Work Text:
Он появился в замке под осень: нанялся за стол, кров и несколько монет, если хорошо себя покажет. В числе прочих слуг Эйвон Ларак представил его герцогине; Мирабелла же с трудом сдерживалась, чтобы не прервать занудную речь родича. Какое ей дело до имен тех, кто не зайдет дальше двора или будет допущен в замок? Какое дело до причин, подтолкнувших их тянуться к лучшей доле? Ей довольно того, что они постепенно отучатся приветствовать свою госпожу радостными возгласами и простодушно-глупыми улыбками, поймут, где их место, избавятся от строптивости и непослушания, блудливости и лености. Им бы гордиться тем, что их стоптанные сапоги и грубые туфли будут ступать по плитам пола и камням двора, помнящим шаги святого Алана! Но люди неблагодарны и корыстны: за верность, которую ожидаешь, которая должна быть непререкаемой, за саму возможность услужить Повелителям Скал, они жаждут платы.
Если на новых служанок, помощника конюха и прачку не будет нареканий, к весеннему Излому они вольются в ручеек замковой челяди, тихими разговорами журчащий под сводами Надора. Девицы, очутившись в господском доме, быстро теряли кротость и стыдливость, а деревенские увальни лишь после второго-третьего окрика или тычка старшего товарища понимали, что им позволено жить в замке не ради того, чтобы перемигиваться и перешучиваться с легкомысленными девицами. Мирабелла нередко каялась, что была недостаточно строга к слугам, не проявила должной суровости, не сумела предотвратить проступки; случалось ей и смиренно просить прощения за то, что по недосмотру не пресекла прелюбодеяние под собственным кровом. И она никогда не искала себе оправдания в греховной людской природе, в собственной невозможности уследить за каждым. Она – хозяйка, на ее плечах лежала забота о наследии покойного мужа и его благородного предка, и она не роптала, принимая тяготы своего почетного долга.
***
Нового конюха – помощника Рыжего Эда, ходившего за конями прежде, чем Мирабелла хозяйкой вошла в замок, – она услышала раньше, чем увидела. И прибавила шаг, готовясь отчитать за фривольную песенку. Сидя на перевернутом ведре, тот распевал разудалый мотивчик и чинил изношенную упряжь, хмурясь, морщась и качая головой, словно не верил в прочность нитей и крепость истертой кожи. Мирабелла поджала губы: да, Окделлы не гонятся за роскошью. Шитый золотом чепрак не укроет пятен на чести, как залатанный плащ не спрячет подлинного благородства. Но глупому мальчишке этого не понять.
Конюх наконец заметил госпожу, воробьем вспорхнул со своего шаткого насеста, склонился в неуклюжем поклоне:
– Прикажете седлать лошадку, хозяйка?
– Нет, – вздернула подбородок Мирабелла, – мне некогда предаваться праздности.
Незачем было простецу знать, что с некоторых пор герцогиня Мирабелла разлюбила конные прогулки. Она готова была мириться с тряским аллюром надорской кобылы, норовистой и ленивой, притворяться, что не замечает зуд от укусов и навязчивое жужжание гнуса, терпеливо сносить жалобы отбитого о костлявую лошадиную спину крестца – лишь бы сопровождать супруга в его поездках, знакомиться с унаследованными от святого Алана угодьями. Мирабелла не находила удовольствия в прогулках и стойко переносила их неудобство как любое ниспосланное ей испытание, была тверда в намерении стать безупречной женой и хозяйкой, пока не поняла, что эти поездки не сближают ее с супругом, а лишь запирают каждого в темнице отчужденности, оставляя наедине с их чувствами и мыслями. Муж сторонился ее, не пытаясь приблизиться путями сердца. Это было понятно – по молчанию, по рвущемуся вскачь жеребцу, которого Эгмонт все реже сдерживал, по тому, что, спешиваясь, он уходил, не дожидаясь, когда грум поможет Мирабелле сойти с седла.
Теперь Мирабелла жалела, что снизошла до ответа, не осадила зарвавшегося юнца строгим взглядом, без слов ставя на место. Теперь оставалось только поджимать губы. Хороша же она будет, препираясь со слугой, даже не сознающим своего проступка: для него угодливость – молочная сестра настойчивости и родная – неотесанности. Ей следовало молча пройти мимо, чтобы при следующей встрече – хотя что ей делать возле конюшен?! – он кланялся, не отрывая взгляда от выщербленных и истертых камней двора.
– Извиняйте, хозяйка, – торопливо и сбивчиво забубнил конюх.– Я… это… подумал, осень же, урожай, может, вы владения хотите объехать…
– Я не посягаю на старания графа Ларака, – оборвала его лепет Мирабелла, и парень словно стал меньше ростом, съежился, согнул спину.
Мирабелла теперь видела лишь его взлохмаченную макушку. Он был русоволос – не соломенным, а медовым оттенком – и кудряв; просящиеся под гребень густые пряди манили запустить в них пальцы, расправляя и разглаживая. Хвалить его было не за что, но одно было отрадным: догадавшись, что чем-то вызвал хозяйское недовольство, он помалкивал, не умножая свой проступок дерзостью или глупой болтливостью.
Распрямившись, он неосознанно отступил на шаг от Мирабеллы, просительно, с надеждой заглянул ей в лицо. Черты у него были простоватые, но не безобразные: чуть вздернутый нос, твердый подбородок, широкие скулы; глаза оказались серыми. Должно быть, этот парень был всего на пару лет старше Ричарда, но, как любого простеца, его закалила и огрубила работа. Он вытянулся, раздался в плечах… да и откуда ему было получить приятное глазу сложение, не от родителей же…Мирабеллу будто кипятком окатило: что с ней творится?! Как могла она сравнить семя Повелителя Скал с безродным мальчишкой, бездумно зачатым в похоти?!
Конюх, чуть осмелевший оттого, что госпожа не бранится и не велит гнать со двора, топтался на месте, от растерянности теребя рукав. Мирабелла уловила слабый аромат – терпкий, свежий, с легкой, щекочущей ноздри горчинкой. Так пахло от Эгмонта, когда он возвращался из поездок по лесам на западных склонах…
– Что это за запах? – она и не заметила, что спросила вслух, пока конюх не забормотал:
– Какой запах? А, вы, хозяйка, верно, травы учуяли? – Он потянул вверх рукав рубахи, показывая сплетенный из пожухлых травинок грубый браслет. – Это девушки из травинок плетут разное. Говорят, мол, для защиты от нечисти, от дурного глаза… – он смешался, оборвал себя на полуслове, бестолково тараща глаза.
– Как можете вы!.. – у Мирабеллы сорвался голос, она свистящим злым шепотом начала по новой, не догадываясь, как пугает слугу бледность, стремительно разлившаяся по заострившемуся лицу, проступившие на скулах алые пятна, раздувающиеся ноздри, яростно сверкающие глаза.– Как смеете вспоминать о суевериях, когда находитесь под дланью Создателя?! В замке у господина здешних земель!
Конюх сорвал браслет неловкими от волнения, трясущимися пальцами, швырнул оземь. Мирабелла жгла его взглядом, и он торопливо наступил на браслет сапогом и растер в труху.
– Отец Маттео подберет вам покаяние, – бросила Мирабелла, опасаясь, что навредила нечестивцу своей мягкостью.
***
Рядовой случай – Мирабелле нередко приходилось отчитывать нерадивых слуг – почему-то засел в сердце. Молодой конюх словно нарочно попадался на глаза, заставлял присматриваться с пристрастием, взыскательно. Отец Маттео предупреждал, что самые страшные соблазны просачиваются в душу исподволь, очень медленно, поначалу и вовсе незаметно, отравляют до тех пор, пока не пронижут все естество острыми шипами, сочащимися ядом греховных мыслей. Мирабелла ни разу не усомнилась в своей бдительности и твердости, забывая, что гордыня –щедро удобренная почва для произрастания многих пороков.
Конюх мало чем напоминал Эгмонта Окделла, разве что цветом глаз. Но когда супруг смотрел на Мирабеллу, в старинном серебре его взгляда никогда не плясала круговерть искр, голубых, зеленых и золотистых; не сверкали отблески уважения, признательности, тепла, пусть короткого и зыбкого, как северное лето. Герцог Окделл никогда не улыбался так беззаботно и светло… не щерил крепкие белые зубы, подобно тянущемуся за морковкой коню. Герцог Окделл не подставлял себя солнцу – у этого же парня кожа была темная от загара, стекающего по шее вниз, на безволосую твердую грудь, видную в распущенном вороте рубахи. У герцога Окделла не могло быть таких рук – широких, как лопаты, мозолистых ладоней, огрубевших пальцев, сильных и уверенных.
Как этот остающийся безымянным конюх смел быть таким похожим – плавностью жестов, голосом, смехом! Всем тем, что вновь не принадлежало ей, доставалось другим; для нее же были потупленный взгляд, молчание, сдержанность, плотно сжатые губы, которые мечталось видеть изогнутыми в улыбке – всё безликое, привычное, царапающее сердце узнаванием. Осанкой он напоминал господина, с которым не довелось свидеться: не сутулился, не вжимал голову в плечи, когда Эд его отчитывал, ведь хвалить было почти и не за что. А вот походка была иной – молодой, не прошедший горнила битв, он гарцевал по двору застоявшимся жеребцом.
Иногда Мирабелле чудилось, что перед ней – едва ли не двойник Эгмонта, не потускневшая от времени, лишений и тяжести долга копия, и тогда она всем сердцем ненавидела плод греховной связи. Иногда – просветлением ли было это, или, напротив, самым непроглядным наваждением – ей было почти больно смотреть на него и оплакивать свою блеклую безрадостную молодость. Невозможно было представить, чтобы Эгмонт смеялся так – громко, заливисто, заразительно, откинув назад кудрявую голову, обнажив позолоченное солнцем горло, искушая приложить ладонь и греться от гладкого, мягкого тепла его кожи, впитывая кончиками пальцев его голос, ловя отклик его сердца на прикосновение. Никто не мог похвастать, что слышал пение Повелителя Скал, а ведь ему достался приятный мужественный голос – воителя на поле боя и трубадура у ног прекрасной эрэа. Но если Эгмонт и пел, то никогда – для нее.
Герцог Окделл никогда не раздаривал обольстительные улыбки каждой девице, которая не уродилась горбатой, хромоногой и рябой, как перепелиное яйцо. В уголках его рта не таился лукавый соблазн, не манил подставить губы под жаркий и крепкий поцелуй, зажмурившись и обмирая от сладкой смеси стыда и предвкушения.
В такие минуты Мирабелла хваталась за четки, не замечая, что бусины впиваются в судорожно стиснутую руку. Ей становилось жарко, будто в Закате, при мысли, что Эгмонт хранил себя, не расплескивался бессмысленными улыбками, не отвешивал банальные любезности дочерям окрестных дворян… словно не он разбрасывал по округе свое семя, не скупясь на ласки. Уши бывают не только у стен, и если то обстоятельство, что она не любима и не почитаема слугами, Мирабелла сносила с великодушием стоящего выше обид на неразумную челядь, то сплетни о супруге каждый раз оставляли незаживающую рану, тем более мучительную, что боль было невозможно заглушить ни расплатой, ни истиной, ни самообманом. Мирабелла страдала, стыдясь своих мук, своей слабости, вынуждающей усомниться в муже, впустить на порог спальни ложь и наветы – раз уж сам герцог давно не наведывался в опочивальню жены.
Мирабелла не роптала, с достоинством принимала воздаяние за слабодушие: не одернутый своевременно юнец не дерзил открыто, но стал улыбаться ей, своей госпоже, будто ей было дело до его почтения и тем более радости. Медлил всегда, прежде чем прижать ладонь к груди и согнуться в поклоне, словно хотел дольше поглядеть на нее… показать себя… испытать ее волю искушением.
***
Стоило Мирабелле увидеть в окно направляющуюся к конюшням Айрис, она не промедлила ни мгновения. Презрев степенность, устремилась на защиту дочери, и вдовье покрывало реяло над ее плечами, подобно крыльям несущей дурное предзнаменование птицы.
– Айрис Окделл, немедленно сойдите на землю! – появление Мирабеллы застало Айрис уже разбирающей поводья.
– Матушка, позвольте мне проехаться! – взмолилась Айрис. – Дикон ускакал почти час назад. Я только догоню его, и мы вместе вернемся. Быть может, нам выпал последний из сухих и теплых дней.
– Вы останетесь в замке. – Мирабелла отпустила бы ее, наверно, но рядом околачивался этот греховодник. Подскочил помочь, ухватил Айрис своими грубыми ладонями, прижал к широкой груди, темной, как его лоб. Должно быть, распутно подставлял ее солнцу во всей наготе.
Убедившись, что ее воля исполнена и Айрис, закусив губу, возвращается в замок, к вышивке, как подобает наследнице герцога, а конюх уводит вздорно встряхивающую куцым хвостом кобылу, Мирабелла, длинно выдохнув, отправилась за помощью и утешением. У отца Маттео обязательно должно было отыскаться наставление, как выбраться из ловушки, растоптав искус и явив подлинную силу духа. Мирабелла знала, что он непременно скажет что-то утешительное о немощи предательской плоти и крепости воли.
И вожделела слабости.