Work Text:
Когда Ричард, словно бесправный гость в шагающей пустой оболочке, поднимался по ведущей к Лучшим Людям лестнице… Когда онемелыми губами клялся разделить бой, честь и жизнь своего господина… Когда как к раскаленному железу прикладывался к руке, оборвавшей жизнь Эгмонта Окделла… Когда судорогой вздернутого на дыбе распрямлялся, дабы занять место за креслом своего эра… он не обманывался, что делает шаг навстречу счастливым переменам в судьбе.
Только не после королевских эмиссаров, оставивших обескровленные налогами земли и истерзанный обысками замок. Не после мелочных придирок Арамоны, взявшегося изводить дурное семя мятежника. Не под крышей потомка клятвопреступника и блудницы. Бесцельные месяцы в Лаик обжигали холодом преддверия Заката; годы на службе у Первого Маршала обещали стать пеклом. Ричард не ждал благорасположения, не принял бы пародию на отеческую заботу. Но он оказался между молотом и наковальней.
Наковальня пробирала до самого нутра безразличным тоном и равнодушием вскользь брошенного взгляда Алвы. Пара язвительных реплик – и вот уже Ричард распластан на черном камне, краем глаза ловит чудовищно искаженные отражения знакомых образов. Молот упреков эра Августа высекал прожигающие до кости искры, сплющивал крохи самообладания, вбивал вину, оставлял вмятины на гордыне.
От сарказма Алвы не было спасения. Ехидно-ироничные тирады терзали Ричарда много позже того, как последнее слово повисало в воздухе и изливший желчь эр милостивым жестом отпускал оруженосца раны, оставленные словесным бичеванием. Ричард не трепетал пред своим господином, не заикался от испуга, не испытывал восхищения, не захлебывался благоговением. Однако Алва казался колдуном, обращающим Ричарда в бессловесное изваяние с закушенной губой и пламенеющими гневным румянцем щеками.
Искрящие упоением собственной порочностью и презрением к морали монологи Алвы перемежались односложными ответами Ричарда: он безнадежно опаздывал с придумыванием достойной его эра остроты. Гордое молчание панацеей не становилось: Алва не гнушался стегнуть ставящим на место «Я жду, юноша», и Ричард размыкал уста, чтобы подтвердить волю эра и свою неспособность ей противостоять.
Ричард не сомневался, что каждый унар мечтал оказаться в оруженосцах у Первого маршала. Но едва ли кто-то, мысленно примеряя на себя черно-синий колет, представлял, чем придется расплачиваться за передаваемую эром науку. Сосуществовать с Алвой под крышей особняка на улице Мимоз было тяжело, обидно и мучительно из-за пренебрежения эра, встретившего Ричарда признанием о ненужности его службы.
Исполнение немногочисленных обязанностей оруженосца – стоять за креслом своего господина, и, повинуясь жесту, наполнить бокал, – превращалось в испытание гордыни. Скрашивало его только счастье видеть нежную красоту Катари, и – Ричард никогда не признался бы в этом – возможностью убедиться, что Алва одинаково недобр, злоязычен и непочтителен едва ли не с каждым встречным. Не делая разницы, он жалил Людей Чести и олларских подхалимов. На словах досталось даже бессловесному Баловнику. Если бы Ричард взял на себя труд записывать змеиное шипение эра, сей фолиант разросся бы до размеров Эсператии. Яд слов – уничижительных напутствий, заставляющих содрогаться от отвращения речений, брошенных вскользь хлестких замечаний – просачивался в Ричарда, выжигал на сердце летопись насмешек над святынями, разъедал душу глумлением. Внимать Алве было лишенным приятности занятием. Неуклюжие возражения Ричарда он с легкостью рвал в клочья, и тот быстро выучился искоса или исподлобья поглядывать на Алву, пытаясь определить владеющее эром настроение.
Оставить правду невысказанной – поступок не менее порочный, чем плодить ложь, говорил отец, и потому Ричард не возразил бы, что изредка Алва становится терпимым господином, остроумным и гораздо менее злоехидным. В такие дни поначалу злящее Ричарда обращение «ты» утрачивало унизительно-обидное звучание, казалось почти правильным. В такие дни взгляд Алвы, ироничный, злой и всезнающий, его полная превосходства улыбка, до дрожи напоминающие Ричарду кошачье отродье, слабее ранили самолюбие.
Не каждый день имея сомнительное счастье лицезреть своего господина, Ричард стал подмечать озадачившие его перемены. Изо дня в день раздражительность и, верная ее спутница, язвительность Алвы возрастала до нестерпимых высот; выпады становились все искуснее и свирепее. Со временем Ричард научился предсказывать грядущую бурю. Замечал, как залегают под глазами Алвы густо-лиловые тени измождения, как стираются краски с лица и заостряются черты, а жесты приобретают утомленную грацию, когда Алва с силой проводит ладонями по запавшим глазам. Туго обтягивающая скулы кожа казалась тоньше старинных рукописей, под ней проступало узор вен, и, казалось, прикосновение способно прорвать ее, выпуская на волю тлеющую лихорадку. В такие дни маска насмешливого высокомерия шла трещинами. Словно каждый оттенок окружающего мира воспринимался Алвой мазней бесталанного подмастерья, каждый звук уподоблялся скрежету кинжала по стеклу. Солнце становилось первейшим врагом Алвы, грозя иссушить плоть и выжечь глаза, а ночная прохлада – коварным противником, мечтающим сковать члены. В такие дни Алве изменял аппетит, сон покидал его, вовлекая в тягучее состояние между явью и болезненными грезами.
***
Накануне Ричард с удивившим его испугом проследил, как Алва судорожным усилием расслабил стиснутые на поводьях пальцы. На свою беду Ричард не успел отвести глаз и был награжден едкой отповедью, зажегшей пожар стыда скулах и ушах. Сегодня оруженосец зачем-то понадобился бледному отрешенному эру, но посланный за Ричардом Луис, запинаясь, доложил, что несмотря на близкий к полудню час оруженосец еще не покидал постели.
– Ступайте, – обронил Алва, – я займусь сам.
Едва не пятясь к двери в приступе облегчения, Луис мысленно посочувствовал заспавшемуся мальчишке. Судя по нездоровому виду соберано, сегодня он будет особо безжалостен в словесной порке.
Еще на пороге спальни Алва понял, что оруженосец проспал приглашение в вовсе не из-за принадлежности к племени сов. По комнате стелилась ощутимая обострившимся чутьем пелена опасности, чего-то затаенно жуткого, наводящего страх. Нахмурившись, Алва смотрел, как Ричард мечется во сне, замирая на краткий миг, чтобы простонать глухо и жалобно. Под сомкнутыми веками блуждали глаза, над верхней губой поблескивали бисеринки пота, пальцы комкали одеяло так, что ткань трещала, подаваясь усиленной страхом хватке.
– Ричард, – без особой надежды окликнул Алва. Ответом стали страдальчески сведенные брови и прерывистый, тихий всхлип.
Алва приблизился к изголовью кровати, осторожно коснулся стиснутых пальцев, распрямляя их. Наклонился к искаженному мукой лицу, почти ожидая уловить в дыхании сладковато-горькую нотку яда. В этот момент серые глаза невидяще распахнулись, Ричард рывком вскинулся над постелью, до хруста костей хватаясь за ладонь Алвы.
Отдышавшись и проморгавшись от тягучего кошмара, Ричард с удивлением обнаружил присевшего на край кровати Алву. Тот левой рукой зажимал нос, чуть запрокинув голову, и молча следил, как взгляд Ричарда скачет от ладони поверх меловой белизны лица к столь же белой, наверно, уже помертвелой правой руке. Ричарда бросило в жар. Алва безмолвствовал, сверкая глазами поверх ладони – Ричард не сразу понял, что это… слезы. Вскользь пришедшийся удар не стоил Алве сломанного носа, но, как оказалось, хоть что-то человеческое ему не чуждо – от резкой боли, вторя омывшему ноздри багрянцу, выступили слезы, придавая взгляду беззащитности.
– Я… прошу прощения, эр Рокэ, – прохрипел пристыженный Ричард, удивляясь будто бы сорванному голосу. – Мне снился скверный сон, я, наверно, проспал… не слышал зова…
– Ваша догадливость уступает лишь крепости ваших снов, юноша. Дарую вам прощение, если отпустите мою руку, пока она не отнялась, – Алва тоже не мог похвастать благозвучностью баритона, а вот язвительность ему не изменила, правда, прозвучала как-то безобидно.
– Простите, – каркнул Ричард, разжимая пальцы.
Возвратив себе свободу, Алва распрямился, не спеша встать на ноги.
«Наверно, удар оказался силен», – неловкость затмила нотку злорадства, Ричард ощутил укол тревоги, поедая взглядом непривычно притихшего эра. Алва словно прочел его беспорядочно причитающие мысли:
– Не льстите себе, юноша, сегодняшнее «до первой крови» вам не зачтется.
– У вас не темнеет в глазах…
– Только если от изумления вашей заботливостью.
– Окделлы предпочитают честный поединок!
– Напрасно, крепость лба сделала бы вас непобедимым, это воистину смертоносное оружие.
– Тогда на месте вашего носа, – мстительно парировал Ричард, – осталась бы вмятина. – Алве предлагалось гадать, удовлетворен ли Ричард последствием столкновения или сожалеет о кошачьей ловкости своего эра.
– Только подумайте, как вас компрометировал бы безносый эр. Человек Чести в услужении у чудовища не только изнутри, но и снаружи.
– Да хоть безголовый, – вопреки чаяниям, Алва расслышал, хищно блеснул улыбкой:
– Некоторые сохраняют голову на плечах, а ведут себя так, словно не научились пользоваться. Полноте, юноша, если продолжите так пламенеть ланитами, устроите пожар в особняке. Раз уж вы бодрствуете и даже сумели несколько возвратить ясность рассудка, приводите себя в порядок и поторопитесь в мой кабинет.
– Слушаюсь эра, – немного сконфуженно откликнулся Ричард.
***
За проведенные на службе недели Ричард успел не единожды убедиться в великолепной памяти Алвы на щекотливые ситуации, неловкие поступки и неосмотрительные слова. И потому, представая пред глазами Алвы, помнил о заволокшей их пелене слез, знал, что и Алва о том не забывает, и тоскливо ожидал воздаяния.
Однако Алва не упоминал о затронувшем господина и оруженосца происшествии. Многократно убедившись в виртуозном умении Алвы оставить поле боя за собой, Ричард напрасно гадал, чем вызвано неожиданное милосердие. После долгих мучительных раздумий он решил, что Алва, должно быть, стыдится обнажения своей богохульно отрицаемой принадлежности к роду человеческому. Как бы то ни было, даже всегдашний сарказм, неотделимый от Алвы как тень, стал более сносимым. Или же Ричард обзавелся поверх нежного нутра шкурой притворной невозмутимости? Говорят, если принимать понемногу смертельный яд, он не только не убьет, но и поможет в дальнейшем избежать отравления.
***
Дни каплями прожитой жизни утекали в реку вечности. Человеку свойственно привыкать ко всему: ненавистный прежде черно-синий колет уже не царапал кожу каждым швом, пуговицы не впивались в плоть, летящий галоп Соро вытеснил из памяти будто запинающийся ход Баловника. Шпага Ричарда так и не отведала крови обидчика, а сам оп испил пряной горечи «Черной крови». Единственное, что омрачало Ричарду предвкушение первого военного похода – опасение, не останется ли Алва верен девизу «В оруженосце я не нуждаюсь». Теперь роль виночерпия, по блажи Первого маршала называемого «порученцем», казалась даром небес. Военная карьера, если не судьба Ричарда, зависела от непредсказуемой прихоти Алвы, пропадавшего вне особняка сутки напролет и не испытывавшего ни малейшей надобности в обществе и службе оруженосца. Сегодня Ричарду посчастливилось мельком увидеть своего неуловимого эра, и даже вскользь брошенного взгляда хватило, чтобы заметить тревожные перемены. Алва побледнел и осунулся, будто неминуемое поражение в войне уже коснулось его предчувствием приговора Проэмперадору.
Вечером прокравшийся к кабинету Алвы Ричард застал пугающую картину: Алва, тяжело опершись о столешницу, выбрался из кресла дерганым движением, помедлил, а потом решительно вздернул рукав сорочки, обнажая руку до локтя. Лепесток огня на кончике свечи дрожал, едва не облизывая плоть. Не помня себя, Ричард едва не сорвал с петель тяжелую дверь, врываясь в комнату и исступленно взывая к поддавшемуся отчаянию Алве:
– Эр Рокэ, не делайте этого!
Выглядящий усталым до полусмерти Алва вздрогнул, окинул Ричарда сумеречным взглядом:
– Досадно, что вы разделяете с Людьми Чести не только глупые идеалы, но тягу подглядывать и подслушивать.
Оскорбленный в лучших чувствах Ричард задохнулся от несправедливости.
– Мне показалось, что я вам нужен! Я ваш оруженосец, а вы собираетесь на войну… – Повисшая в кабинете тишина покалывала затылок напряжением. Алва молчал, не облегчая Ричарду жизни, но и не подгонял плетью насмешек. – Меня словно что-то позвало, – смешавшись, выдавил Ричард, не в силах сносить больной взгляд эра. – А подойдя к двери, я увидел, как вы подносите руку к свече.
– Уж не вообразили ли вы, что я собираюсь устроить самосожжение на радость старому больному человеку? Хотя… вам ли не знать, что для костра тщеславия требуется искра извне.
– Нет, – отчеканил Ричард, вскидывая взгляд навстречу решающейся здесь и сейчас участи. – Я счел, что вы уверовали в предсказанное вам поражение, и, отчаявшись, решили прибегнуть к огненной ордалии.
Если бы Ричард вообразил, что Алва способен испытать замешательство – побился бы об заклад, что эр оторопел от его беспощадных правдивых слов. Алва моргнул, губы искривились и разомкнулись… и повисшее в кабинете затишье перед бурей разорвал оглушительный хохот. Алва смеялся до слез, позволив им катиться по щекам; жадно глотал воздух, чтобы тут же исторгнуть громкие, терзающие слух Ричарда звуки, в которых не было ничего заразительного. Побледневший от гнева Ричард стискивал кулаки, чтобы не оборвать этот приступ веселья тем способом, что опробовал на Эстебане. Нет, нужно дождаться, когда неистово хохочущий безумец успокоится – и потребовать сатисфакции, немедленно, хоть ответным оскорблением. Отсмеявшись, Алва по-птичьи наклонил голову, разглядывая застывшего от гнева Ричарда.
– Беру свои слова назад. Я по-прежнему не нуждаюсь в услугах оруженосца, но вы, Ричард, оказались поистине бесценным приобретением.
– Потрудитесь подобающим образом ответить за свои поступки и слова! – Ричард сдерживался из последних сил, страшась прозвучать обидчиво и ломко, что голос изменит ему, обратившись в сдавленный, женоподобный. Надежды, что этим он уморит Алву и тот задохнется от смеха, не было.
Алва помедлил, словно раздумывая, потом указал на кресло:
– Присядьте, Ричард. Раз уж вы дважды невольно помогли мне с разрешением неприятной ситуации, заслуживаете знать правду.
Изумленный Ричард плюхнулся в кресло, выжидающе уставившись на Алву. Показалось, или Алва действительно оживился, перестав напоминать бледную аллегорию безнадежности?
– В моем теле постепенно скапливается яд, который, если его не сцедить вовремя, медленно отравляет меня. Для окружающих это не проходит бесследно, ибо яд просачивается и в мои слова. Ирония же в том, что избавиться от отравы я могу лишь со слезами, – Ричард изумленно распахнул глаза. – Да, когда вы приложились лбом о мой нос, а сейчас рассмешили чуть не до колик, вы не спасли мою жизнь в буквальном смысле слова, но сильно облегчили ее и мне, и себе.
– Вы хотели прижечь себя огнем, чтобы выступили слезы и к вам возвратилась бодрость?!
– Именно. Не так уж много способов в моем распоряжении. Не нанимать же комедиантов – это бесполезная трата средств, времени и талантов: бывая во дворце, я имею удовольствие наблюдать выдающееся актерское мастерство. А ронять слезы над творениями Дидериха мне не грозило в совсем уж юные годы. Не бродить же по пыльным каморкам или злоупотреблять удушающе пахнущими благовониями.
– Но как же вы… – Ричард осекся, а затем решительно выпалил: – Неужели каждый раз жжете или калечите себя?
– К счастью для себя и огорчению доброхотов – нет. Бывают счастливые оказии вроде выжимающего слезы ветра или мучительно яркого солнца.
Ричард медленно впитывал откровения своего эра.
– Упреждая неминуемое любопытство: мои слезы – отнюдь не тающая на губах сладостная роса. Если я возрыдаю над бокалом вина, ваш драгоценный эр Август к вечеру будет греть старые кости там, где его сильно заждались.
– Ваша тайна умрет вместе со мной, – высокопарно пообещал Ричард, только сейчас осознав – да, он ни словом не обмолвится о доверенной тайне.
– Если не станете осмотрительно заводить друзей и врагов, – устало вздохнул Алва, – мой отравленный секрет вас переживет.
– Но что же нам делать, когда яд скопится вновь?
– Нам, юноша? – выгнул бровь Алва.
– Нам, – не отрекся Ричард. – Вы доверили мне свою тайну, и мой долг – облегчить вашу долю.
– И как вы собираетесь это делать?! Лобовое столкновение не сильно понравилось мне, исступленный хохот – вам. В следующий раз вызовитесь поднести свечу, вложите уголек в протянутую ладонь, или, не мудрствуя лукаво, ткнете пальцем в глаз?
– Это недостойно – причинять боль, – запальчиво возразил Ричард. – Быть жестким – хуже, чем быть осмеянным.
Алва внимательно, словно видел перед собой незнакомца, всмотрелся в неуловимо повзрослевшего Ричарда.
– Не отравляйте себе жизнь раньше времени и не давайте опрометчивых обещаний, Ричард, – предупредил Алва.– Как бы то ни было, мы отправляемся на войну, – его едва не смыло волной ликования. – Вы в качестве порученца будете сопровождать меня и, кто знает, вдруг весть о вашей достойной службе столь порадует вашу матушку, что недуг отступит. Возможно, вам и удастся свежим взором углядеть способ, ускользнувший от моего внимания.