Work Text:
игривые золотые лучи пробивались в комнату сквозь полупрозрачную тюль, разбиваясь о стены на тысячи солнечных зайчиков. лёгкий утренний ветер перебирал страницы оставленной на прикроватной тумбе книги, взятой Вульфвудом вчера, дабы скоротать время, когда полуденный зной безжалостно плавил всех существ, живущих на этой пустынной планете. сквозь открытое окно доносились детские визги, и сокрушительный смех разнёсся по всему двору старого приюта.
Вэш неохотно открыл глаза и потянулся в прохладной постели. сонно пошарив рукой рядом с собой, он с огорчением сел, не найдя никого рядом. голова гудела: вероятно, так сказывалась вчерашняя попойка с тётушкой Мелани, которая искренне настаивала на небольшом праздновании в честь возвращения Николаса и плаксы Ливио домой. Ураган ощущал себя удивительно счастливым, несмотря на похмелье: он впервые за долгое время как следует выспался на мягком матрасе, а не в коляске мотоцикла, не на ледяном по ночам, а к утру — раскалённом песке или, если уж совсем повезёт, на обшарпанной односпальной кровати жалкого гостиничного номера, которую чаще всего он любезно делил с Нико.
поворошив ещё немного густую кашицу мыслей в голове, стрелок окончательно проснулся и направился в сторону открытого окна. небо сегодня было особенно чистым, что означало скорую неимоверную жару. своё она начинала брать уже сейчас, что было странным для утра пустыни — Ураган осмотрел стены в поисках часов, но не нашёл их и, разочарованно выдохнув, вернулся к изучению происходящего снаружи. в небольшом палисаднике внизу резвились дети, пиная мяч и друг друга, хохотали, что есть мочи, и в принципе необыкновенно радовались новому дню.
Вэш тайно завидовал им, ведь с возрастом радоваться простым вещам становилось сложнее, особенно, если имеешь на плечах столь огромный груз прошлого. не то, что бы стрелок считал себя стариком, хотя, в сравнении с обычными людьми являлся настоящим старцем-долгожителем, но свойство сразу впадать в меланхолию, находясь в одиночестве, стало присуще ему, как и многим пожилым людям. прыснув от собственных мыслей, Ураган в последний раз взглянул на почти синий купол, что накрывал планету, защищая от сжигающих всё на своём пути солнц, и направился в сторону выхода из их скромной комнатки.
холодные ступени приятно щекотали голые ступни; живая рука ощущала каждую расщелину в старой, потрескавшейся со временем стене. в воздухе витали пылинки, подсвечиваемые редкими лучиками света, которые просачивались сквозь крошечное окно в начале лестницы; стояла гробовая тишина, что вместе с общей прохладой пролётов создавала таинственно-тревожную атмосферу, но не такую, от которой хотелось как можно скорее сбежать, а столь правильную и подходящую старости этого места. тихие неспешные шаги разбавляли её, наполняя жизнью и радостью, что струилась по венам и артериям стрелка, словно самая настоящая кровь.
большая зала, ведущая к другим комнатам приюта, встретила Вэша тихим скрежетом у потолка деревянных балок и приятным запахом еды, разносимым игривым ветерком, бесцельно тянущимся откуда-то снаружи, кажется, по всему первому этажу. Ураган инстинктивно отправился на поиски источника заинтересовавшего его аромата.
цель обнаружилась на кухне в виде стоящего спиной к дверному проёму Вульфвуда, устало стирающего пот со лба предплечьем. он что-то помешивал на сковороде, которая размером была вероятно больше, чем стоящий неподалёку обшарпанный прямоугольный стол, и периодически прикладывал ко рту недавно зажжённую сигарету. весь его неряшливый вид заставлял что-то внутри Урагана сжиматься до боли от чувства комфорта, обволакивающего с ног до головы, закладывающего уши.
стрелок как можно незаметнее подкрался и обвил руками талию Николаса со спины. тот испуганно вздрогнул и будто автоматически швырнул сигарету куда-то в противоположную сторону; яркий огонёк остался тлеть в тёмном углу на потрескавшемся каменном полу. священник облегчённо выдохнул, ощутив сквозь запачканную то ли сажей, то ли уличной грязью и пылью майку до боли знакомые руки. он по-доброму усмехнулся и слегка повернулся, чтобы посмотреть на заспанное лицо возлюбленного.
— ты напугал меня, — Николас упрекнул нежно, шутя, — доброе утро.
— доброе, — Вэш так и замер, наслаждаясь чужим теплом.
Ураган очень хотел, чтобы Вульфвуд оставил готовку, развернулся к нему всем телом и примкнул к его губам в чувственном поцелуе, таком, чтобы вся любовь, давящая на рёбра и грудину изнутри, взорвалась и одним потоком вышла из тела, полностью передаваясь партнёру. увы, тот лишь ненадолго сжал теперь свободной от сигареты рукой его запястья и продолжил проверять готовящиеся блюда. стрелок, расстроенный столь малым количеством внимания, наконец вспомнил, зачем вообще решился на отчаянный поступок — встать с кровати и спуститься вниз.
— а сколько сейчас времени вообще? по утрам обычно не так жарко…
— уже почти двенадцать, Тонгари, — Николас рассмеялся, — ты так сладко спал. давно тебя таким не видел, не стал будить, — он положил голову на устроенную на своём плече макушку стрелка.
не сказать, что Вэш был расстроен, но определённо неприятно удивлён. конечно, он наконец выспался и чувствовал себя прекрасно, но ежедневной утренней тренировке и медитации можно было сказать «прощай». хотелось найти какой-нибудь прохладный угол, в котором они вдвоём, в тишине и покое, могли бы сидеть часами; Ураган устроился бы у Вульфвуда на коленях, пока тот рассказывал бы что-нибудь или читал вслух. реальность была совсем не хуже фантазий, пока священник не выпутался из его объятий, оставляя стрелка одного у плиты и направляясь в сторону печи.
— тётя Мелани решила хлеба приготовить, попросила меня последить, пока её нет, — Николас будто оправдывался, хотя Вэш не был глуп и сразу понял, в чём дело.
— а где она? и где Ливио? — стрелок сонно потёр глаза и неряшливо почесал голову, стараясь согнать остатки сна.
— Ливио чинит крышу, тётя Мелани пошла в курятник за яйцами. должна скоро вернуться, — Вульфвуд достал из печи хлеб при помощи пекарской лопаты и аккуратно поставил свежеиспечённые батоны на тот самый шатающийся деревянный стол.
Ураган насупился, проворачивая в голове слова Нико. раз все дети радостно бегали на улице, а взрослые активно занимались работой, значит завтрак он уже давно пропустил. внутри закололо какое-то необъяснимое чувство обиды на Николаса за то, что тот не разбудил его раньше, не дал побыть частью всей этой обыденной приютской суеты; за то, что не дал проследить за тем, как он задумчиво курил, стоя у открытого окна их комнаты; за то, что не дал сполна насладиться уже вошедшими в привычку утренними ласками.
священник накрыл полотенцем тёплый хлеб, отряхнул руки от муки и только собрался пройти мимо Вэша, стремясь продолжить приготовление обеда на весь приют, как его руку резко обхватили холодные механические пальцы. он с непониманием поднял взгляд с протеза на лицо стрелка и увидел на нём гримасу поистине детского разочарования. Вульфвуд снисходительно вскинул брови и кротко улыбнулся, хватая чужую живую руку таким же образом, как заключили в оковы его собственную.
— чего ты? проспал утренние обнимашки и обиделся? — Николас откровенно насмехался над взрослым мужчиной, стоящим перед собой, который, несмотря на свой возраст, выглядел, как нахохлившийся птенчик.
Ураган ещё больше надул губы и устремил взгляд в пол, всё ещё крепко сжимая чужую руку протезом, будто побуждая прочесть его мысли и сделать хоть что-нибудь. священник любезно отозвался на эту молчаливую просьбу и, освободившись из смертельного захвата страшного Гуманоидного Тайфуна, заключил того в самые крепкие объятия, на которые был способен после двухчасовой утомительной починки крыши приюта, что обветшала со временем от действия палящих солнц и песчаных бурь.
Николас провёл по любимому позвоночнику, таким же любимым лопаткам и плечам ладонями, стараясь ещё раз убедиться в том, что всё закончилось хорошо, что они сейчас стоят посреди просторной кухни места, где он вырос. Вэш вжался носом в шею Вульфвуда и вдохнул родной запах сигарет и песка. он услышал новые нотки в нём: древесина, земля, костёр, на удивление, какое-то мыло и что-то ещё, до боли знакомое. руки священника тем временем подобрались к его шее, заставляя поднять голову и заглянуть прямо в иссиня-чёрные глаза. в этом взгляде читались бесконечные боль и сожаление, но в то же время необъятная любовь и счастье, способное сокрушить что угодно и кого угодно на своём пути. Нико несмело сократил расстояние между их лицами, после чего на пробу коснулся губами потрескавшихся от сухости пустыни желанных губ. поцелуй вышел нелепым, будто они были ещё совсем юными, не знали, как правильно и боялись сделать что-то не так. следующий получился более смелым — Вэш, откровенно улыбаясь, с обожанием сминал столь же потрескавшуюся кожу, стараясь получить как можно больше.
они стояли, целуясь, даря друг другу всё недостающее тепло и всю любовь, что пылала внутри них единым огромным костром, что текла в них, словно мощная горная река; их любовь была свободна, словно ветра, рассекающие эту пустынную планету в поисках пристанища; их любовь выросла из маленького ростка в огромное прекрасное дерево и зацвела ярче, чем горят на небе звёзды, именно сейчас, словно дерево вишни в середине весны. они изучали друг друга губами, руками, всей поверхностью тела, как в первый раз — создавалось ощущение, будто они не видели друг друга очень давно, и все забытые, намертво запечатанные, заточённые внутри их душ чувства обрели новую невероятную силу, которая помогла им выбраться, быть увиденной и услышанной, принятой и взаимной.
в зале, ближе к входной двери, послышался шорох и недовольное бормотание. грузные твёрдые шаги отбивали чёткий ритм по каменным плитам пола, постепенно приближаясь к месту, где возрождалось что-то старое, из чего позже обязательно вырастет чудесное новое. тётушка Мелани — виновница шума, немного отвлекающего от того сокровенного, личного, что творилось между двумя посредине кухни, показалась в дверном проёме. завидев увлечённых друг другом молодых людей, не замечающих, кажется, ничего вокруг себя, она тихо, как только могла, поставила на стол лукошко с яйцами и, подняв оставленную около двери корзинку с только что снятым с верёвки бельём, хотела было поскорее уйти незамеченной.
Вульфвуд первым отстранился от череды тягучих, сладких, словно мёд, поцелуев и посмотрел в сторону двери, где обнаружил ещё не ушедшую Мелани, которая, сама того не заметив, смотрела на них с искренне счастливой улыбкой, отражающейся даже в глазах. Николас, встретившись с ней взглядами, тут же отвёл свой в сторону, покрываясь ощутимым румянцем, пусть и незаметным на смуглой коже. Ураган встрепенулся, обернулся назад и так же, как Николас, смущённо спрятался лицом у него в плече.
— воркуете? — тётушка Мелани шутливо подмигнула и наконец подобрала с пола корзину с бельём, — ну, воркуйте, — она вновь улыбнулась и жизнерадостно сделала пару шагов назад.
Мелани в последний раз украдкой окинула взглядом пару, развернулась, собираясь уходить. но вдруг она что-то вспомнила, повернулась обратно на одном каблуке, и быстро полепетала:
— совсем забыла! доброе утром всем соням, и не забудьте, пожалуйста, про еду на плите! всё-всё, я ушла!
Вэш и Нико тихо засмеялись, сильнее прижимаясь друг к другу и окончательно осознавая, в какой же неудачный момент женщина решила вернуться. стрелок знал, что она догадалась обо всём как только они вместе сели за стол, а может и раньше, и ему не было стыдно. ну, может, самую малость. в остальном же он был счастлив стоять вот так, никуда не торопясь, в объятиях самого дорого человека на свете, чувствовать его дыхание, что игриво щекотало его щёку, и частое сердцебиение своей грудной клеткой. священнику казалось, будто он сейчас сгорит от стыда — тётушка Мелани воспитала его, фактически заменила ему мать, а он, ничего не сказав, представив Урагана не иначе как своего друга, на её глазах целовался с ним. Вульфвуд ведь даже не знал, как она отнесётся к этому, но, исходя из её реакции, ничего против она не имела. отбросив все лишние мысли и столь мешающее сейчас смущение, он вслушался в тихие равномерные вдохи и выдохи рядом со своим ухом, стараясь растворится в этом моменте раз и навсегда.
лёгкий ветерок пронёсся по кухне, шевеля бумажными страницами и деревянными приборами, висевшими на стене. он принёс с собой свежесть с той части планеты, где уже начали расти небольшие зелёные сады с перешёптывающимися между собой деревьями, что совсем не умели хранить тайны; он принёс с собой запах чистой воды, которая начала течь в небольшом овраге в тысяче миль отсюда; он принёс с собой свободу, которая пронзала, словно острый клинок; он принёс с собой такое нужное, долгожданное счастье.
приятный полуденный ветер дал начало чему-то совершенно новому.