Work Text:
Капитан Арамона не только прикарманивал отпущенные на дрова таллы, превращая учебу в испытанием холодом. Он будто отыскал чудодея, умудрившегося слепить свечи из песка пополам с водой. Ничем иным Арно не мог объяснить то, как свечи тлели и оплывали с треском, напоминающим хруст панциря насекомого под каблуком. Залы Лаик полнились дрожащими тенями и будто разбавленным хмарью светом. Стоит ли удивляться, что хилая пляска огоньков под прикосновением сквозняков и сыграла с Арно дурную шутку, обманув зрение.
Он легко довел до победы свой поединок, и, сочувственно улыбнувшись в очередной раз наказанному Ричарду, присоединился к Берто с Норбертом, вяло делавшим ставки на то, сколько продержится Придд против напористого Франсуа. Арно, борясь со скукой, стал следить за фехтованием, не особо стремительным и вдохновенным; он легко предугадывал и маленькие хитрости Франсуа, и классические, четко выверенные и бездушные приемы, которыми Придд пока уворачивался от подступающего поражения. Засмотревшись, Арно пропустил атаку сзади, с возгласом взвиваясь в достойном оленя прыжке. Паоло встретил ругань потирающего предплечье Арно безмятежной улыбкой:
– Подумал, они тебя убаюкали своей игрой на лютне, – Арно фыркнул, признавая отдаленное сходство движений и злоехидство Паоло, – и ущипнул, пока ты не всхрапнул.
– Вот спасибо, – отвесил шутовской полупоклон Арно, – этот клок кожи мне был совсем не дорог.
– Еще два-три укола, и Спрута пришпилят, как мотылька, – заключил Берто, а Норберт педантично уточнил:
– Так есть два укола или целых три?
Арно вернулся к поединку, подмечая возрастающий азарт Франсуа и неестественное спокойствие Придда, не допускающего глупых ошибок, и вздрогнул, едва сдержав гневный вскрик: кто-то, положив руку поверх ладони Придда, изящным движением отбил выпад Франсуа, и, стремительно перейдя в атаку, завершил ее точным уколом в грудь.
– Кто это был? – обернулся к остальным зрителям Арно.
– О чем ты? – непонимающе приподнял брови Паоло.
– Кто сейчас помог Спруту? Буквально за руку взял. И почему мэтр молчит, – Арно сбавил тон под прицелом удивленных взглядов.
– Единственный, кто сломя голову бросился бы на помощь Придду, торчит в другом конце зала, памятником самодурству Арамоны, – мотнул Берто головой в сторону неподвижного Ричарда. – Больше Спрут никому не сдался, если только в спину толкнуть, чтобы Франсуа с ним не возился дольше.
– Однако кто-то повел его рукой, отражая удар и нанося ответный, – упорствовал Арно.
– Я не видеть такого, – захлопал белесыми ресницами Норберт.
– И мне ничего не мерещилось, – отсек сомнения Паоло. Вот уж кто не стал бы подыгрывать Спруту, покрывая бесчестную помощь, и Арно сник, проклиная скупость Арамоны, предательскую игру света и фантазию, превратившую мечущиеся тени в подобие ладони.
Не привиделось же ему, как ладонь ложится на эфес, облекая руку Валентина, плотно смыкает пальцы, вынуждая вывернуть кисть под немыслимым углом, вырывает победу из хватки поражения?! Бледная рука будто из воздуха появилась, мелькнула на мгновение и тут же растворилась в жидком свете зимнего дня и тусклых свечей.
Арно прищурился, наблюдая за Приддом – напрасный труд: тот не изменился в лице, принимая подачку как должное, словно не его рука миг назад превратилась в послушный придаток чужой воли и ловкости. Арно, пожалуй, сумел бы провести подобный молниеносный, рискованный выпад, но, конечно, не деля эфес с его законным владельцем. Кто бы ни пришел на помощь Придду, он свое инкогнито сохранил, словно стал прозрачным для прикованных к схватке взглядов. И кто это мог быть? Кисть была бледная, изящная почти как девичья, тонкопалая, ну просто двойник той, что намертво – Спрут, а цепкий, как краб, – держала простенькую учебную шпагу. Арно, пообещав себе не занимать мысли скользкими вопросами, к вечеру уже забыл о происшествии в фехтовальном зале, и вспомнил только, когда Придду достался самодовольно ухмыляющийся Эстебан.
Удары сыпались, шпаги звенели, Придд пятился, унары соревновались в остротах о каракатицах. И тут Эстебан будто на стену наткнулся, замешкавшись на миг, и вместо незатейливого и тем вдвойне обидного укола, смешавшись, ткнул Придда в плечо.
Арно, не сообразив сразу, полдня проходил смурным и задумчивым; озарило его только утром, когда он водил гребнем по отрастающим волосам: Эстебан странно дернул головой, как если бы ему запустили пятерню в пряди, сжали кулак и с силой потянули назад. От поражения это Придда не спасло, а вот гордыне польстило, избавив от унизительного приема противника, решившего покрасоваться.
Когда им с Валентином выпало скрестить шпаги, Арно поклялся себе, что будет внимателен вдвойне. И не пропустил промельк будто сотканной из лунного света руки, легшей на плечо в знак поддержки и одобрения, когда тот в салюте вскидывал шпагу. Во взгляде Придда, прозрачном, как длань его помощника, стыла холодная улыбка, змеящаяся по губам.
В следующий раз Арно обманулся игрой теней и света, когда они с Приддом метались по сумеречной галерее, после словесных выпадов позволив шпагам говорить за них. Придд не был столь косноязычен, как помнил его по Лаик Арно, и все же Арно задавил бы его стремительной, изящной и остроумной словесностью, загнал в угол аргументами, но в их диспут вмешались: Арно заледенел, почувствовав на локте чью-то ладонь. Он впился шалым взглядом в Придда – тот в ответ отсыпал ледяного крошева, поднимая шпагу в предчувствии атаки. Руппи не мог подкрасться незамеченным, да и не стал бы; он следил за поединком с удобной для секунданта дистанции. Кто же мимолетно коснулся Арно, призывая помедлить и одуматься?!
Прежде чем нашелся ответ, прозвучал оклик генерала Ариго, и Арно подчинился, прижигая Придда гневным взглядом: тот не погнушался и в дуэли прибегнуть к грязным приемам. И, чтоб его кошки съели, он ничем не рисковал – Арно еще в фехтовальном зале Лаик убедился, что никто не видел той призрачной руки. Обвинять Придда в помощи Леворукого было чревато озабоченными взглядами офицеров и расспросами о здравости рассудка.
На прощание Арно бросил, не сдержавшись:
– Вашему помощнику придется отрастить сто рук, оберегая вас от всех желающих оставить свой след на вашей двуличной шку… вашем поэтическом даре. – Лицемерия Придда хватило изобразить непонимание пополам с верой в душевном нездоровье Арно.
Отстаивая свою правоту, Арно горячился и сыпал едкими эпитетами, но о будто родившихся из воздуха ладонях молчал. Он с горечью замечал, как давешняя льдистая, бестелесная рука словно сливается с кистью Придда, помогая отражать могучие удары непарного Катершванца. И после, с горечью уже другого оттенка, смотрел, как узкая фантомная ладонь опускается Валентину на плечо, касается локтя, а тот не замечает мимолетной ласки, как не сознавал помощи.
Видел Арно и другую ладонь – широкую, явно мужскую, которая, вынырнув из порохового дыма, крепко шлепнула по крупу серого мориска, вынудив того, всхрапнув, податься назад и крутануться на месте, подставляя под пулю складки плаща, а не бок Валентина.
Арно видел эти руки – порождение тумана и тени, пряток света, зыбкой дымки, – не единожды, пока не перестал пылать от негодования. Постепенно он отвык кривить губы в презрительной усмешке, все чаще задумываясь о том, не обошелся ли самый старший из его братьев единственным настоящим ранением потому, что в решающий миг подоспела такая же невидимая помощь, и отцовская любовь оказалась сильнее вражеской ненависти.
Противостояние между ними давно осталось в прошлом, сгинувшее во мраке ночи перед Мельниковым лугом, унесенное ураганом, испепеленное радостью возвращения. Арно зорко посматривал за Валентином, но его незримых защитников больше не замечал. До того мига, как отбрасывая разряженный пистолет и пришпоривая Кана, знал, что не успевает, что предупреждающий крик не долетит до Валентина, снесенный грохотом схватки, и подбирающийся со спины противник успеет первым. Все уложилось в один удар сердца, но Арно казалось, что все они – люди и лошади, талигойцы и спятившие китовники – плывут в вязком воздухе.
Медленно-медленно по косой взмывал палаш, метя в грудь Придда, и тут на пути тяжелого лезвия возникла жемчужно-белая рука – тонкая, нежная, созданная для драгоценностей и поцелуев. Лезвие должно было развеять ее клочьями молочного тумана, однако бесплотная рука, приняв удар, не растаяла в воздухе: пальцы сомкнулись на лезвии, намертво пленив его, и выиграли бесценные мгновения, позволив Валентину извернуться в седле и достать ошеломленного противника самым острием шпаги. Подлетевший Арно только и выдохнул очевидное: «Жив?!», чувствуя, как омывает сердце волной благодарности к заступнице.
После того случая Арно задумался о разговоре по душам: подыскивал слова, кружил, ведя поиск и боясь спугнуть осторожного, скрытного Валентина, а в итоге, как водится, выпалил из главного калибра:
– Твои умершие родные охраняют тебя в бою!
– Прошу прощения? – приподнял брови Валентин в искреннем недоумении.
– Ты правда их не видишь? – огорчился Арно, и Валентин напомнил с той вежливостью, что могла кольнуть сосулькой:
– После его смерти я видел только Юстиниана, и не хотел бы повторения этого опыта. Даже с отцом, не говоря уже о матушке. Разумеется, я не встречал моих покойных родичей.
– Зато их видел я! – Арно и не думал отступить и перестроиться. – В Лаик я замечал только Юстиниана. Он иногда парировал выпады за тебя, вел твоей рукой, чтобы отразить опасный удар или атаковать. Один раз он дернул Эстебана за волосы, когда тот начал зубоскалить и красоваться.
– Эстебан легко отделался. Если бы Юстиниан заговорил, Эстебан лишился бы всей шевелюры, – чуть улыбнулся Валентин.
– Кто хлопнул по заду Соберано, уводя тебя от пули, я не берусь судить. Рука была мужская. – Валентин на миг прикрыл глаза, благодаря и прося прощения у отца и дяди. – А твою матушку я видел недавно – она уберегла тебя от дурной атаки, задержав оружие китовника.
– Благодарю тебя за признание, – церемонно склонил голову Валентин.
– Ты только не воображай, что стал неуязвимым, – проворчал Арно.
– Не буду, – серьезно пообещал Валентин. – Вот только начинаю сомневаться, что вышел из Лаик, занимая несправедливо высокое место.
– Вот уж тут можешь не тревожиться – твой брат приложил руку там, где мы вовсю расстарались. Он же не сделал тебя первым в выпуске – подумаешь, поменял пару крапленых карт, – ухмыльнулся Арно, мысленно поздравляя себя с верным моментом и должным красноречием.