Work Text:
люмин не нравится смотреть в ночное небо тейвата.
голова полна тяжелых мыслей, которые мокрыми слизнями ползут по стенке черепа, оставляя за собой мерзкий след липнущей к пальцам жидкости. в детстве ей было грустно видеть их одинокие тушки за украшениями пышных клумб: словно прокаженные, слизняки прятались под камнями в темных кустах иноземных растений, в узких щелях постамента очередной мраморной скульптуры, у выложенных гранитными плитами дорожек сада. в детстве она думала, что они — несчастные улитки, изгнанные из своего собственного дома, проклятые на одиночество и уродливость кем-то нехорошим, явно несправедливым и несомненно предвзятым.
бедные, несчастные слизняки. давить их пальцами оказалось не так омерзительно, как думала люмин.
ей пришлось повзрослеть: позже, чем вечно сидящим за бумагами детям ремесленников и чиновников, позже, чем крестьянским малышам с глазами их уставших родителей — да, намного позже, но маленькому солнцу всего королевства хотелось быть ребенком подольше, хоть немного, на пару минут. ей пришлось стать взрослой в глазах отчаявшихся родителей и королевского двора, пришлось быть зрелой перед толпами испуганных, надеющихся, слишком юных и чересчур старых лиц сотен и тысяч новобранцев и ветеранов. люмин выросла слишком рано для принцессы; для будущей королевы; для вечно младшей сестрички.
теплые руки итэра всегда были на ее плечах.
он рядом: с самого рождения, бок о бок, не разлей вода. вместе учились, разыгрывали учителей и гувернанток, шутили над напыщенными вельможами, тайком играли с детьми поваров и служанок; в саду при кухне воровали яблоки, смеясь над старым садовником, пролезали в каждую из сотен комнатушек и кладовых огромного замка, переставляли книги в королевской библиотеке из раздела в раздел, ехидно смеясь над юной библиотекаршей; учились благородной стрельбе, седлали прекрасных тонконогих коней, сбегали в яркий красочный город, фехтовали с рыцарями за бутыль вина. им было весело, радостно — люмин не знала, да и не хотела понимать, как можно было чувствовать несчастье.
с итэром все было — искрящаяся пузырьками шампанского радость, чистая, безграничная, словно реки вина на громогласном балу.
если бы не брат, она бы не пережила того, что случилось с их родным домом.
итэр был рядом, бок о бок с ней; итэр был рядом, наблюдая за смертью их прошлой жизни, прекрасной, словно распустившийся цветок. «все однажды умирает в этом мире, — сказал ей кто-то, носком сапога раскапывая пепел, — но на месте разрушений всегда вырастает что-то новое». кажется, это была девушка из егерей — или все же молодой бард? — люмин помнила лишь яркий венок из чудны́х растений, мягкие черные волосы да запах гречишного меда. тогда она не сказала, что не верит во всю эту чушь с перерождением. она и сама надеялась, что это все правда.
они путешествовали из мира в мир; сотни людей были близки люмин, она их любила, как могла любить вечная изгнанница, дочь истребленного народа: неистово, горячо, крепко, в первый и последний раз. пряные вина сменялись обжигающими нутро коньяками и настоями, тысячи поцелуев истертых в кровь губ казались уже невесомыми, сотни чужих рук не оставили незапятнанного места на тонкой, словно золотой лист, коже. люмин знала и любила сотни людей в мирах, которые принимали их, вторженцев извне. ее маленькое сердечко — сердце юной девы, сердце принцессы, нежной дочери света — разбивалось каждый раз, как в последний. и итэр был рядом.
иногда им было так хорошо, что хотелось остаться навсегда среди незнакомцев и неизвестных земель; бывало, чужой дом настолько напоминал их разрушенный, что они могли только бежать как можно дальше от воспоминаний и шрамов; однажды, в тот же миг, как их стопы коснулись новой земли, в мир был привнесен хаос.
чужие небеса были столько одинаковыми, насколько и разными — пара солнц выжигала стелющуюся вдаль пустыню, или огромные, с секвойи и древние дубы папоротники окружали густой чащобой, так, что не пробивается ни лучика, и остается только гадать, что же скрывается за раскидистыми листьями и летающими повсюду спорами. где-то были видны десятки лун, сменяющие друг друга на небосводе, где-то — величественные кольца, опоясывающие весь видимый мир. иногда встречались и абсолютно пустые небеса — мертвые в своей тишине, пахнущие смертью и распадающимся озоном. люмин и не вспомнит все те удивительные миры, вселенные, по своему уникальные и неподражаемые в этом.
уже давно твердость холодной земли стала роднее пуховых перин и перьевых подушек; люмин сквозь пальцы смотрела на чужое небо, усеянное мириадами незнакомых звезд. треск тлеющих углей напоминал далекий стрекот цикад из-под окон, которые она уже не помнит.
память все забывает: в густых, словно сливки, видениях были только всполохи огня, танцующая под ветром высокая трава, возвышающиеся над самим миром деревья, вспарывающие облака острые пики гор, смазанные во времени лица и цветные пятна глаз на них. она уже так много не помнит. и это так пугает.
в чужом ночном небе мелькают хвосты крошечных метеоров — падающие звезды, как называла их мать; исполненными желаниями называл их отец. люмин знала, что это просто куски породы, вошедшие в небо, чтобы сгореть без остатка, ничего волшебного или особенного, но итэр всегда ее вытаскивал на балкон и загадывал желание. глупое, несуразное, бесполезное желание, как думала люмин — они наследники величайшего трона, их желания готовы исполнить все королевство, весь существующий мир; зачем надеяться на какой-то одинокий камень из далекой пустоты? весь мир у нас на ладони, объясняла ему люмин словно глупому мальчишке, так зачем уповать на вселенную в своих желаниях? и устало терла глаза — завтра прием иностранных послов, наследникам поручили встретить их наравне с королевскими родителями, надо многое подготовить. итэр тогда молчал, улыбаясь мягко, любовно, тепло. словно знал что-то особенное на своих правах старшего близнеца. что-то, что никогда не узнает слишком рациональная люмин.
она и правда так и не поняла, что же тогда было спрятано в той улыбке.
раньше итэр любил находить знакомые созвездия. душными ночами он расталкивал люмин, волок ее, полусонную и недовольную, по длинным коридорам и широким лестницам, выводил через пустующую кухню в сады, чтобы усесться среди кустов незрелой смородины. шептал на ухо жарко-жарко, словно боялся кого-то — то ли бродящего по стенам над их головами стражника, то ли старого садовника, с которого впрок уже сыпаться песку — шептал и рукой показывал на пестреющее огоньками небо, проводя незримые линии и называя каждое, казалось бы, несуразное скопление своим именем. люмин слушала его — в голове метались бумажными птичками остатки сладких снов, на их крыльях небрежными каплями чернил вырисовывались кентавры, драконы, лебеди — и слипающимися глазами следила за каждой звездой, слушала каждую историю, вычитанную ее братом среди бесконечных стопок книг. теплый бок грел лучше любого одеяла в этой влажной летней ночи.
они были близки — слишком близки для брата и сестры, и многим казалось это странным, неправильным, даже уродливым. люмин не понимала этих глупых, ограниченных суждений: никому ни в одном из миллиона миллионов существующих миров не стать для них ближе, чем есть друг для друга. сквозь огонь и воду, сквозь кровь и смерть, они неразлучны с самого рождения, как только итэр вышел в этот свет за руку с люмин. покой и хаос, принц и принцесса, наследники порабощенного народа, уничтоженного королевства; во всем мире, во всей вселенной только им понять друг друга, только они могли познать и принять свое уродство и чужеродность. за все миры их одиноких путешествий люмин никогда, ни при каких обстоятельствах не отпускала руку итэра.
никогда.
сопение паймон едва нарушало давящее молчание мира; люмин почти не слышала его сейчас, и ее грубые ладони сжали сочную осоку, усеявшую поля на склоне у спокойного моря. чужие руки — нет, теплые, родные, словно свои собственные — мягче ветра покоились на ее хрупких плечах, уставших нести груз сотен и тысяч мертвых миров. он бы разделил этот груз, он бы уткнулся лбом о лоб, сплетя пальцы крепко-крепко, тихо дышал, едва слышно, и просто бы с сидел в молчании, которое люмин дороже любого золота и драгоценностей.
чужое небо усеяно незнакомыми звездами; ни единого родного созвездия.
люмин так скучает.