Work Text:
Вот уже второй месяц кряду Арно Савиньяк с неудовольствием убеждался, что исполнение заветного желания оказалось сущей издевкой над давними чаяниями. Лаик вовсе не была волшебным замком, полным манящих тайн и захватывающих дух приключений, каким она грезилась Арно годы назад, в пору мечты о легконогом мориске и пистолетах с золотой насечкой. Рассказы братьев наделяли ее толикой очарования неизведанного; встретившая Арно действительность была серой, промозглой и постылой. Впрочем, с этими невзгодами можно было бы примириться, если бы не скука.
Лаик не стала ни школой взросления, ни обителью закалки благородства духа. Обряженные в сорочью форму унары сбивались в стайки — сверкающие высокомерными насмешками, тускло поблескивающие робостью и ожиданием одобрения. Те, кто послабее и потрусливее, мечтали найти покровителя, чтобы угодливо поддакивать очередной глупой остроте, а не огрызаться, неумело и безнадежно, или молча сносить топтание по самолюбию. Арно убедительно доказал, что он не по клыкам тем, кто жаждет возвыситься за счет чужого принижения. Северин, вздумавший проверить его технику препирательства, получил отпор сразу же, в гулком коридоре. Арно на этом не успокоился и на занятиях по рисованию изобразил недруга во всей красе. Рисунок попал в руки ментору, вызвав целую бурю чувств.
— О чем вы только думали?! — риторически восклицал ментор, но вместо пристыженного молчания получил предельно честное:
— Добивался точного портретного сходства.
Позже он понял, что именно в тот момент в окружающем мире что-то дрогнуло и сдвинулось. Ментор бушевал, унары, наслаждаясь фиаско Северина, сдержанно хихикали — а самого Арно захватил неожиданный восторг, окатил с головы до ног и оставил после себя ощущение удовольствия с примесью легкой грусти, которую испытываешь, глядя на недостижимое. В тот день он не придал значения постороннему чувству, оттенившему его сдержанный триумф.
Постояв за себя, Арно охотно вступался за менее одаренных художественными талантами и красноречием унаров. Благо Паоло с Берто не упускали повода сцедить каплю яда в кубок самолюбия Эстебана, а Катершванцы брались оттоптать его прихвостням мозоль не только буквально. Азартно ввязываясь в любую перепалку, задевающую его чувство справедливости, Арно стал ловить в себе отголоски чуждых побуждений и ощущений. Там, где прежде он рванул бы в атаку со шпагой наголо и боевым кличем, теперь стал странно, до стыдного осторожен. Досадное промедление, горяча кровь и опаляя скулы румянцем, вновь и вновь приводило к победе. Будто кто-то хладнокровный и невыносимо терпеливый, приблизив губы к уху, нашептывал: потерпи, измотай его, замани в ловушку притворного замешательства, а потом — рази! Арно оставалось лишь гадать, откуда берутся искры сдержанного удовлетворения, оттенявшие его привычку радоваться безудержно и безоглядно, так, как он дарил дружбу или выказывал неприязнь.
Появление Сузы-Музы внесло оживление в стылое болотце Лаик, захлестнув Арно водоворотом ощущений: восхищением с примесью сладкого ужаса, отчуждением с оттенком высокомерной брезгливости, подозрительностью, вымученным весельем. А в глубине таилась глухая тоска. Она стесняла, не позволяя рассмеяться над остроумной шуткой, отравляла жизнь непонятной скорбью. Арно, прежде не страдавший от разноголосицы переживаний и устремлений, забеспокоился, только когда шалости самопровозглашенного графа Медузы стали наглее, неся опасность тем, кого фамилия не защищала от гнева и произвола Арамоны. Росла дерзость и озлобленность проделок Сузы-Музы — и крепла уверенность Арно в том, что часть испытываемых им чувств приходит извне. В памяти всплыла ветхая хроника, где говорилось о «людях с разделенными чувствами». Арно тогда подумалось, что велеречивый рассказчик так поименовал обыкновенных влюбленных, вообразив, что «они могут слышать боль и радость на расстоянии, ощущая их не только телом, но и душой и разумом».
В хронике упоминалось о проступающих на телах знаках, но не меньше угрозы пегого окраса Арно тревожила мысль о том, кто навязывает ему отдающее мертвенным равнодушием спокойствие, и что он получает взамен от самого Арно. Быть может, этот кто-то — наверняка трусоватый, бесчестный и очень осмотрительный, — читает его, как раскрытую книгу, взамен предлагая куцые строчки своей собственной заплесневелой души? Арно гадал, в ком проделки Сузы-Музы вызывают столь странный отклик. (К тому времени графом он числил Придда — конечно, Кана против ослика не поставил бы, но на друзей и не принято спорить). Однако ответ, как это часто бывает, пришел неожиданно, чуть опередив кончину Сузы-Музы.
Выходка перешедшего черту графа обернулась свирепым восторгом Арамоны. Тот одним выстрелом поразил двух зайцев: получал возможность поквитаться с Эгмонтом Окделлом, утопив в позоре будущность его сына, и выслуживался перед Дораком, избавляясь от унара, чье присутствие в стенах Лаик, а тем более в столице, было неугодно кардиналу. Поверить в виновность Ричарда мог разве что слепой и глухой безумец, но отысканные серыми слугами улики не оставили надежды оклеветанному. Арно рванулся заслонять Ричарда от ликования Арамоны, когда до его предплечья дотронулись, обжигая ледяным прикосновением даже сквозь толстое сукно унарской куртки. Придд молниеносно убрал руку и, будто не замечая, как Арно передернулся, одними губами произнес «Не стоит». Арно вспыхнул, раздумывая, не схватить ли трусливую гадину за шиворот, выталкивая на суд и расправу, но тут Йоганн вызвался побыть Сузой-Музой, Ричард выкрикнул ответное признание, остальные загомонили… И Арно, презрительно дернув плечом, шагнул из строя, оставляя за спиной Придда, привыкшего жить в тени, творить козни и отдавать на расправу невиновных.
Кровоподтек Арно обнаружил не сразу. Темная отметина медленно-медленно проступила на коже уродливой кляксой и поползла по руке, наливаясь густо-лиловым цветом и не отзываясь болью на неосторожное прикосновение. Дни шли, а синяк и не думал бледнеть, желтеть и истаивать. Когда же Арно пристальнее вгляделся в отметину, едва не подскочил от негодования: лиловая клякса походила на гербовое животное Приддов. Придд умудрился запятнать его единственным прикосновением, вынудил разделить собственные трусость и подлость! Кипя от ярости, Арно стал присматриваться к ускользнувшему от возмездия графу Медузе. Под его обличительным взглядом самоуверенный Придд, кичащийся тем, что знает не меньше менторов, сбивался, заикался, начинал осторожно подбирать слова. Арно забавлялся, рисуя быстрыми росчерками пера дурашливые рожицы, мысленно подбирая нелестные эпитеты Сузе-Музе — Валентин кривил губы, получая от ментора выговор за неуместные во время ответа гримасы и паузы. Арно любовался, как каменеет узкая спина, как Придд вытягивается чуть не до хруста хребта, вздергивая подбородок и сводя лопатки, когда Арно с приятелями принимался глумиться над трусливым Сузой-Музой. Накатывающее неестественное спокойствие, тени не предназначенных ему мыслей, просачивающиеся извне ощущения, гложущая тоска, разъедающая извечную жизнерадостность Арно, приглушающая его легкий, веселый нрав, оказались снулыми чувствами Придда. Каким-то образом его переживания передавались Арно, а проступившее на запястье разлапистое лиловое клеймо подтверждало порочную связь их разумов и сердец.
Арно со злым азартом раздумывал, как заставить Придда обнажить предплечье — хотелось убедиться в правильности догадок и одновременно до дрожи отвращения не хотелось увидеть на худой бледной конечности очертания собственного герба. Задача усложнилась тем, что и прежде державшийся особняком Придд стал сторониться любого общества. Он предпочитал уединение даже в купальне и тем самым породил лавину шуток, что Спрут прячет свои щупальца или прозрачное, как у медузы, нутро. Терпение, как и смирение, никогда не было добродетелью Арно. Подгадав момент, когда Придд в одиночестве оказался в библиотеке, он пошел в наступление.
Придд медленно поднял глаза от книги, безмолвно спрашивая, каких Закатных тварей от него понадобилось унару Савиньяку.
— Я знаю, что ты слышишь мои чувства, раз я могу уловить твои, — без предисловий начал Арно. — Ты словно комар — постоянно зудишь над ухом, отравляешь своей желчью, недоверием, опаской. Мне надоело просыпаться с твоим настроением. — Придд смотрел не моргая, без выражения. — Думаешь, это только меня касается, а ты неуязвим? Ошибаешься, я прямо сейчас ощущаю твое замешательство и облегчение!
— Не поклянусь, что это исключительно мои чувства, — разомкнул уста Придд. Арно запоздало понял, что зря надумал превратить библиотеку в ристалище — Придд чувствовал себя в безопасности под защитой унылой серости стен, под потемневшим сводом потолка, в окружении редутов из стеллажей. Он изучил здесь каждый угол, выбрал стол, к которому не подойдешь незамеченным, а вот Арно перед ним был как на ладони.
— Не похоже, будто тебя подпалило мое ликование, — огрызнулся Арно. Отступать было поздно, и он сел на скамью напротив Придда.
— Вам виднее, что вы испытываете.
— А тебе виднее, как от этого избавиться. — Маска невозмутимости пошла трещинами, и Арно осекся: — Это необратимо?! Я что, не избавлюсь от этого… этой гадости?! — Придд опустил ресницы, пряча свои чувства от взгляда Арно, но не от его сердца. Как он ни старался сохранить самообладание, пришедшийся в герб выпад больно задел его, заставил вспыхнуть гневом и досадой. — Не соблаговолите ли показать ваше предплечье, граф Васспард?
— Вы забываетесь, унар Арно, — холода в голосе Придда хватило бы, чтобы насквозь выморозить толстые стены Лаик. Но Арно не собирался сдаваться: брошенный в камин снежок — это вам не пригоршня снега за шиворот.
— Вы напрасно стыдитесь, унар Валентин. Гербом Савиньяков, хоть он вам и чужд, можно гордиться. Надеюсь, ответный знак проступил на таком участке вашего нескладного тела, где вы можете невозбранно им любоваться.
— Боюсь представить ваше огорчение, если скажу, что ваш герб проступил сильно ниже… — Валентин издевательски помедлил и закончил: — лба.
— Не удивлюсь, если это спина. Ваша семья слишком часто отворачивалась от тех, кого предала, а сами вы любите прятаться за чужими спинами.
— Странно, что мой герб не красуется у вас между глаз — там, где мог бы вырасти единственный рог. Символ стремления бездумно бросаться навстречу опасности.
Арно задохнулся, представив себя с навечно «подбитым» лиловой отметиной глазом, и выпалил:
— Ну хоть чему-то можно обрадоваться!
— Не думаете же вы, что я наслаждаюсь ситуацией?
— Не замечаю ваших страданий. Зачем вы вообще распустили щупальца?!
— Не хотел, чтобы вы совершили глупость, за которую вам отплатили бы той же фальшивой монетой.
— Да вы провидец! Что же не прозрели последствий?
— Не вы ли только что выступили с пламенной речью, заявляя, что можете слышать мои чувства, равно как и я слышу ваши?
— И что это меняет? — нахмурился Арно, подозревая подвох.
— Вы же связали воедино разделенные чувства и проступившие на наших телах отметины. Может, это не лучшим образом сказалось на вашем рассудке, но дара речи вы не лишились. Из этого я заключаю, что вы и раньше читали либо слышали о подобном явлении. Должны были уяснить, что от наших поступков и попыток сторониться друг друга или, напротив, искать общества и расположения, ничего не зависит. Вы меня не касались, но ваш герб, тем не менее, проступил на моей коже. Хотя я не могу поручиться, что это случилось одновременно с тем, как вы обнаружили свою отметину.
— Значит, все-таки не рука, — подытожил Арно, испытывая двойственные ощущения: хотелось похвалить себя за догадливость и было по-детски жаль взмывающего в прыжке оленя, нашедшего сомнительное прибежище.
— Восхищен тонкостью вашего ума, — церемонно склонил голову Придд.
— Думаю, напрасно просить, чтобы вы не навязывали мне свои подленькие желания?
— Не представляю, о чем вы толкуете, — Придд предсказуемо прибегнул к глухой защите невозмутимости. — Возможно, вы путаете отголоски своих намерений с вялым благоразумием.
— И что же, мы обречены до конца жизни путать свои и чужие чувства? —Арно в последний миг сдержался и не стиснул кулак, не ударил ладонью по массивной столешнице, твердой, словно камень.
— Отнюдь, надо только перетерпеть Лаик. Расстояние избавит нас от подобного неудобства.
— Надеюсь, нас разделят бесчисленные хорны.
— Вы просто похитили и озвучили мое заветное желание, унар Арно.
— Валентин, вы, несомненно, успели прочесть половину здешней библиотеки, — ядовито восхитился Арно. — Неужели не отыскали, как избавиться от «украшений»? Не хочется щеголять синяком в форме растоптанной каракатицы.
— Постарайтесь обзавестись поверх кровоподтеком самой благообразной формы. Или подрисуйте чернилами рога и копыта, придавая красоты и грации, — приподнял бровь Придд. Арно, глядя в блеклое невыразительное лицо, остро позавидовал художественным талантам Ли.
— Да разве такой кляксе можно придать форму? И почему ваши предки не посадили на герб медузу! Она хотя бы не так заметна.
— Как вы полагаете возможным нарисовать прозрачный герб? — смутить Придда было не легче, чем сдвинуть в одиночку любой из потемневших от времени дубовых стеллажей. — Вы все равно изыскали бы повод фыркать и бить копытом. Или вам не приглянулись бы очертания медузы, или вы внушили бы себе, что знак жжется.
— Не будь эта клякса такой огромной…
— … вам хватило бы глупости и отваги попытаться избавиться от отметины, срезав клок кожи. Очевидно, вы точно хотите, чтобы знак перебрался в неприкосновенное место.
— Выучили новое слово?
— Приятно слышать, что вы сочли глупость не подходящим мне качеством, — Арно вскинулся под неизменно прохладным взглядом. — Вынужден вас огорчить: нет, вы не ошиблись в суждениях, но не спешите ликовать. Проступивший на теле знак — символ завершения долгого и сложного процесса, внешнее отражение невидимой глазу, но прочной связи.
— Вы — последний человек, которого я пригласил бы погостить в своих мыслях! — Хотелось вскочить, пройти — нет, вихрем промчаться вдоль немых фолиантов, выплеснуть движением переполняющее его напряжение. Арно в последний момент поборол искушение, до побелевших пальцев вцепившись в край стола.
— Нет слов, чтобы описать мое огорчение. Я так надеялся на вашу симпатию!
— Ваша правда. Есть варианты еще хуже.
— Благодарю. Я бы советовал вам крепче ухватиться за этот увесистый стул.
— Зачем? — подозрительно спросил Арно.
— Чтобы вы не воспарили к потолку, будучи окрыленным отголосками моего счастья от столь лестного признания.
Хотелось кусаться, но Арно ответил широкой улыбкой:
— Пока мы делим кров, порадуйтесь разнообразию. Не все же вам ползать по дну!
— Спешу обратить ваше внимание, что зубы, которые можно щерить, копыто, которым можно лягнуть, и хвост, который можно задирать, имеются не только у морисков, — Арно фыркнул не хуже недовольного Кана, предвидя выпад в сторону гербового зверя. Валентин хладнокровно закончил: — Но и у мулов с ослами.
— Не смею оспаривать глубину ваших знаний. Не для того вы мучили глаза, разбирая выцветшие чернила, покуда остальные учились фехтовать и поступать честно, чтобы кто-то сумел обскакать вас в словоблудии!
Придд не привстал в знак прощания и ничем не выдал, что выпад пришелся в цель.
***
Арно постепенно учился отделять чувства и желания Придда от собственных. Вот эта тоскливая тяга уйти в свои мысли, отгородиться от гула унарских голосов, спрятаться глубоко в себя, чтобы даже случайный оклик не пробился сквозь сосредоточенность, — это определенно чужое. А вот эта расчетливая дерзость, подначивающая поправить «забывчивого» ментора или задать каверзный вопрос, — его привычные порывы. Вслушиваясь в чужое равнодушие, Арно встречал презрительной улыбкой каждый шаг в тень, прочь с поля боя за справедливость.
Ночами он соприкасался с вереницей зыбких снов: не видел лиц, не мог разобрать слова, не узнавал пейзажей. Просыпался охрипшим, словно исступленно звал кого-то. Подавленным. Переживающим возникшую из ниоткуда печаль, стирающую и без того тусклые краски унарского бытия. Испытывающим неведомое доселе одиночество посреди толпы, от которого хочется отгородиться вблизи людей, только острее ощущая собственное отчуждение.
Долгожданный Фабианов день не только превратил унара Арно в корнета Савиньяка, но и избавил от раздражающего соглядатая, незримо присутствующего рядом в любой миг жизни. Каждый шаг в сторону Торки увеличивал расстояние между паркетным шаркуном Приддом и полным служебного рвения и самых возвышенных ожиданий Арно.
Потянулись месяцы службы. Воспоминания о непрошеной связи поблекли и истаяли, не омрачая настоящее младшего из Савиньяков.
***
Надо отдать Придду должное — он оказался неплохим наездником. Ибо залп «радости» Арно от встречи с давним знакомцем грозил вышибить его из седла и вбить в мерзлую землю. Глядя на снулую физиономию, Арно только укрепился в убеждении: той давней, не позабывшейся, испепеляющей болью, лишившей его сознания и едва не отобравшей рассудок, он был обязан именно Спруту. Очевидно, Придд, замышляя вереницу предательств, решил избавиться от возможного свидетеля его темных деяний. Как Арно ни прислушивался, от Придда не доносилось ничего: ни заносчивого восторга, ни отголоска превосходства, ни опаляющего дыхания ненависти, ни липкой волны страха. До исступления доводила мысль, что он сам — как на ладони перед поджимающим бледные губы недругом, тогда как обратная сторона проклятой связи словно умерла в тот момент, когда могла стать залогом вовремя предотвращенного предательства.
Постыдная тайна разделенных чувств повисла на волоске, грозя обрушиться на Арно и погрести под собой благорасположение его генерала. Кому нужен порученец, шарахающийся от каждой тени, померещившейся Придду, превращающийся в чужие глаза и уши при штабе? Придд не глупец, он разберется, когда воодушевление Арно вызвано скачкой, а когда — ликованием, что гусям вот-вот повыдирают перья. Нельзя превратиться в такую же угрозу Талигу, как высокопоставленный перебежчик. И Арно решил: когда следующий удобный случай их сведет, он поставит на карту собственное будущее, но добьется от Спрута откровенности. Заставит обнажить тайну, о которой сам был счастлив позабыть, пока она не представляла опасности для всего, что Арно поклялся защищать.
Припертый к стене Придд хранил издевательскую невозмутимость. Арно тщетно пытался собрать разорванное в клочья самообладание, с отвагой обреченного готовясь отбивать атаки офицеров, вообразивших, будто сумеют помирить мориска с ызаргом.
— И все же мне неясно, на чем, помимо упрямства, основывается ваша уверенность в лицемерии полковника Придда, — Райнштайнер был непрошибаем.
Сам Придд замер ледяным истуканом, с изяществом и мастерством, так недостающим его фехтовальным навыкам, не скрещивая стылый взгляд со взором теньента Савиньяка. Арно понял, что если сейчас не бросить в бой резервные эскадроны, он проиграет и битву, и всю войну.
— Еще в Лаик у нас с так называемым полковником Приддом образовалась очень необычная связь.
— Связь?! — Ариго едва не поперхнулся вдохом, поочередно разглядывая одинаково вздернувших подбородки непримиримых однокашников.
— Началось все с того, что до меня стали долетать отголоски чувств и побуждений, абсолютно чуждых мне.
— Вы уверены, что причиной не было разыгравшееся воображение? — уточнил невозмутимый Райнштайнер.
Арно ожгло: ему послышалось «умопомрачение». Придд, как и ожидалось, не торопился облегчить Арно жизнь — таращился, не позволяя прочесть на своей физиономии ни удивления, ни досады, и тем самым малодушно поощрял Арно в одиночку штурмовать редуты чужого недоверия.
— Когда я стал ощущать несвойственные мне порывы спрятаться в самом темном углу, меня больше тревожило, как избавиться от отголосков чужой трусости. Мне не хотелось, чтобы подглядывали за моими мыслями, и не хотелось копаться в чужих. Я уже подумывал совершить какую-нибудь громкую глупость, чтобы застать врасплох соглядатая и уличить его, потому что расплата затронула бы обоих. А когда на руке проступил знак — сначала я принял его за кровоподтек из-за очертаний и темного цвета — я понял, чьи подленькие помыслы пытаются заглушить мои собственные чувства. И потребовал от унара Валентина, чтобы он избавил меня от подобного неудобства.
Три пары глаз впились в Придда.
— Я подтвердил догадки унара Арно, — не стал отпираться Придд. — И признался в ответ, что отчаялся найти спасение от его желаний, которые звучали, словно плач капризного младенца. — Арно испытал острое желание забить Придда до полусмерти первой подвернувшейся под руку «погремушкой». И лишь поймав на себе заинтересованные взгляды офицеров, понял, что скользкая гадина спровоцировала его на бурную реакцию, а сама сохранила хладнокровие и тем самым намекнула, кто из них двоих больше достоин доверия.
— И у тебя тоже проступил знак? — недоверчиво уточнил Ариго.
Арно показалось, или Придд действительно стиснул зубы? Но ответил Спрут ровно: — Да.
— Держу пари, ты находил в книгах описание такой связи.
— Да.
— Ваша осведомленность о самых редких явлениях уступает лишь вашей немногословности, полковник Придд, — Райнштайнер легко облек в вежливые слова определение «скользкая гадина», которое крутилось у Арно на языке. — Поступитесь вторым, дабы первое распространилось на всех присутствующих.
— Рассказывайте, Валентин.
— Мой генерал, в старинных хрониках — полагаю, такие попадались на глаза и теньенту Савиньяку, — мне доводилось читать, что иногда чужие по крови люди внезапно обретают способность предугадывать чувства друг друга. Независимо от их доброй воли они начинают ощущать отголоски сторонних переживаний, делясь в ответ собственными. День ото дня связь крепнет, проступая на телах, соединенных, как выразился летописец, «обнажением души», особым знаком, который поверхностный взгляд может принять за родимое пятно.
— И как вы разделяете чувства на свои и чужие?
Арно, не сдержавшись, фыркнул, намекая, что перепутать невозможно.
— Это нетрудно, — спокойно подтвердил Придд. — Стоит мне ощутить тягу к поспешным суждениям, или увлечься спорными аргументами, или почувствовать желание заслонить собой виновного от заслуженной им кары, или потеряться в безоглядной браваде — значит, я оказался во власти пылкости и поспешности теньента Савиньяка. А иногда, как сейчас, я не могу поручиться, чьи именно чувства берут надо мной верх. Та неловкость, что я ощущаю — моя ли это реакция на заявление теньента о том, что я изменник? Или теньент небезнадежен и потому испытывает стыд от многократно повторенных вслух необоснованных обвинений?
— Да ты клочком кожи не поскупишься пожертвовать, лишь бы спрятать от меня свои подлые чувства!
— Вы забываетесь!
— Арно, придержи коней. Ты же сам заявил, что способен подслушать чувства Валентина.
— Я не подслушивал, он сам их подсовывал! Я мог слышать его чувства, но Придд, похоже, из шкуры вон вылез, чтобы я оглох. Теперь я ничего от него не ловлю — ни ненависти, ни угрозы.
— Если они расцветят вам жизнь — вообразите их себе, как надумали многое другое.
— Мой генерал, — шагнул вперед Арно, — я считаю, что Придд умышленно избавился от знака, чтобы я не мог уличить его в обмане.
— Не слишком ли самонадеянно вы присвоили себе звание главного правдоборца Талига, теньент?
— Что натолкнуло вас на подобное подозрение, Арно?
— Прошлой осенью меня свалил с ног приступ сильной боли, однако ни лихорадки, ни ранения у меня не было. Никакого следа на теле — но я лишился сознания и еще долго испытывал недомогание.
— Полковник Придд, у вас на теле есть отметина… знак?
— Да.
— Она осталась в первозданном виде?
— Нет.
Поймав кураж, Арно рванулся к столу, сдернул мундир с одного плеча и, задрав рукав сорочки, поднес руку к пламени свечи.
— Зря ты закусил губу, полковник. Где бы ни была твоя отметина, боль ты ощутишь сполна и везде, — мстительно пообещал он, отпуская оголенное предплечье в жаркие объятия огня. Ариго еле успел перехватить его руку, стиснув до хруста костей.
— Теньент, приведите себя в порядок! — рявкнул взбешенный генерал и, переводя взгляд на смертельно бледного Придда, добавил: — Валентин, я приношу извинения за фиглярство Арно, но вам придется дать ответ. Вы нашли способ избавиться от знака и необходимости делиться чувствами?
— Насколько мне известно, такого способа не существует. Узы необратимы. Расстояние приглушает связь, но не разрушает ее, — Придд не поддался нетерпению собеседников. — Я с опозданием обнаружил проступивший знак; насколько я рассмотрел, он очень смутно напоминал вытянувшегося в длинном прыжке оленя и цветом походил на ожог. Очевидно, сходным путем двинулись мысли прислужников Колиньяра, рьяно отнесшихся к приказу добиться от меня сотрудничества. — Голос его звучал ровно и невыразительно. Арно, стоя в трех шагах от Придда, начал понимать, что все эти недели и месяцы был глух и слеп, не замечал очевидного и вслушивался в несуществующее, и сейчас не мог отличить свои чувства от чужих. И впервые не стыдился того, что перед Приддом сейчас проступают, выведенные сердечными чернилами, его сопереживание, боль и гнев.
— Они сочли скрытый одеждой знак достойным объектом для приложения их сомнительного остроумия и служебного рвения, — скучным голосом продолжал Придд. — Сначала постановили, что спруту не хватает щупалец, и попытались дорисовать их при помощи ножа. А после их внимание привлек цвет знака. «Словно вареный рак!» — так они выразились и решили упрочить сходство.
— Довольно! — прервал Ариго. Арно, соблюдая субординацию, чуть отстал от старшего по званию:
— Я… примите мои извинения, если такое возможно. Я был неправ в своих подозрениях. Вы, должно быть, все чувствуете без подсказки слов, но я все равно скажу. Я был обманут вашим спокойствием, приняв его за бесчувствие. Я приписывал вам те недобрые чувства, что испытывал сам, и в итоге оклеветал, запятнав ложью и подозрениями.
— Примите и мои извинения за перенесенные по моей вине страданья, — разомкнул губы Придд. — Я пришел к этому выводу в Лаик и с тех пор не имел повода переменить мнение: унар Арно в качестве поверенного моих переживаний — хороший вариант стихийно возникших уз. Вместо великодушных порывов мне могли достаться подленькие замыслы, о которых я не мог бы предупредить, не выдав себя вдвойне, признаваясь в редкой и непонятной, а потому предосудительной особенности и располагая вместо четких улик смутными предчувствиями. Вместо чистосердечности могло выпасть двуличие, вместо горячности в поисках справедливости — холодное, расчетливое предательства. В даре судьбы порой можно обрести действительно дар, а не проклятие.
***
Со временем у Арно все лучше получалось разделять свои и чужие чувства, даже если они звучали в унисон, и немного приглушать переживания Валентина. Он перестал фыркать, что чужая осмотрительность бросает тень на его решительность, призывая помедлить и оценить противника и обстоятельства. Сказать по правде, когда азарт горячил кровь, а труба пела приказ «В атаку!», Арно не смог бы распутать неистовый клубок чувств, отделяя предвкушение боя, которое испытывал Валентин, от собственного. Нередко они думали и чувствовали одинаково, желая и беспокоясь об одном и том же. Конечно, обязанности полковника отличались от обязанностей рвущегося в бой порученца, но Арно ни разу не поймал ноток чванливого превосходства или упоения разницей чинов.
Многое прояснили сны: он пробуждался, как от удара, покрытый ледяным потом, со жгучей болью в спине. Пытаясь поймать дыхание, Арно лихорадочно гадал, его ли сердце заходится, или оба частят, пытаясь догнать друг друга. Он долго не решался спросить, приходит ли во снах Валентину, то, что он пережил. Да и как спросишь о таком?
… — Ты посмотри, Эйб, какие картиночки прячут барчуки под батистом да кружавчиками!
— Родимое пятно, что ли? Диковинное! Или все ж кто-то успел попортить ему шкурку, вот синяк и вылез?
— Да не синяк это. Не дергайся! Я тебя пальцем ткнул, а не каленой кочергой. Ишь ты, какой неженка!
— Не пойму, зверь это, что ли, какой? Уж точно не с герба. Давай зверушку подправим, дорисуем как их там… лапок.
— … Рик, чего это он глаза закатывает? Как бы не помер, и нас вслед за ним не отправили!
— Да с чего ему помирать, подумаешь, пара царапин.
— А молчит чего? И кровь откуда? Он язык не проглотил?!
— Да прикусил, наверно. Давай сюда свечку, сейчас голос барчуку возвернем да зверю шкурку опалим.
— Рик, а ты того, не перетрудился?
— Да кому ж он такое уродство покажет? Они, благородные, друг дружке спину не кажут, чтоб хребет ненароком не переломили. Да и случись чего — отопремся, скажем, сам хотел пятно извести, мол, корявое оно…
В конце концов Арно не выдержал: собственное богатое воображение грозило довести его до одержимости. Не оставляя обоим возможности отступить, он поздним вечером постучался в комнату Придда и с порога выпалил: «Покажи мне свой знак!».
Валентин помедлил, словно испытывая решимость Арно, но все-таки взялся за пуговицы мундира:
— Ты же до сих пор кривишься, как вспомнишь лекарский обоз, — заметил он.
— Да это же преддверие Заката! — передернулся Арно. — Я теперь без дрожи на бабочку не взгляну — сразу вспоминаю эти белые цветочки, стоны, крики и смрад. Но твой знак — это же совсем иное!
— Безусловно, — Валентин, не тратя времени на споры, избавился от мундира, платка и потянул завязки сорочки. — Мои… отметины не сравнить с увечьями, полученными на поле боя.
— Да не о том речь! Просто я хочу увидеть твой знак, каков уж есть, — тихо договорил Арно, словно стесняясь своего желания.
— Понимаю. Твое гербовое животное повело себя согласно своей природе и предпочло укрыться от людских взоров. Но это его не спасло. — Валентин рывком сдернул сорочку, оседлал стул и замер. Арно тоже застыл, впиваясь глазами в подставленную спину и не видя изуродованную метку — взгляд метался, цепляясь то за крохотную родинку в изгибе плеча, то за тонкий белесый шрам на левом боку. Когда Арно поймал себя на отстраненном размышлении, что перламутр дороже золота, он сцепил зубы, шагнул вперед и чуть склонился к плечу неподвижного Валентина. Будь прокляты те, у кого поднялась рука надругаться над совершенством! В мысли лезли глупые метафоры; узнай о них Валентин — Арно рассыпался бы горсткой пепла. Но и отрицать чувства было глупо, учитывая, что Валентин ловил их отголоски. Собравшись с духом, Арно всмотрелся в отметину, все еще небольшую: он легко мог бы спрятать ее под ладонью и уже потянулся, но в последний миг вздрогнул, отдергивая руку. И услышал:
— Мне не больно. Если тебе не противно…
Арно вспыхнул, обогнул Валентина и вцепился ему в плечи, пригибаясь так, чтобы на равных смотреть в глаза:
— Не смей даже думать, что эта метка — знак позора, а не доблести!
— Храбрецы не носят шрамы на спине, — самообладание не изменило Валентину, но Арно чуть не захлебнулся затопившей его горечью. Он сильнее стиснул закаменевшие плечи:
— Да что ты знаешь о шрамах, много ли ты их видел?! Кого не могут одолеть в лицо, тем бьют в спину, исподтишка. Или ты скажешь, что подло раненный сам становится порченым?
— Нет, — тихо, почти шепотом. — Но мне даже не пытались навязать бой.
— Я знаю, видел во сне. Двое здоровенных ублюдков, перекидывающихся шуточками. А знаешь, чего не было в моих снах?
— Не представляю. Как и то, зачем ты захотел увидеть… калеку.
— Во сне я смотрю издалека, лиц почти не вижу. Я не слышал ни мольбы, ни стона.
— Я быстро потерял сознание.
— На каком по счету пятне на шкуре оленя? — Арно снова переместился за спину Валентина, заставляя себя смотреть на изуродованный знак. Художниками Эйб и Рик не были, но старались от души — по шрамам, отмечавшим лишние «ноги», было заметно, что порезы наслаивались один на другой, их подправляли, вспарывая кожу уродливыми «мазками». Какие-то сразу прижгли, и они бугрились алыми жгутами. С цветом ублюдки не прогадали, зло констатировал Арно. Хотелось подуть на старый ожог, забирая призрак жаркой боли, хотелось бережно, кончиками пальцев пройтись по рубцам в безумной надежде, что они прилипнут и их удастся сдернуть со спины, как шелуху. Сотня слов просилась на язык, толкалась, напирая друг на друга, и так легко было запутаться, сбиться, пропустить самое важное! И Арно просто склонился, мазнув кончиками волос по отведенному в сторону локтю, и с бесконечной осторожностью прижался губами к голове оленя, потом чуть ниже, чувствуя, как отпускает Валентина дикое напряжение.
— Странно, что он здесь, — тихо сказал Арно в гладкую кожу. — Я же тебя даже не касался. Может, только плеча, случайно.
— Не думаю, что дело в прикосновении, — Валентин помедлил, словно взвешивал последствия откровенности, и Арно десять раз пожалел, что не прикусил язык. Но Валентин заговорил опять: — Юстиниана застрелили в грудь; пуля вышла из спины, разворотив лопатку. Я не сразу понял — как бы я мог заметить? — что у меня на спине, примерно на том же месте, проступают едва угадываемые очертания оленя. Да и цвет знака не располагал к вдумчивому созерцанию — я счел его следом ушиба, и ждал, что он исчезнет. Пока не вспомнил о прочитанном в хрониках и не понял, что узы обрели окончательную крепость. Долгое время я думал, что место появления знака — случайность. Теперь я верю, что, отобрав одни узы, судьба взамен подарила мне новые.