Work Text:
Время Ангелики Придд подошло поздним утром. Она уже с месяц не спускалась к завтраку; камеристка приносила в спальню герцогини приготовленные по особым рецептам блюда и подкрепляющие силы травяные отвары. Потому отсутствие матушки за столом не тревожило Юстиниана, после пробуждения легко и быстро обретающего бодрость и отменный аппетит, — до того момента, как в обшитых дубовыми панелями дверях столовой возникла запыхавшаяся Зелда, буквально выдохнувшая: «Началось!».
— Я благодарен вам за безотлагательную новость, и хотелось бы надеяться, что она не станет предметом обсуждения на кухне, — голос дяди прохладой прошелся по столовой, гася искры оживленности, сковывая инеем приличий и послушания. Юстиниан, не желая дядиного упрека за неуместное поведение, опустил глаза. Сам того не замечая, он так стиснул приборы, что узор чеканки отпечатался на ладонях. Габриэла хранила видимое спокойствие, Ирэна, сделав над собой усилие, аккуратно отложила салфетку, оставляя любимый пирог нетронутым.
— Я бы хотела подняться в южную гостиную, — ее голос не дрогнул.
Юстиниану казалось, что он не смотрит по сторонам, мир вокруг него замер, на миг утратив краски и звуки, однако он с ослепительной четкостью помнил каждое, даже самое малое событие. Видел, как в столовую бочком протиснулся мальчишка-истопник и, бросая боязливые взгляды на хранящее молчание и невозмутимость семейство, добавил в камин полено, торопливо посыпав его то ли семенами, то ли стружкой. После, ведомый любопытством, Юстиниан пробрался в столовую, отыскав спасшийся от пламенных объятий василек. Хрупкий, как крыло бабочки, прозрачный, как лазурь витража цветок нашел пристанище в крохотной шкатулке, напоминая Юстиниану о волнительном, тревожном, полном предвкушения дне.
— Сегодня вам лучше побыть в ваших комнатах, — мягко возразил дядя. — И вы, и Габриэла были слишком малы, чтобы запомнить день появления на свет вашего брата. Но сегодняшний день, пусть и не одарит вашего батюшку наследником, будет столь же, — дядя помедлил, выбирая между чопорностью и правдой, — хлопотным и потребует от вас мужества и выдержки.
— Но моя работа осталась в гостиной. И сестрицы Габриэлы тоже, — Ирэна не оспаривала совета дяди: все они были достаточно чуткими, чтобы отличить неохотно высказанное дозволение от скрытого запрета. Невинная детская хитрость не могла обмануть прозорливость дяди: в гостиную, расположенную в отдалении от их комнат и гораздо ближе к покоям герцогини, Ирэну влекло не только скупое и чванливое солнце, ненадолго заглядывающее в окна.
— Я распоряжусь, чтобы все необходимое вам доставили в ваши комнаты, — пообещал дядя.
— Благодарим вас за заботу, дядя, — Габриэла, ответив за двоих, встала из-за стола, подавая сестре пример бесстрастности, чтобы та не вспорхнула испуганной куропаткой.
— Юстиниан, — обратился граф Гирке к притихшему племяннику, — думаю, излишне напоминать, что в отсутствие вашего отца вы должны подавать пример сдержанности и достоинства. Воздержитесь от громких возгласов и тем более беготни, оставьте это слугам. Если учеба не сможет всецело занять ваши мысли, вас сопроводят на конную прогулку.
— Я бы не хотел покидать замок, дядя, — вежливо и непреклонно ответил Юстиниан.
— Вы столь чувствительны, но вас извиняет ваша юность. Покуда ваша матушка исполняет свой долг, готовясь одарить вашего отца сыном или дочерью, единственное, чем вы можете ей помочь — обратиться к Создателю с молитвой. И тем, что в часы ожидания проявите стойкость и сдержанность. Я попрошу вашего наставника полнее занять ваше время и мысли науками, а не фантазиями и праздными размышлениями.
Мэтр Ромиано, разумеется, был счастлив угодить графу Гирке, но все его старания пропадали втуне. Как он ни тщился добиться от подопечного всегдашнего прилежания, как ни упражнялся в красноречии, стыдя за рассеянность, «бесплодную мечтательность», досадную забывчивость, невнимательность, «постыдное небрежение» — не сумел растормошить Юстиниана, не к месту проявившего фамильную отстраненность. Тот обретался в своих мыслях, куда не было хода ни негодующему мэтру, ни давно почившим знатокам изящной словесности. Месяцы долгого ожидания, сложившиеся из томительного предвосхищения, переживаний, легкого смятения, надежды и лучистой, ослепительно яркой радости, подошли к концу. Через несколько часов тревоги Юстиниана за здравие матушки — ведь легкое и приятное не назовут «муками», — будут позади, а он станет старшим братом! Если матушка подарит отцу еще одного сына, его имя окажется короче, чем тройное имя Юстиниана, первенца и наследника, но разве вереницей букв можно измерить любовь, которую Юстиниан уже питал к этому волшебному созданию? Оно представлялось ему крошечным, изумительно красивым, как фарфоровые куклы сестриц, с самым звонким смехом на свете, умным и любопытным, отважным на шалости и непременно любящим те же книги, что обожал сам Юстиниан. Маленький братик снился Юстиниану: протягивал ручонки навстречу, когда тот склонялся над украшенной резными морскими обитателями колыбелью, звал по имени, улыбался так светло и радостно, что щемило сердце. Юстиниан, проснувшись, торопливо подсчитывал дни, допытавшись-таки у молочной сестренки, а та у матушки, сколько же еще мечтать и надеяться.
Отчаявшись, мэтр прервал урок, предлагая нерадивому ученику занять себя чем-то необременительным для окружающих. Ему ли было не знать, что Юстиниан поспешит в библиотеку — искать в тишине душевного равновесия.
Но сегодня чтение не заладилось. Буквы расшалились и перескакивали со строки на строку, прочитанное тут же забывалось, искажалось, блекло; любимое занятие не приносило привычного упоения. Юстиниан отложил внушительный том. Одиночество, такое уютное и многоголосое в тишине библиотеки, становилось невыносимым — виденные по пути слуги ходили на цыпочках, шепотом заговаривая друг с другом, и тут же умолкали, замечая Юстиниана, и сквозь маску фальшивого спокойствия справлялись, не угодно ли что-то молодому господину. Он словно очутился посреди заговора многозначительного молчания и неведения. В том и беда, что молодому господину не хотелось ничего — он пребывал в таком напряжении чувств, что не мог отвлечься, занять руки, если не мысли. Ему чудилось, что притихший в ожидании замок полнится торжественностью и ускользающими от его понимания тайнами, живущими в быстрых переглядываниях взрослых, сделанных украдкой жестах, в суетливости, которую было не спутать с деловитостью. Замок словно прислушивался к чему-то, таящемуся в скрипе паркета, в складках портьер и нитях гобеленов, в замысловатых узорах редкого дерева на дверных панелях, в тонком пении ветра в камине и жарком шепоте огня, в холодной толще стен.
Когда ожидание из удовольствия превратилось в муку, Юстиниан прокрался в комнату Ирэны. Та порывисто обернулась на тихий шелест дверных петель, легко улыбнулась, показывая, что рада видеть его, и вернулась к вышивке. Юстиниан не держал секретов от сестрицы; как только было объявлено о том, что госпожа герцогиня пребывает в тягости (и после объяснений, что матушка не располнела, пока), он честно признался Ирэне, что хотел бы брата. Ирэна великодушно разделяла его мечты, охотно участвуя в полюбившейся обоим забаве по угадыванию имени и нрава их будущего родича. Единодушные почти во всех ожиданиях, брат с сестрой расходились в одном: Ирэна почему-то верила, что их маленький братик уступит Юстиниану в живости характера.
— Что ты вышиваешь, сестрица? — Юстиниан любил рассматривать готовую вышивку, водить пальцами над искусными стежками, восхищаясь переходом цветов, выпуклостью рисунка, растущим мастерством Ирэны. Для него превращение разноцветья нитей и белизны полотна в красочную картину было сродни волшебству. Но сегодня Ирэна обошлась только нежно-лиловым цветом.
— Чепец для младенца, а сестрица Габриэла вышивает сорочку, — Ирэна была горда тем, что ее старательность и аккуратность воплотились в вещицу, которая достанется маленькому родичу. — Мы с сестрицей начали загодя, чтобы не спешить и неукоснительно следовать узору. Дитя не оценит наши труды, но, может быть, почувствует, как мы его любим. Ведь мы так его ждали, придумывали имена и загадывали, на кого будет похож. — Неправильно истолковав задумчивое молчание брата, Ирэна заглянула ему в лицо: — Ты огорчен, что не получил подарка на свое рождение? Я не столь искусна, как сестрица, но постараюсь вышить тебе самый красивый узор, какой только пожелаешь.
Юстиниан поспешил усыпить сомнения Ирэны:
— У тебя получились очень красивые волны, совсем как на гравюре мастера Гранле, помнишь, в атласе морей. Ты редкая мастерица! — Ирэна, польщенная искренним восхищением брата, улыбнулась, а Юстиниан с пылом продолжил: — Только не подумай, что моя похвала ничего не стоит; если я не обучен искусству вышивки, это не значит, что не могу оценить. Я же видел, как выбранная матушкой кормилица вышивала для своей дочки — у нее узор плоский, расползся по ткани, его не хочется погладить. Твой чепец достоин принца! И я вовсе не держу на тебя обиды, что мне не достался подарок. Жаль, что братик не получит вместе с вашими подарками и мой.
— Он быстро вырастет из сорочки и чепца, выберется из колыбели — и что ему наши с сестрицей вышивки? А ты станешь брать его в седло, гулять в парке, пересказывать военные кампании, покажешь фехтовальные приемы. Что братишке наши куклы, когда ты будешь играть с ним в солдатиков? Помнишь, как ты хлопал в ладоши и хохотал, когда отец привез тебе целый полк?
— Несколько, — поправил Юстиниан, — теперь у нас есть кавалерия, пехота и даже пушки. Тебе же понравились солдатики, — вспомнил он.
— Конечно, они были такие яркие и красивые, даже те, что в чужих мундирах. А ты разыгрывал сражения, принося Талигу победу.
В дверь поскреблись, и в комнату вплыла Имма, кормилица Ирэны. Первым к ней, позабыв о степенности и наказах являть собой образчик сдержанности, подоспел Юстиниан, тревожно вглядываясь в румяное лицо.
— Уже скоро, — попыталась успокоить Имма. — Вы, должно быть, извелись совсем. Оно всегда так — мнится, что годы прошли, а на деле только час и пробежал.
— Оно и должно быть… так долго? — спросила Ирэна.
— Не тревожьтесь, молодая госпожа, важное дело не случается мигом. Коня, что гонца повезет, уже накормили отборным овсом, скоро вашему батюшке весть полетит, что Создатель благословил его сыном или дочерью. Жаль, батюшке вашему снова соленой каши не отведать, — непонятно заключила Имма.
— У отца в столице хороший повар, — возразила Ирэна.
— Так то особая каша, — добродушно пояснила Имма. — Когда ваша матушка жизнь вашей сестрице давала и вам, — кивнула она Юстиниану, — батюшка ваш как раз дома гостил. Когда сестрицу вашу ожидали, прибыл загодя, уж очень волновался за госпожу герцогиню и первенца. Другой бы супруг прогневался, что дочь за дочерью идет, а ваш батюшка радовался, каждой девице в замке доставалось по ленте или другому подарочку. Ну, бывает такое, когда муж жену без памяти любит, — заключила Имма. — И когда вас ожидали, отменную кашу господину герцогу приготовили, соли не пожалели. Это обычай такой — будущего отца соленой до слез кашей потчевать, пока жене его несладко приходится.
— И отец это съел? — недоверчиво спросил Юстиниан.
— Ни ложки не оставил, — похвалилась Имма. — Он, поди, и вкуса не почувствовал, проглотил все, будучи в волнении, вино отставил не глядя. Словно чувствовал, вопреки признакам, что сына ему госпожа подарит. Мужайтесь, молодые господа, — добавила она напоследок, — недолго терпеть осталось.
Имма, уходя, словно забрала с собой муторное, нервное ожидание; тревоги Юстиниана не растаяли бесследно, волнение не улеглось, но ему стало спокойнее. Он безоглядно любил родителей и сестриц, но они были в его жизни столько, сколько он себя помнил, а братик — он не сомневался, поэтому не стал расспрашивать Имму о приметах, — придет в его жизнь долгожданным гостем и останется навсегда, изменив ее бесповоротно.
Юстиниану было чуточку страшно, и непривычно, и сладостно любить кого-то, кого не видел наяву, не знаешь по письмам и рассказам матушки, отца или дяди, с кем еще не познакомился, не коснулся подрагивающими от волнения пальцами. Но ты уже хочешь оберегать и веселить, делиться всем, что дорого, пойти на любые проказы и замысловатые приключения, лишь бы доставить удовольствие, не ожидая ничего взамен и обретая бесценное.