Work Text:
Ричард вступал в Олларию на шаг позади Первого маршала — хмельной от триумфа, ликующий, окрыленный предстоящей встречей с королевой, его Прекрасной Дамой. Сверкающий, пестрый, шумный мир обступал его и обожал, и Ричард был ответно в него влюблен. Все виделось ему чрезвычайно ярко: пурпурные лепестки цветка, брошенного под копыта Соны, сияющие улыбки девушек, взмывающие в воздух шапки и чепцы, раскрасневшиеся от радости лица, ворота домов, увитые гирляндами из туевых ветвей. Он глотал разлитое в воздухе восхищение, слитное, многоликое и многоголосое, и выдыхал чистое упоение. И пусть не он, а другой — соперник, которого невозможно было ненавидеть, — коснется сегодня губами подола платья королевы и получит благословляющий поцелуй! Весь восторг, вся радость этого дня, все его военные подвиги, отчаянные усилия укротить непослушные кудри, мучительный выбор между Соной и Бьянко — все было во славу Катарины.
Ни разряженные, блистающие драгоценностями придворные, ни пышное убранство впервые виденного Ричардом Большого Тронного зала — ничто не могло затмить ослепительно прекрасной женщины в белом. И пусть подле нее расточал благодушные улыбки рыхлый потомок узурпатора, пусть ее плечи облекала подбитая горностаем мантия — и здесь ненавистные цвета Олларов! — пусть на нежной шее кроваво-красной каплей горела ройя, подаренная властным и сильным мужчиной — никто в целом мире не мог запретить Ричарду любоваться Катариной. Почти умирать от блаженства, только издали глядя на свою королеву. Она была бы столь же красива и грациозна в дурно пошитом платье из небеленой шерсти, она была бы столь же целомудренна и свежа в платье из золоченой парчи. Родовой алый не мешал наслаждаться ее непорочной сутью, как невыразительному белому было невозможно превратить ее в бледную тень. Мрамору, жемчугу, лилии было не сравниться с белизной ее гладкой кожи. Ричард упивался кроткой, хрупкой, утонченной красотой Катарины, не задумываясь, почему она так осторожно и медленно спускается с трона к коленопреклоненному Алве, почему так напряжены ее тонкие руки.
После были вспыхнувшие небеса и вымазанный кровью Моро эр, поездка в родовой замок, показавшийся стылыми руинами былого величия Окделлов, задыхающаяся от обиды и бессилия Айрис, непреклонная в своей материнской ярости Мирабелла и бьющийся в корчах несчастный Бьянко. После была взбудораженная, глухо и зло гудящая столица, разлитое в воздухе дикое, искрящее напряжение и отблески пожаров в смиренном взгляде святого Оноре.
Оплакав убиенных и выплюнув проклятья в посиневшие, распухшие лица убийц, горожане постепенно возвращались к прежней жизни, с нехитрыми ее мечтами и радостями. Предвкушения, опасения, надежды летним дождем стучали по карнизам, шелестели в листве, вились по проулкам вездесущим ветерком. Из Тарники возвратились их величества; мало кто из горожан видел яркую кавалькаду верховых и вереницу раззолоченных карет, но считать, хотя бы и на пальцах, умели все. Заглянув в кошмарное лицо смерти, добрые жители Олларии с удвоенным рвением принялись молиться о благополучном разрешении королевы от бремени. Ричард ехал по улицам столицы, а из каждого закоулка, простенка, ниши летело то счастливое, то сочащееся ядом:
— Уж с месяц, наверно, и осталось ждать принца.
— Да благословит Создатель нашего короля здоровым сыном!
— Пора бы и мальчонку мужу подарить, а то ведь и новую королеву подыскать можно, такую, что рожать не разучилась!
— А мне жаль нашу королеву, она красивая и добрая, будто сама святая Октавия.
— И чрево такое же… хилое.
— Вечно у вас женщина виновата! Дети не в одиночку зачинаются!
— Да уж есть кому подсобить мужу, есть кому кукушонка в королевское гнездо подкинуть!
Искренняя тревога о пребывающей в тягости королеве перемежалась омерзительным зловонием грязных сплетен. Оскаленные в усмешке зубы, шепотки, недомолвки, в притворном благочестии возведенные к небесам глаза… Видно, не все отребье перевешал Алва за одну короткую ночь! Ричард стискивал руки на поводьях так, что под перчатками белели пальцы, а Сона, чуя его настроение, настороженно вскидывала голову. Усилием воли он держал осанку — а хотелось то ли испепелить взглядом тех, кто злоехидствовал, то ли вместе с зубами забить им обратно в глотки каждое слово глумления над королевой.
В душе Ричард проклинал венценосного тюфяка, мечтающего извести Людей Чести кардинала, словоохотливых горожан, а больше всех — обезумевшего от расплаты узурпатора и околдовавшую его блудницу. Ее порочное чрево едва смогло произвести на свет слабого младенца, и узурпатор наказал за свое горе всех потомков. Кодекс Франциска был неумолим: через полгода после представления наследника ко двору его матери, во избежание чрезмерного влияния на подрастающего сына, следовало удалиться от мира в монастырь. Первой Катарина, к облегчению всех Людей Чести и ярости Дорака, родила здоровую дочь, принцессу Октавию. Вторым на свет появился мальчик, умерший прежде, чем ему дали имя, едва не забравший с собой мать, два дня промучившуюся в тяжелых родах. И вот теперь Катарина вновь ждала дитя. Безвольный Оллар, быть может, и пощадил бы жену, но Дорак не ведал сострадания к той, в чьих жилах текла благородная кровь Ариго. Он мечтал усадить на трон, освобожденный Катариной, фельпскую купчиху или навозницу. Ричард скрежетал зубами, бледнел, дурел от мысли, что третьи роды, даже если и не будут стоить Катари жизни, навсегда разлучат их.
Когда Спрут, кривясь и обдавая студеной завистью, передал ему записку королевы, Ричард только чудовищным усилием воли удержался, чтобы не сходя с места, под немигающим снулым взглядом, не припасть к вожделенным строкам.
***
От бледной, сникшей матери Моники веяло тревогой. Страшась услышать дурные вести, Ричард робко спросил:
— Какие у вас печали, мать Моника?
— Нам как никогда нужно милосердие Создателя, — в ее тихом голосе вместо кротости и надежды звучала обреченность.
Катари, не вставая со скамьи, протянула руки ему навстречу, и у Ричарда защемило сердце: руки были тонкими, бледными до полупрозрачности, обескровленными, ломкими, словно из королевы по капле выпивали жизнь. Он сбился с шага, часто заморгал, отгоняя унизительные, обидные для Катари слезы, наскреб душевных сил на ответную улыбку, дрожащую и зыбкую, как осенний рассвет. Катарина, взглянув ему в лицо, отвела глаза, впилась пальцами в голубой шарф.
— Я приветствую свою королеву.
Катарина выдохнула — длинно, рвано, словно ловя рвущийся из груди всхлип — подняла на Ричарда потухший взгляд:
— Вот как… ты больше не хочешь называть меня Катари… — ее нежный голос дрогнул. — Я понимаю тебя. И вовсе не сержусь. Должно быть, мой облик слишком отвратителен…
— Не говори так! — в горле хрипело и клокотало, отчаянная мольба проскрипела, как вдвинутая в ножны ржавая шпага. Катарина печально понурилась:
— Я не виню тебя, Дикон. Ты щедрый сердцем и великодушный, но никакого благородства не хватит, чтобы без содрогания смотреть на меня — такую. — Упираясь ладонью в скамью, она тяжело встала, неуклюжая, бесследно утратившая порывистость движений; сильно выгнулась в талии, кренясь на один бок.
Ричард не хотел смотреть, но взгляд против воли пополз вниз по шее, по туго натянувшей лиф платья налитой груди, потерялся в изобилии складок под шитым серебром пояском. Катарина соединила ладони под животом, и свободного покроя платья подчеркнуло то, что должно было скрывать. Без единой внятной мысли в голове Ричард смотрел на сильно выпирающий живот. Он ужасно не шел Катарине, казался чужеродным, уродовал ее стройный стан. А внутри зрело семя узурпатора, каждый день понемногу убивая мечты Ричарда хотя бы издали любоваться королевой, доставшейся Первому маршалу.
Катарина смотрела со светлой грустью, словно видела сумятицу его мыслей. Протянула дрожащую ладонь: слабая, измученная своим положением, она хотела приободрить его прикосновением — и не решалась коснуться, слово боялась, что он отстранится, отбросит ее руку.
— Ты еще так юн, не затронут пороками. Конечно, тебе, благородному и честному, неприятно смотреть на последствия того, как мужчина берет верх над женщиной, утверждая свою власть над ее телом. Так уж устроен этот мир, Дикон: мужчинам достаются фанфары победителей и удовольствие, нам — родовые муки. Когда ты женишься…
— Я не женюсь, — мотнул головой Ричард, отгоняя саму мысль об измене своей чистой любви, и Катарина, осмелев, осторожно взяла его за руку, просительно заглянула в лицо:
— Ну конечно же, ты женишься. Талигойе не возродиться без Повелителя Скал. Но я верю, я вижу это ясно и ярко: ты никогда, никогда не станешь обращаться со своей женой, как с племенной кобылой. Не станешь требовать сына… любой ценой, — у нее перехватило дыхание. Справившись с собой, Катарина заговорила с Ричардом нежно и ласково, как с упрямым, но добрым ребенком: — Прости меня. Мое положение меня извиняет, но я порой говорю такие глупости… Пожалуйста, забудь все эти скверные слова. Твоей будущей жене достанется верный и благородный муж, она будет счастлива продлить твой род, подарить тебе сына. Ребенок от любимого мужчины — это благословение, безграничное счастье. Которое не всем дано испытать, — прерывистым, полузадушенным шепотом договорила Катарина.
Растерявшийся Ричард молчал, и она, помедлив, выпустила его руку, отошла на несколько шагов, отвернулась, судорожно обняв себя за плечи.
— Король требует наследника? — неловко переспросил Ричард.
Катарина обернулась так резко, что шарф взлетел лазурными крыльями; лицо ее исказилось, как от боли, она охнула, прижимая ладонь к спине.
— Король?! Король не может ничего! Дорак — вот кто требует ненужного ему принца, лишь бы скорее избавиться от меня!
Имя прозвучало как проклятье. Такая Катарина — с одухотворенным лицом, со сверкающими глазами, стиснутыми в кулаки тонкими пальцами — могла бы напугать Ричарда, если бы не пленила намертво.
— Говорят, с родовыми муками сравнятся только изощренные пытки. Жалкие глупцы! Кто из них знает, каково это — пытаться зачать от мужчины, неспособного исполнить супружеский долг даже с помощью лекаря! Сначала он пыхтел, примерялся, вдавливал меня в кровать — и отваливался, бесполезный и никчемный. Стали помогать двое лекарей, потом четверо. Я отворачивала лицо, закрывала глаза, я терпела все их советы, выполняла все указания. Не счесть, сколько унижений я перенесла, уговаривая себя, что у меня есть долг перед теми, кто во имя примирения возвел меня на трон. Я безропотно сносила эти пытки, но мои жертвы не принесли плодов!
Шарф затрещал под пальцами Катарины. Словно вынырнув из кошмарных воспоминаний, она непонимающе огляделась, разжала пальцы, следя за тем, как обрывки ткани плывут к земле. И выдохнула, словно признаваясь на исповеди:
— Не моя вина, что королевский брак оставался бесплодным.
Ричард мялся, переступал с ноги на ногу, колеблясь предложить помощь и довести Катари до скамьи. Он не смел вообразить, какие муки ей пришлось перенести, чтобы подарить своему одутловатому лицом и бессильному чреслами супругу хотя бы дочь.
— Ты, должно быть, гадаешь, как у меня появилась Октавия? И как я обзавелась вот этим? — Катари провела ладонью по животу. Молчание Ричарда было красноречивее слов. Катарина ожесточенно выдохнула: — Первый маршал пришел на выручку королю!
— Что?!
— У короля не получалось зачать наследника, — глядя в никуда, глухо ответила Катарина, — и он подложил меня под Первого маршала.
— Он не приказывал, — убежденно сказал Ричард. — Алва любит тебя, он притворился, что повинуется королю.
— Ах, Дикон, какое же ты невинное дитя! И верное, мужественное сердце… Ты всех судишь по мере своего благородства. — Катарина бездумно положила руку поверх брачного браслета, едва ли замечая, что стискивает запястье до побелевших ногтей. — Алва знал, что я его не люблю, не хочу его ласк, и потому вознамерился покорить меня. Взнуздать и объездить, как строптивую кобылу. — Вернувшись мыслями в кошмар тех дней, она запустила пальцы в прическу, дернула шпильки, словно резкой болью хотела затмить боль застарелую, укрыться за пепельным покрывалом волос от горящего взора Ричарда. — Мне страшно, мне горько и противно вспоминать все, что пришлось выслушать о себе, вытерпеть, проделать. Ты не должен знать такого о своем эре. Он умеет очаровать, он щедр и удачлив. Ты поклялся ему в верности, и не нужно тебе слышать о том, каков твой эр с теми, кого хочет принизить. Забудь все, что я наговорила, я не хочу отвратить тебя от твоего господина!
Катарина резко подалась в сторону, быстро пошла прочь, словно хотела убежать от памяти. Сбросивший оторопь Ричард нагнал ее у зеленой изгороди, обогнул препятствие, страшась увидеть слезы на искаженном лице. Сухие глаза Катарины горели лихорадочным огнем, пунцовели искусанные губы.
— Зачем ты мучаешь себя, Ричард? Разве не спокойнее жить в неведении, не зная, что твой эр говорит твоей королеве, когда задирает ей подол? — она пошатнулась, и Ричард машинально протянул к ней руки, чтобы уберечь от падения. Катари стиснула его ладони в своих, крепко и судорожно, так, что на коже проступили алые следы ее ногтей. Цепляясь за Ричарда, как утопающий, она удерживала его, не позволяя ни отвести себя к скамье, ни отступить, даже когда хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать чудовищную правду.
— Алва не надеялся завоевать меня и потому не церемонился. Он сказал, что я ему не нравлюсь, слишком бледна и невзрачна на его южный вкус, и я пошла на поводу у собственной гордыни, словно забыла, что женщина должна молчать и терпеть. Дикон, как же я раскаиваюсь в своей искренности! Я холодно ответила ему, что наши чувства взаимны, и пусть он располагает мной и избавит от своего общества. Он усмехнулся — о, ты знаешь его ядовитую улыбку! — и предложил мне попробовать пробудить его желание. «Сумеет ли ваш милый ротик быть столь же убедительным без слов?». Что я творю… Ты же не понимаешь этой низости, гадости, этой подлой власти! — Ричард хмурился, чуя, что Алва чем-то оскорбил Катарину. — Он хотел, чтобы я ртом ласкала его естество. Я, эория из рода Ариго, должна была, как дешевая куртизанка, ублажать полукровку, чтобы он наградил меня своим ублюдком!
Катарина говорила злым, прерывистым шепотом, но для Ричарда он звучал криком. Она, задыхаясь, слепо потянулась к обвивающей шею нитке жемчуга, пытаясь оттянуть ее и глотнуть воздуха, промахнулась, царапая горло скрюченными пальцами, зашарила руками перед собой, оседая на землю, хватаясь за перепуганного до немоты Ричарда, попала ему по лицу, больно вцепилась ему в волосы, захрипела, словно выталкивала из себя ужасную правду, и наконец закричала: «Спасите!». Не замечая рассыпавшихся по траве жемчужин, Ричард опустился на колени, осторожно поддерживая Катарину, отвел с лица спутанные пряди, замер в сомнениях, не решаясь оправить пришедшее в беспорядок платье. Катарина, закрывая глаза, обессилено прошептала: «Не бросай меня».
— Нет, конечно же, нет, — Ричард взял ее за руку, склонился ниже, боясь упустить ее слова. Резкий рывок за плечо почти оторвал его от скорчившейся на земле, громко стонущей королевы. Мать Моника рухнула на колени возле Катарины, что-то взволнованно выспрашивая — и это было последним, что видел Ричард. Затем в виске вспыхнула боль, и пришла тьма.
***
Очнулся он к закату — если судить по зло багровеющей полоске неба в забранном решеткой оконце. Ричард повел мутным взглядом по сторонам, не понимая, где оказался. Он не помнил, как попал в эту угрюмую комнату с дощатой кроватью, грубо сколоченным столом и покосившемся стулом. Голые стены, голый пол, соломенный тюфяк под спиной, свечной огарок возле помятой чашки… Если бы не решетка на окне, Ричард подумал бы, что он по-прежнему в монастыре и его, беспамятного, отнесли в пустую келью. Морщась от боли, растекающейся по шее и спине, он поднес руку к голове и зашипел: заныли ребра. Странно — его ударили, подкравшись сзади, в висок, а болело все тело, словно он упал с лошади… или его не единожды пнули, вымещая злобу. Должно быть, его похитили… И тут Ричарда молнией пронзило воспоминание. Он же был в монастырском саду с Катариной! Она кричала и билась у него в руках, а к ним бежали люди с перекошенными то ли от испуга, то ли от ненависти лицами. Ричард сполз с лежанки и устремился к низкой двери, заколотил в темное, твердое, как камень, дерево, для верности пару раз пнул проклятую преграду. Никто не отозвался на его требовательные крики.
Охрипнув и ссадив кулаки о дверь, Ричард вернулся на лежанку. Там его и застал тюремщик, бочком протиснувшийся в камеру. Оглядев великанскую фигуру, Ричард отказался от затеи с боем пробиваться на волю, а поймав полный злобы взгляд, расстался и с замыслом подкупить. Чуть оттопыренная нижняя губа и нависающие над глубоко сидящими глазками брови подсказывали, что не стоит надеяться на обходительность и почтение. Плюхнув на стол миску с кашей и запалив огарок от своей свечи, тюремщик собрался уходить, и Ричард не выдержал:
— Я хочу видеть коменданта.
— А он тебя видеть не хочет, — осклабился тюремщик.
— Как ты смеешь дерзить герцогу Окделлу?! — вспыхнул Ричард.
— Была б моя воля, я тебя на месте удавил. Но ты, видать, слишком родовитый, до плахи доживешь. Нам так и сказано было: не покалечить и не убить.
— В чем меня обвиняют? — он не должен был унижаться, заговаривая с этим отребьем, но неведение угнетало.
— На королеву напал, — плюнул ему под ноги страж, но Ричард, оглушенный ужасной клеветой, не заметил бы и пощечины.
Он не притронулся к помоям, выдаваемым здесь за еду. Под утро бессонной ночи он сдался, отпив несколько глотков воды. Он не чувствовал голода, боли, усталости — его терзал страх за Катарину, смелую, гордую и такую хрупкую, измученную издевательствами и бастардом Ворона. На вторую ночь безвестности Ричард немного поспал, на третий день заключения — поел, убеждая себя, что ему нужны силы, нужно выжить и бороться за честь своей королевы. Когда на пороге камеры появился Штанцлер, Ричард в первый миг замешкался, сомневаясь, не сон ли это.
— Мальчик мой, — дрожащим голосом поприветствовал его разом постаревший эр Август, и Ричарда прорвало:
— Эр Август, что с ее величеством?! Нападавшие не успели навредить ей?
— Ричард, в монастырском саду не было никого, кроме тебя и Катарины, — пристально глядя на него, ответил Штанцлер.
— Вначале, — дернул плечом Ричард, — но когда Катарина стала кричать, прибежала не только мать Моника. Кто-то поднял руку на меня.
— Ее величество, отправляясь помолиться, взяла с собой двух фрейлин и двух гвардейцев.
— Слава Создателю! — выдохнул Ричард. — Покушение сорвалось, Катарина не пострадала!
— Ты не понимаешь, — печально покачал головой эр Август. — Прибежавшие на крики увидели, что ты пытаешься… силой взять ее величество.
— Это ложь! — закричал Ричард так, что эхо, ударившись о камни стен, заметалось по камере.
— Они подтвердят это под присягой. Королеву нашли смертельно бледной, с растрепанными волосами, в разорванном платье, со следами чужих грубых пальцев на запястье, на шее и плечах. В руке у нее были зажаты русые волоски, явно у кого-то вырванные. Кто усомнится? Ты напал на нее, гнался за ней по клумбам, сорвал шарф. Королева отбивалась изо всех сил, оцарапала тебе лицо, пыталась за волосы оттянуть от себя. Но что могла противопоставить мужчине слабая женщина, да еще пребывающая в деликатном положении? Тогда, помня о своем долге и в тревоге за дитя, королева презрела позор покушения и позвала на помощь.
— Это чудовищная, подлая выдумка, — попятился Ричард, мотая головой. — Нельзя так ошибиться! Я пытался помочь Катарине, она внезапно почувствовала недомогание и едва не упала!
— Ты спас свою королеву, мой мальчик, — согласился Штанцлер.
— Эр Август, — жалобно протянул Ричард, — я запутался. Вы же верите мне? — с надеждой спросил он, и Штанцлер по-отечески улыбнулся:
— Конечно, я тебе верю. Любой, кто знал Эгмонта Окделла, не усомнится в благородстве его сына. Я был убежден, что ты с чистым сердцем согласишься на этот рискованный план. Но, увы, Катарина не могла вполне доверять молодому Придду — записку могли выкрасть или отобрать, и тогда все ее муки и надежды, все ее тревоги и унижения оказались бы напрасны.
— Какой план? — леденея, спросил Ричард.
— Дорак не должен получить наследного принца. Ричард, ты не можешь даже вообразить себе, какие жертвы принесла Катарина во имя Великой Талигойи. Эта хрупкая девочка сильнее духом любого из нас, ее мужество и верность непоколебимы. Можешь ли ты представить, каково матери расстаться со своим ребенком? Каждый ее день полон тревоги и печали. Ты знаешь, что ей приходится терпеть, чтобы зачать дитя — а после, выносив под своим сердцем, она отдает его в неизвестность.
— Но есть же принцесса…
— А два принца были увезены прочь.
— Два сына? — бездумно повторил Ричард.
— Мы были бессильны, когда она давала жизнь принцессе Октавии, — скорбно, словно исповедовался в своей вине, признался Штанцлер. — К счастью для всех нас, у королевы родилась дочь. Но Дорак давил на короля, и вскоре Катарина вновь ждала дитя. Дорак окружил ее своими соглядатаями, но в родовые покои они опоздали. И мы заменили здоровое дитя несчастным младенцем, дни которого были сочтены. Все эти долгие месяцы нового ожидания Дорак вился над королевой, как коршун. Во дворце было невозможно подменить младенцев.
— Но зачем вам понадобился я? — недоуменно спросил Ричард.
— Кардинала обманули. Он был уверен, что время еще не настало, и ослабил бдительность, не препятствуя визиту Катарины в монастырь. О, наверняка он острил, что королеве пора привыкать к монастырским стенам, раз уж ее дни на троне близятся к концу! Катарина заранее приняла специальный отвар, пошла на немыслимый риск, отказавшись от помощи придворного лекаря и доверившись повитухе. К ночи она должна была в третий раз стать матерью. Королева, пережив… нападение, — Штанцлер многозначительно помолчал, и Ричард понял: забота и попытки привести Катарину в чувство как раз и погубили его, — испытала такое потрясение, что у нее начались роды. Было невозможно доставить ее во дворец, не рискнув жизнью наследника.
— И вы решили превратить меня в чудовище! — Ричарду было горько и больно, он чувствовал себя обманутым и преданным. Сейчас, в этой убогой камере в сердцевине тюрьмы, он переживал поругание — глумились над его чувствами, порывами, мечтами.
— Поверь, Дикон, мы только от отчаяния пошли на этот шаг. Если бы все удалось в прошлый раз, твоя честь осталась незапятнанной. Но и без моих слов ты знаешь, как несправедлива судьба к тем, кто открыт душой и имеет благородные помыслы. Юный Джастин мог бы принять на себя вину, избавляя тебя от тяжкой ноши, но наши враги что-то почуяли и удалили Джастина от двора. Нам просто не оставили выбора.
— Вы запятнали мою честь! Святого Алана станут поминать как предка того, кто покусился на королеву! Матушка проклянет меня… — Ричард сник под гнетом несправедливых обвинений. — Меня будут считать мерзавцем, каким никогда не стать даже Вешателю…
Штанцлер шагнул вперед, осторожно взял руки Ричарда в свои. Ричард вырвался, пряча руки за спиной, не замечая, как саднят потревоженные царапины. Эр Август покачал головой, не обижаясь на бунт.
— Ты спас Катарину, мой мальчик. Подарил ей еще несколько лет жизни, хоть и в том преддверии Заката, каким стал для этой мученицы дворец. Долго ли она проживет в монастыре, такая хрупкая, всеми позабытая, разлученная со своими детьми? Я боюсь за нее, я просыпаюсь ночами и дрожу от страха, что Дорак доберется до моей девочки, изгонит ее, убьет… — у эра Августа затряслись губы. — Ты же знаешь Катарину, Дикон, у нее чистое и доброе сердце, достойное святой. Она станет молить о снисхождении к тебе, поклянется, что не держит на тебя зла. — Ричард слышал каждое слово, но отказывался их понять и согласиться. — Прошу тебя, поддержи эту отважную девочку, твою королеву, в той борьбе, которую она ведет за всех Людей Чести. Сейчас, наверно, ты мало что понимаешь и противишься, я верю, исключительно по недомыслию… Я навещу тебя перед судом, — скомканно закончил эр Август, пятясь к выходу, словно опасался повернуться к Ричарду спиной.
Дверь захлопнулась, загремел засов, проскрежетал ключ, а Ричард остался стоять посреди камеры, застыв памятником преданным, оболганным и растоптанным надеждам.