всё со мной хорошо, жива-здорова, всё такая же доставучая как и всегда.
Цзышу от таких слов нахмурилась: она знала ведьму ничуть не хуже, чем ведьма — её. Подобные реплики всегда прятали за собой что-то нехорошее, а допрашивать Кэсин, пока она не признается, было чрезвычайно утомительным делом. Цзышу окинула девушку ещё одним внимательным взглядом, зацепилась за ногу в стремени. За голую лодыжку, за покрасневшую кожу в ссадинах.
— Это что такое.
Кэсин заметила направление взгляда Цзышу и задёргалась так активно, что чуть не упала с коня. Только то, что дева-птица упёрлась руками в её бедро и подтолкнула обратно, спасло ведьму от позорного приземления. Убедившись, что Кэсин надёжно сидела в седле, Цзышу осторожно обхватила её лодыжку ладонью, вынула из стремени и осмотрела.
— Где твоя обувь, Син? — строго спросила она. Кэсин засопела. Дева-птица легонько дотронулась до повреждённой кожи и, услышав натянутое шипение сверху, смягчилась: — Син, я же беспокоюсь. Где те сапоги?
— В вещевом мешке, — сдалась Кэсин. Не выдержав осуждения в чужих глазах, начала оправдываться: — Легкокрылая моя, ну не могу я долго в этих сапогах быть! И…
— И если бы была твоя воля, ты ходила бы босая и нагая, чтобы не терять своей ведьминской связи с природой, — продолжила за неё Цзышу. — Да-да, слышала уже. Но твоё тело такого обращения не прощает. Сколько заноз из твоих ног я вытащила в прошлый раз, когда ты решила уйти в лес босиком?
В памяти Кэсин мурчащим клубком заворочалось воспоминание, как они с Цзышу сидели в их маленьком домике при свечах. Цзышу держала её ступни на своих коленях, согнувшись пополам, чтобы не пропустить ни одной занозы, и нежно орудовала иголкой. Кэсин ради приличия ойкала и не могла перестать улыбаться, когда Цзышу после её дёрганий ворчала «вот будешь знать, как босиком ходить чёрт знает где», но тихонько дула на ранки и невесомо гладила нетронутые участки кожи. Было щекотно и тепло. Они просидели так до глубокой ночи, а после Цзышу обработала ноги Кэсин мазью и отнесла её в постель.
В ту ночь Цзышу закинула ноги Кэсин на себя и держала её рукой под коленями до самого пробуждения, словно боялась, что та снова убежит и поранится.
— Син? — дева-птица протянула руку, чтобы пощекотать Кэсин под локтем и вернуть её из картинок воспоминаний. — Слезай с коня, нужно обработать ноги. Уверена, вторая в таком же состоянии. И потом ты наденешь сапоги, слышишь?
Кэсин смиренно вздохнула, вынула ноги из стремян, перекинула вторую ногу через седло и протянула ладони к стоявшей на земле Цзышу. Та показательно сложила руки на груди, дескать, слезай сама, чай не маленькая, и Кэсин затянула уже знакомую песню:
— Ах, ястребица моя неуступчивая, ветер мой суровый, небо облачное, совсем ты меня, несчастную да глупую, не любишь и не жалеешь. Столько тебя, огненные твои крылья не видела, столько ночей без твоих объятий провела, столько минут мечтала голос твой услышать, а ты и руки мне, израненной да опечаленной долгой разлукой, не подашь?
Дева-птица тяжело вздохнула, будто нехотя раскрыла руки для объятий, но когда Кэсин соскользнула к ней, подхватила крепко и надёжно. Кэсин, опьянённая счастьем от прикосновения, обвила её шею руками и, помедлив мгновение, прижалась к родным губам в долгом поцелуе.
— Я правда очень скучала, душа моя, — прошептала Кэсин на расстоянии вдоха от губ Цзышу. — Не поступай со мной так больше, прошу. Неделя разлуки — слишком долгий срок.
— Чаровница моя, — в тон её голосу ответила Цзышу, — если бы я эту неделю не гнала прочь от твоих следов разъярённых жителей деревни, из которой мы бежали, ты бы не уехала так далеко. Нагнать тебя — дело нескольких часов. Вступать в бой, зная, что ты в безопасности, — залог моего спокойствия.
Кэсин в её руках вздрогнула.
— Подожди. Драгоценная, так ты не обижалась на меня? Я думала, ты специально летала слишком высоко, чтобы я не могла тебя увидеть… а ты меня всё это время защищала?
— Может быть… может быть, я и была несколько зла на тебя первые часы. Мне нравился наш дом в той деревне, мы только начали привыкать к новой рутине, так что потерять это всё лишь потому, что ты отказалась продать какому-то юноше зелье любовной лихорадки… было неприятно.
— Он был противным, душа моя, и явно затеял недоброе!
Цзышу перехватила девушку в своих руках поудобнее и тепло потёрлась носом о её шею.
— Знаю, воздух мой, знаю, мне он тоже не понравился. Но эту ситуацию можно было разрешить иначе, понимаешь? Ты могла кликнуть меня, я бы нашла старосту деревни, того парня осудили бы остальные жители. Он не смог бы оклеветать тебя, мужчины не ополчились бы против нас.
— ...ты права. Я не ожидала, что простой отказ воспримут так, словно я унизила человека, и когда полились все эти злые слова, я… растерялась.
— Куда же спряталась моя острая на язык ведьма? — ласково спросила Цзышу, заглядывая в неуверенные глаза напротив. — Пламя и гром, несгибаемость и непоколебимость природы, ты ведь любого за пояс заткнешь.
— Даже природа иногда идёт на попятную, — горько ответила девушка и от понимания в лице Цзышу совсем потеряла контроль над словами: — Мне ведь тоже там понравилось, любимая. Я хотела там остаться, поэтому я… не хотела влезать в конфликт, понимаешь? Не хотела, чтобы моими руками какая-то девушка стала несчастной, когда эффект зелья прошёл бы, хотела жить честно и спокойно. И в тот момент, когда на меня накинулись, мне показалось… показалось, если я не буду сопротивляться, они поймут, что неправы. Увидят, что мне нет никакой выгоды от того, чтобы не продавать им то, чего они хотят. Я ведь… мне ведь…
Кэсин звучала так обиженно и уязвимо, что Цзышу чуть не заклекотала по-птичьи. Дева-птица как стояла — так и села в траву вместе с драгоценной ношей в руках, Кэсин лишь охнуть успела.
— Что ты…
— Ты сделала всё, что было в твоих силах, — твёрдо сказала Цзышу, крепко обнимая девушку. — Ты поступила так, как считала правильным. Это они выбрали не верить тебе.
— Мне так горько, что я лишила нас дома, — сипло выдавила Кэсин. К глазам подступали слёзы. — Мне очень жаль, милая моя, хорошая моя, я одни проблемы нам приношу.
Кэсин была готова каяться во всех грехах, но Цзышу вспомнила другое — причину, по которой они в принципе не оставались на одном месте надолго; причину, по которой они бежали так далеко от столицы, как только могли.
Причиной была она.
Цзышу в своё время пришла в столицу, чтобы найти того, кто разорил гнездо её семьи. Она встретила Кэсин — ведьму, державшую лавку с травами и снадобьями, жившую вполне себе мирно, и… сблизилась с ней не с самыми чистыми помыслами. Каждый день, приходя в лавку Кэсин, Цзышу украдкой видела книгу с рецептами зелий и порошков; каждый день она понемногу брала ингредиенты, которые в высокой концентрации могли стать ядом.
В один из таких дней Кэсин застала Цзышу за воровством, но не сдала её. Кэсин выслушала историю о разбитых яйцах, о маленьких братьях и сёстрах, которых ощипали и выкинули из гнезда, и поклялась помочь отомстить. Сплела их руки вместе, обвила пальцы чёрными и серебряными локонами и обещала найти того человека, несмотря ни на что.
...Цзышу нашла его первой. В ночь, когда обещали грозу, она летала по городу и узнала ту фигуру, что брела по пустым улицам. Спину, которую видела в день своего великого горя; шрам на лице, оставленный её когтями из последних сил; руки, выкидывавшие её близких, беззащитных и слабых, на верную смерть. Цзышу не помнила, что происходило дальше: её сознание заволокло такой безумной, слепящей яростью, что в себя она пришла только когда всё закончилось.
Труп мужчины лежал у её ног, а во рту ощущалась кровь и какие-то ошмётки. Цзышу смотрела вниз, на то, что осталось от человека, и не могла ни пошевелиться, ни почувствовать хоть толику радости. В ушах звенел чей-то крик — её заметил какой-то случайный прохожий и теперь всполошилась вся столичная стража. Цзышу не уходила. Не могла.
Из ступора вывели лишь тёплые руки, от которых пахло травами и огнём. Кэсин загородила собой труп, взяла в свои ладони лицо девы-птицы, ласково заглянула в пустые глаза. Её пальцы уверенно стирали подсыхавшую кровь со рта Цзышу, и только ощутив это прикосновение Цзышу услышала мир вокруг себя снова.
— Душа моя, ну же, ветерок мой, небеса бескрайние, возвращайся ко мне, — повторяла Кэсин. — Я рядом, ястребица быстрокрылая, я не брошу тебя, только вернись.
— ...син, — прохрипела Цзышу.
— Да-да, — обрадовалась девушка. — Это я, Син, Кэсин, как только захочешь меня звать — всё я. Только дольше стоять нам тут нельзя, поймают, как пить дать поймают. Ты мне веришь, драгоценная?
Цзышу не могла найти в себе слов, лишь положила одеревеневшую руку на плечо Кэсин и сжала. Ведьме и этого было достаточно.
Так они сбежали из столицы. С тех пор минуло четыре года, но они всё ещё держались подальше от крупных городов и мало где задерживались дольше, чем на полгода. И это была вина Цзышу.
— Тогда мы обе бедовые, — вздохнула дева-птица, поглаживая Кэсин по спине. — Ещё два-три дня пути — и мы доберёмся до другой деревни. Возможно, остановимся там. Син, крыло моё, дом там, где мы. Остальному придёт время.
— А мы рядом друг с другом, — прошептала Кэсин. Она благодарно тепло поцеловала Цзышу в уголок рта. — Ты действительно моя душа.
— Как и ты — моя.
Цзышу медленно потянула девушку на себя, и они разлеглись в траве. Нога цеплялась за ногу, рука тянулась к руке в желании ухватиться покрепче, а чёрные и серебряные пряди переплелись в единый узор.
***
— Син, а ноги твои всё равно нужно обработать. Доставай мазь.
— Ветер души моей, я так надеялась убаюкать тебя своими сладкими речами, ну что ты за дева-птица такая!
— Чаровница, не искушай судьбу, неси мазь.
— ...несу-несу.