Work Text:
Олег выходит на залитую утренним светом кухню, и в первую очередь закрывает жалюзи. Поздно уже открывать окна, проспал он уже всю раннюю свежесть и прохладу, и на улице теперь пекло, как в самом аду. Только и остается, что включить кондер. Олег сдергивает футболку, промокшую на спине от пота, и размышляет о привлекательности прохладного душа - но привлекательность завтрака пока что побеждает. Если волк хочет яичницу - то волк делает себе яичницу.
И не только себе. Четыре яйца отправляются на разогретую сковородку, четыре сосиски извлекаются из морозилки, четыре куска хлеба ждут своей очереди отправиться в тостер. Разве что банка с фасолью в томатном соусе достается одна - но ее размер предусматривает, что она будет располовинена.
Глубже в доме скрипит дверь спальни, петли которой они молчаливо решили не смазывать, потому что так обоим спокойнее. То ли Серый, то ли не Серый шлепает босыми ногами по кафелю на запах еды.
Олег до сих пор только учится их отличать. Он, в целом, способный ученик, особенно - когда речь идет о вопросах его жизни или смерти, а один из этих двоих, между прочим, его чуть не убил.
Птица, тем более, навязчиво сексуален. Нет, тот больше не пытается соблазнять, не предлагает ничего, и все равно - то садится на стол, слегка раздвинув бедра, то голову откидывает так, словно ждет поцелуя в длинную, красивую шею, в то сладкое место, где под нежной светлой кожей бьется пульс. С Птицей иногда бывает неуютно, иногда - тошно, а иногда - нормально. С Серым бывает нормально, или сложно, или непонятно.
Но только теперь Олег и знает, что, вообще-то, до недавнего времени "нормально" ему не было уже очень и очень давно. Это похоже на то, как возвращаешься на гражданку после полугода жизни в полевых условиях, и падаешь на кровать, и вспоминаешь - "бля, так вот ты какая, кровать". Заходишь в ванную, и вспоминаешь - "бля, так вот ты какой, горячий душ". И на улице люди ходят открыто, спокойно, и можно дойти до ближайшего продуктового и взять себе холодного пива, и все в этом кажется диким, и странным, и оглушающе ярким.
- Привет, - здоровается он, когда Серый или не-Серый заходит. Тот мычит что-то согласно-утвердительное, зевает, распахнув широко рот, и падает на стул.
Не настроен функционировать, пока не выпьет кофе? По-видимому, это все же Серый. Олег не принуждает его к коммуникации, молча делает то же, что делал. Яйца на сковороде обретают стабильную форму - Олег делит яичницу пополам лопаткой, и раскладывает по тарелкам. Звякает тостер. Тарелки отправляются на стол, из холодильника достается любимый Серым клубничный джем, а Олег берется за джезву.
- Ты просто волшебник, - вздыхает Серый из-за спины. - Не представляю, как ты это делаешь прямо с утра.
- Вот этими руками, - хмыкает Олег. - Как спалось?
- Хорошо, но мало, - сообщает Серый, скребет вилкой по тарелке. Сосиски на сковородке подрумяниваются, и Олег оборачивается к столу, докладывает их к каждой из порций.
Кофе как раз успевает покрыться шапкой пены. Олег выжидает еще несколько секунд, и снимает его с огня. Серый его любит черным и крепким, а Птице лучше добавлять буквально несколько капель сливок и одну ложку сахара. С самым большим удовольствием Птица смакует капучино с корицей, но его Олег пока что не освоил в домашних условиях.
- Спасибо, - благодарит Серый, чуть ли не носом утыкается в горячую кружку, и это тоже то, чего от Птицы не услышишь обычно.
Если бы эти двое хотели, они бы, конечно, легко могли Олега провести, но, кажется - они нарочно ничего не усложняют. Им самим это нравится - быть видимыми. Различимыми.
- Серый, - сипит Олег, четко обозначая, что узнал. - Ты бы спать шел пораньше, тогда и мало бы не было.
- Ты знаешь, на кого похож? - интересуется Серый, подперев голову рукой. - На чью-нибудь бабушку. Нудишь и кормишь, кормишь и нудишь.
- Ну извини, это единственная мне известная модель поведения, - отзывается Олег легко.
Серый прыскает, заливается смехом, чуть не опрокинув кофе, и Олег смеется вместе с ним. В кухне словно светлее становится, пылинки пляшут в золотых лучиках, пробивающихся сквозь щели в жалюзи - Олег думает, что надо бы прибраться, и Серого привлечь, чтобы глаза от своего монитора хоть оторвал. Или Птицу, потому что это наверняка будет забавно.
- Извини, - обрывает себя Серый, вдруг смутившись. - Я просто... ты так это сказал...
- Нормально все, - заверяет Олег. - Она бы порадовалась, что мы смеемся.
- У нее же день рождения был бы скоро?
- Ага. В октябре, двенадцатого, - вспоминает Олег.
Над кухней повисает на несколько секунд тишина.
- Мы могли бы сходить куда-то, отпраздновать, - предлагает Серый.
- Ага, - соглашается с ним Олег. - Да и просто надо уже куда-то выбраться, а то что мы здесь киснем.
- Работа, - напоминает Серый. - Я хочу уже доделать и запуститься. Можешь сам куда-нибудь сходить пока, разведать.
- Может, и схожу, - пожимает плечом Олег. - Но двенадцатого ты точно не отвертишься.
- И не собираюсь.
Самое удивительное - что Серый и не забывает, уточняет за пару дней, идут ли они куда-нибудь, и удивляется, когда Олег недрогнувшей рукой выбирает ночной клуб. Олег заверяет, что все более чем в порядке - он уверен, что бабушка бы хотела, чтобы они развлекались, а не грустили.
Утром двенадцатого он делает торт, чтобы тот как раз настоялся и пропитался к вечеру. Бисквитные коржи выходят - загляденье, крем - ровно как в детстве на торте "Сказка". С розочками соглашается помочь Серый, старательно пыхтит, под наблюдением Олега выводя фигуры из кондитерского шприца. Торт чудом обходится без нецензурных рисунков и надписей, только из их общего уважения к усопшей.
А потом Олег берется переставить бисквитно-кремового монстра в холодильник, и руку сводит в самый неподходящий момент. Торт летит вниз, как в замедленной съемке, и приземляется на пол с влажным чвяком и звоном разбитой тарелки. Серый смотрит вниз удивленно, встревоженно, а потом поднимает взгляд на Олега.
- Я все уберу, - заверяет Серый, как будто это он виноват. - Может, тут что-то еще можно съесть...
- Иди, я уберу, - отсылает его Олег, и только когда взгляд Серого совсем пристыженным становится, понимает, что, видимо, резко это прозвучало.
Серый не говорит "тебе же будет сложно", но, пока Олег собирает в мусорное ведро осколки тарелки и куски торта, он притаскивает тряпку, чтобы вытереть с пола крем, и, поджав губы, молча принимается за дело.
Олег, вроде бы, и хочет извиниться, но словно ком в горле встает. Он не хотел считать изначально, кто из них с Серым друг перед другом сильнее виноват, это бессмысленно - он сам когда-то сказал Серому, что они вместе могут остаться, только если оба все отпустят и забудут - так почему же теперь так хочется заорать: "Да, это все из-за тебя!"
Он уходит в свою комнату, побыть со своими мыслями наедине, и, чтобы отвлечься, потягать гантели - но это оказывается очень, очень плохой идеей. Сегодня, видимо, вообще очень плохой день.
Вечером Олег все равно собирается с силами, стучится к Серому:
- Поехали?
То ли из-за заранее испорченного настроения, то ли из-за так и ноющей ключицы, в клубе оказывается ничуть не весело. Раздражают вешающиеся на него и на Серого девчонки, бьет в уши бессмысленная клубная музыка, рубашка от жары липнет к спине. Олег сначала старательно накидывается у бара, надеясь, что сейчас полегчает, но становится только муторнее. Серый выныривает из толпы, тоже взмокший и раскрасневшийся, пробирается к нему, тянется к самому уху близко, но не касаясь.
- Ты как? - почти кричит он, надеясь быть услышанным.
Олег поворачивается к нему, и думает недолго.
- Хочешь уйти? - предлагает он одними губами. Музыку ему все равно не перекричать.
- Что? - не понимает Серый, и Олег сдается, хватает его за влажную от пота ладонь, и тянет за собой, к выходу.
На улице, в ночной прохладе, он, кажется, впервые за день вдыхает полной грудью.
- Уйдем? - предлагает он снова, и Серый соглашается.
- Давай.
Широкая улица засажена в два ряда высокими, стройными пальмами, со всех сторон несется музыка, светятся огни, гуляющие туристы переползают из клуба в клуб. Олег чувствует себя чужим этому всему, словно вырванным из контекста. По улице они добредают до самого пляжа - и там уже становится немного тише, там хотя бы слышен шум моря. В ботинки быстро набивается песок, Олег снимает их и носки, и заходит в прибой прямо в брюках. Вот теперь - хорошо. Звезды над головой, прохладная вода, окатывающая ступни, зарывающая их в мелкий песок.
- Олег, с тобой все нормально? - уточняет снова Серый.
- Ты знаешь, я понял с тех пор, - невпопад отвечает он. - Бабушку же, скорее всего, убили тогда. Одинокая пенсинерка с двушкой в Питере - ну, а меня можно было и не брать в расчет.
- Хочешь, я их найду? - интересуется Серый, и, тоже разувшись, присоединяется к нему в прибое.
- К черту, - усмехается Олег. - Давай, наконец, остановимся. Напомни, лучше, ты по знаку Зодиака кто? Козерог?
- Водолей, - с легким удивлением отзывается Серый.
- А я - Рыбы, - размышляет Олег. - Как думаешь, это хорошая совместимость?
Серый, хоть и прыснув, смотрит снисходительно.
- Олег, ты пьян.
- ...иди домой? - заканчивает за него Олег, и улыбается все шире.
- Прекрати, - требует Серый, но смеется, такой красивый в темноте, и с этой новой короткой стрижкой, и с миллионом золотистых веснушек, усыпавших еще в первую неделю под местным солнцем его светлую кожу.
Олег чувствует себя просто обязанным заявить, что, раз он Рыбы, его дом - океан, и попытаться утащить Серого на глубину.
Серый сидит прямо на песке, щелкает туда-сюда крышкой промокшего насквозь мобильника задумчиво, а потом, размахнувшись, запускает его в море, в сторону едва начинающей розоветь над ним полоски неба. Жадная волна поглощает приношение мгновенно, как до этого уже поглотила их ботинки, пока они были заняты.
Море уже никогда не возвращает то, что забрало.
Олег наблюдает за Серым, растянувшись на песке, и чувствует себя - нормально.
- Хорошо, - делится он.
- Ага, - соглашается Серый, не оглядываясь, все смотрит на небо, которое на глазах светлеет, окрашивается оранжевым, золотистым. - Давай дождемся рассвета, и уже тогда - домой.
- Давай, - соглашается Олег, и думает - к черту, к черту все то, что было раньше, мы будем просто -
Жить.