Work Text:
Если и быть кем-то - то только магом крови, если и быть где-то - то только здесь, возле прибежища зверя-жреца, если и уродовать себя - то только ради того, о чем давно забыл.
На Звездных пустошах идет снег с дождем, остро и резко пахнет гнилью, каменный гигант высится у входа, в зарослях красноватой травы прячутся и копошатся низкорослые люди, более всего походящие на маленьких злобных зверьков, и всего этого так много, что кажется - открывай рот и пей это низкое серое небо, этот сырой гнилостный запах, эти мокрые каменные плиты, эту отравленную землю, эту разлитую в воздухе смерть.
Если и оставаться где-то - то только здесь.
Лечь на спину, раскинув руки, подставив лицо дождю, слушать, как вздыхает зверь-жрец, как едва слышно шуршит камень о камень, когда горгулья переносит вес тела с одной ноги на другую, как тихими вскриками переговариваются солдаты - нет, они не решатся напасть, они даже близко не подойдут.
Как кипит кровь - внутри, внутри зверя, внутри солдат, внутри самого мира, отравленная красной гнилью кровь.
Если вскрывать себя, если лепить из крови новые формы, новые органы, новые части себя - то только ради того, о ком никто не помнит.
Пусть кровавый дождь идет вверх, попирая все законы природы, пусть посрамит непогоду, пусть начнется кровавая гроза, что заглушит...
Но ничего этого не происходит.
Где-то далеко отсюда, глубоко под землей, омытое реками крови - то, о чем все забыли, продолжает спать.
*
Если накормить жреца-зверя смертью однажды, он осыпет накормившего дарами. Если накормить дважды - поделится своей звериной мудростью.
На четвертый раз он захочет сожрать своего благодетеля за то, что тот дает ему так мало, так мало!..
Как будто смертный голод вообще возможно хоть чем-то утолить.
Серое небо хмурится, как всегда, дождь льет на отравленные желтые цветы, где-то в низинах возятся и шуршат звероподобные солдаты, занятые своими маленькими бестолковыми жизнями, глаз зверя подрагивает...
Глав зверя - подрагивает.
Этого не может быть. Не может - но все же есть.
Из мокрой земли, из расколотых камней, из пелены дождя, выплывает призрачная лодка, управляемая мрачным гребцом. Какие темные туманные пути, какие неведомые дороги немертвых привели лодочника Тибия - сюда? Какую цель он преследует, что хочет найти - здесь?
Жрец-зверь вскидывает голову, принюхивается, прислушивается, словно не веря собственным чувствам, собственному везению.
Глаз зверя подрагивает. Земля под призрачной лодкой дрожит, расходится волнами. Жрец-зверь дрожит от нетерпения, от голода, от близости такой желанной, такой сладостной смерти. Каменный страж вздрагивает тоже. Все вокруг приходит в едва заметное движение, все вокруг замирает в напряжении.
Сорвется ли жрец-зверь со своего места, вскинет ли каменный страж свою алебарду, схлестнутся ли они в чудовищном поединке здесь, на этой красноватой земле, под этим серым небом, под этим вечным дождем? Полезут ли из земли орды скелетов, подъятые лодочником Тибия, взрывая гнилую землю, разбивая каменные плиты, ломая ступени лестницы - и лягут ли обратно в ту же землю, сокрушенные, смятые, раздавленные сражающимися исполинами только ради того, чтобы тут же встать обратно ради защиту своего хозяина? А звероподобные солдаты - что сделают они, увидев, что кости их врагов снова живы, что костям их сородичей и в смерти нет покоя?
Лодочник Тибия невозмутимо плывет в дожде. Все вокруг вздрагивает в такт движению его весел и кажется, что это бьется огромное бескровное сердце этого места.
*
Есть дом в том тихом саду -
Сложно не думать о том, какое впечатление произведут слова на других, сложно совсем не думать об этом.
Слово застревает в горле, не хочет выговариваться - tarnished, грубое, шершавое, цепляющееся за горло, за язык, за зубы, комок шерсти какого-то животного с застрявшими в нем щепками святого древа. Не полубог, не Неземной - tarnished.
Погассссшшший. Костер под проливным дождем, никогда не прекращающимся здесь, рядом с прибежищем жреца-зверя.
Дождь шуршит листвой вечного древа, стекает по лицу, обращенному к низкому серому небу.
Здесь, в этом месте, никогда не видно звезд, но они там есть - звезды, что силой удерживает на месте безумный полководец, давно забывший, ради чего, собственно, он это делает. Удерживает - а захочет и повернет вспять, вывернет наизнанку небесный свод, закрутит в обратном порядке орбиты, поменяет каждую судьбу каждого полубога, полузверя, получеловека... tarnished.
Те же, у кого такой силы нет, должны искать ее в другом месте, должны искать ее внутри себя.
- и светлый ангел под...
*
Если и быть кем-то - то только магом блестящих камней, если и любить кого-то - то своего верного коня, если и быть где-то - то только...
...здесь.
Словно бы все пути этого мира ведут в Звездные пустоши. Навек проклятая, навек отравленная земля.
Возле прибежища жреца-зверя - другой Погасший, лежит на каменных ступенях, обратив уродливое, поросшее костяными шипами лицо к небу. Он как будто не замечает ни дождя, ни собственных промокших одежд, ни чужого присутствия - ничего.
Nihil.
Если и быть кем-то...
Конь бредет мимо, мимо, разбитые кости, кровяные пятна, призрачные обломки дерева, расколотые плиты, взрытая земля - идти тяжело, он шатается, спотыкаясь на каждом шагу, но продолжает идти. Самое главное - продолжать идти.
Когда он проходит мимо Погасшего, тот даже не поворачивает головы в его сторону. Только поднимает руку с широко раскрытой ладонью, потом стискивает кулак, словно бы ловит что-то в сером низком небе. Ловит - и держит.
Костяное копыто, костяные наросты, кроваво-красный, ярко-ярко-рыжий, как сам огонь, как львиная грива, как тот самый-самый яркий в мире цветок, что вырос однажды посреди этих земель, проклял их, погубил их.
Конь бредет мимо.
Если и остаться где-то, то...
Здесь, вопреки названию, не видно ни одной звезды.
*
Звезды, силой вырванные из рук безумного генерала, обрушили на Междуземье новый порядок - холодный, лунный, серебряный.
Дочь луны сидит на троне, луна подходит близко, близко - лучше не путешествовать по ночам, лучше не оказываться ночами в тех местах, где небо не укрыто тучами.
Новый порядок должен был быть иным. Век крови и просвещения, век мудрости и век жестокости, золото и багрец, красота и знамение - и иное святое древо заняло бы место древа Эрд.
Если бы только осколки великой руны были собраны в правильном порядке. Если только их можно было пересобрать. Если бы только...
Где-то глубоко под землей, надежно скрытый от холодного взора луны за непроницаемым кровавым заслоном, спит тот, кто должен был стать носителем великого кольца - а значит, нужно просто продолжать искать. И лучше не делать этого ночью - несмотря на то, что ночь теперь всегда.
...Когда кровь заливает глаза, луна становится мутно-багровой - но это, конечно же, всего лишь обман.
*
Сломанный клинок никому не нужен.
Это шелест крыльев сотни красных бабочек, это шелест разворачиваемых лепестков распускающегося (распадающегося?) цветка, это шелест огненных волос - как шелест языков пламени... с тем же звуком сладкий гнилой запах расползается в густом, насыщенном кровью воздухе.
Посреди этого отравленного воздуха кто-то стоит и тупо смотрит на капли крови, срывающиеся с тонкой иссохшей руки, с непропорционально длинных многосуставчатых пальцев, и падающие в кровавое озеро. Кто-то стоит рядом с ним и смотрит тоже. Невозможно определить, кому принадлежит эта рука - ни у полубогов, ни у людей, ни у Погасших не бывает таких рук.
Что сделал ты с ним -
шелест крыльев, шелест лепестков, шепот за спиной. Когда-то за этим (вместо этого) последовал бы еле слышный свист рассекающей воздух стали, но -
Сломанный клинок никому не нужен.
Пузырьки красной гнили лопаются с тихим всплеском. Кровавое озеро отравлено ей. Воздух отравлен ей. Гниль подбирается к кому-то, кто почти забыл, кто он такой. Только Неомрачённый спасется.
Пока они смотрят, рука еле заметно вздрагивает - а может быть, это просто игра теней, взмах крыльев бабочки, танцующей в пламени рыжих волос.
Сломанный клинок не нужен, но возлюбленная сестра - нужна.
Кокон разверзает свое чрево - а потом смыкается за ней, не оставляя тому, кто почти все забыл, ничего, кроме кровавой капели, стекающей теперь с двух тонких рук.
*
Ничто не имеет значения, когда дождь поливает расколотые белые плиты на окраинах Лейнделла.
Когда-то в столице царила выморочная жизнь, после - только пепел, а сейчас, если закрыть глаза, все еще можно услышать, как играют на своих инструментах маленькие белые музыканты жуткого оркестра. Те самые, что пели возле святого древа, те самые, что поют там и по сей день, хотя петь им больше не для кого.
Если закрыть глаза...
Если открыть глаза, то можно смотреть на исполинскую лестницу, каждая ступень ее - как маленький водопад. Вода смывает пепел, вымывает из столицы останки жизни, заглушает своим тихим шорохом маленьких музыкантов. Окраины - поле боя, поле для детской игры - белые квадраты, темные квадраты, желтые линии деревьев. Что тут было раньше - не помнит никто вообще. Что тут будет после - некому гадать.
Но это не имеет значения - ничто не имеет значения - когда дождь поливает расколотые белые плиты на окраинах Лейнделла.
*
Ничего не нужно, кроме серого неба и вечного дождя, кроме красноватой земли и желтых цветов, никого не нужно, кроме безмолвного жреца-зверя, неподвижного каменного стража и звероподобных солдат.
Вода бесконечно льет с неба, теплая, как кровь, земля под головой теплая, как плоть. Не нужно думать, не нужно вспоминать, ничего не нужно.
Ничего и никого.
Nihil.
Nihil...
Nihil?