Work Text:
Нынешняя осень особенно щедра на несмолкаемый дождь. Шепот его струй заглушает невнятные проклятия, что стали привычнее смены дня и ночи. Льющиеся с небес слезинки встают прозрачной стеной между ненавистной тюремщицей и безвинной жертвой. В благословенные дождем дни можно препоручить Габриэлу заботам слуг, подарив себе краткую передышку от долга. Но никакому ливню не под силу смыть разъедающую сердце ржавчину сомнений, непролитыми слезами не исцелить застарелые раны.
Ирэна проживает день за днем, словно влачит за собой раздувшийся от воды, обезображенный до неузнаваемости труп. Габриэла умирает долго – с того дня, как гордыня погубила ее мужа, – и миазмы ее агонии отравляют вдыхаемый Ирэной воздух.
– Они все мертвы, мертвы! – ликует безумица. В устах Габриэлы то, что должно стать скорбной мелодией, звучит бравурным маршем, словно одержана победа над врагами. Ирэна уже совсем не видит в старшей сестре сходства с матушкой. Эта красивая женщина – чуждое существо, хитрое, мнительное, жестокое, – носит маску из лица Габриэлы. Незнакомка позаимствовала ее плоть, чтобы укрыть нечеловеческое нутро, полное злобы, ненависти и изуродованной любви.
– Я обменяла свое сердце из прекрасного аметиста на шестнадцать смертей, – кичится Габриэла, а Ирэна усталым жестом подносит руку к виску, припорошенному инеем ранней седины, словно пытается удержать пугающие мысли. Если Габриэла так распорядилась сердцем, на что она обменяла душу?
– Ты увянешь, как твои драгоценные цветы. Они засохнут, замерзнут, их красота рассыплется в прах, – шипит Габриэла. Редкий случай, когда звериное чутье на душевную рану изменяет ей. Цветы – это гордость и отрада Ирэны, но их призвание – быть кенотафом. Благоухающий нежными ароматами, подрагивающий атласом лепестков, бросающий под ноги ажурную тень листьев сад Ирэны – сродни фамильному склепу: бережет память и дарит усладу. Каждое соцветие она с радостью сложила бы в могильный курган чудовищной задумке Габриэлы, обменяла бы на шанс уберечь Юстиниана от смерти, а самое себя – от участи быть похороненной заживо подле безумицы.
– Ты состаришься в одиночестве! Умрешь, смытая дождем бесследно! Никогда не познаешь счастья, никогда не вкусишь плодов любви! – пророчествует Габриэла. Ирэна, пусть и помнит, что не следует говорить со скорбными рассудком как со здоровыми, и давно утратила надежду, будто настоящая Габриэла томится в искаженном враждой разуме, как в ублиете, порывается возразить. Как можно наказать, лишив того, чем никогда не обладала? Чем можно испугать ту, кто расстался с истаявшими иллюзиями благодаря безрадостным неделям, месяцам, годам служения долгу? Дочернему, супружескому, здравого родича перед недужным, госпожи перед вручившей ей свои жизни челядью. Долгу перед братьями – которому навсегда останется двадцать три, и тем, кто принял бремя наследства
Долг – такое короткое слово, и какое же оно всеобъемлющее! Достоинство вопреки кошмара наяву, длящемуся со смерти Юстиниана. Отрешенность и оцепенение чувств в попытке избежать той боли, что грозит выжечь крохотный уголок сердца, сохраненной Ирэной для себя. Ложь, из которой соткана ее повседневность, недомолвки и тайны, по которым она как по горячим углям готова идти в одиночестве, оберегая брата от подобной ноши. Горечь, не имеющая ничего общего с горчинкой аромата южных трав, и гордость – последнее прибежище тех, кому отказано в иной отраде.
Когда Ирэна покидает отчий дом – новобрачная, чей свадебный наряд оказался саваном для наивных чаяний, попрощаться с сестрой является ведомый нянькой Питер. Застенчиво поглядывая на Ирэну, он вручает свадебный подарок – серебряную погремушку-дельфина.
– Братец гововил, что эта выба пвиносит ховошее.
Ирэна с вымученной улыбкой принимает дар. И судорожно стискивает отзывающуюся тоскливым шелестом погремушку, когда медленно закрывающаяся дверь не успевает отсечь щебет няньки:
– Какой вы славный брат! Вот пойдут у госпожи свои детишки – и станут играться вашим подарком.
Питер, наверно, уже и не помнит отъезд Ирэны в Альт-Вельдер, но печально шепчущий дельфин до сих пор хранится в ларе для вышивки. Все чаще Ирэна, извлекая его на свет и ведя пальцем по гладкому боку, думает не о резвящихся в море «этих выбах», символах свободы и удовольствия, а вспоминает, что дельфины украшали погребальные урны с прахом, унося души тех, кто не дождался спасения. Ей самой, похоже, уже не суждено вынырнуть из пучины. Брачный браслет был оттягивающими запястье кандалами, Габриэла же – якорь, что влечет за собой на глубину, в бездну отчаяния, захлебываться темной водой разрастающейся нелюбви. Безумие выстроило клетку вокруг Габриэлы, но Ирэна делит с ней узилище. Иногда, в тихие дни, Габриэла кажется валуном, от которого по глади былого расходится рябь воспоминаний. В дни, когда безумица не ведает покоя, торжество от воздаяния перемежается упреками, проклятиями, обещаниями самой злокозненной кары. Каждое слово превращается в звено якорной цепи – скрежещет злобой, бряцает отречением, оборот за оборотом наматывает на скрипящий ворот жилы и нервы. Пятка якоря – родительская воля и чувство долга – все глубже зарывается в дно темного озера. Утонул Гирке, а добраться до спасительного берега не надеется Ирэна.
Спасение прокладывает диковинные тропы, неподвластные людскому разумению. Своим присутствием в Альт-Вельдере Габриэла помешала Ирэне оказаться в столице и разделить печальную судьбу родителей, но для какой участи ее уберегли? Прозябать в мертвенном холоде чувств, покуда не останется единственное, роднящее с безумицей? Запретить себе уповать на искру тепла посреди затяжного стылого дождя?
Спасение порой приходит, когда на него не надеешься, когда устал ждать и призывать, смирившись со своей долей.