Work Text:
Лаик некогда слышала чеканный слог молитв, а ныне впитывала рык Арамоны и бессильные проклятия унаров, но стены ее во все времена оставались одинаково холодными.
Валентин проснулся, когда в окно просочился жидкий, серый утренний свет. Удивительно, но вода в кувшине не замерзла. Привычный к затяжным снежным зимам, Валентин попытался представить, каково живется в Лаик южанам, если даже ему колючее одеяло иногда казалось дырявой ветошью, сквозь которую кусали сквозняки. Сцепив зубы, он мужественно плеснул в лицо ледяной воды и охнул, ощутив, как защипали шею скатывающиеся капли. Зеркал унарам не полагалось, и пришлось наощупь выяснять, что же ужалило его легкой болью. Ниже подбородка обнаружилась россыпь тонких длинных царапин — будто по шее троекратно прошелся бумажной толщины клинок, слишком милосердный, чтобы испить крови, но достаточно острый, чтобы его подпись впилась в плоть.
У Валентина не было отгадки, лишь твердая уверенность, что отметины проступили ближе к утру. Что ж, он не питал иллюзий, будто странная печать и набор отмычек достались исключительно ему. Оставалось лишь узнать, кто именно из унаров пробрался в его комнату за пустячной надобностью — всего лишь поцарапать. А ведь мог выстричь клок волос или нарисовать чернильные усы — словом, отметиться чем-то бестолково-задорным, греющим сердце всем, кто поутру поприветствует Валентина оглушительным хохотом и залпом остроумных замечаний.
Время, оставшееся до прихода слуги, Валентин посвятил вдумчивому повязыванию шейного платка, надеясь уберечься от любопытных взглядов и глумливых расспросов о ночном происшествии. Следующие две ночи он спал вполглаза, ожидая услышать тихий скрежет отмычки в замочной скважине, скрип дверных петель, шорох осторожных шагов. Но единственными плодами его бдительности стали темные круги под глазами да вызванная бессонницей рассеянность, вылившаяся в суровый выговор ментора за мимолетную запинку.
Несколько ночей спустя что-то выдернуло Валентина из крепких объятий сна. У подбородка кто-то копошился. Его словно кипятком окатило: он присматривался к однокашникам, вычисляя, кто оставил на нем экслибрис, а в его кровать, оказывается, забиралась крыса! Содрогаясь от досады и омерзения, Валентин рывком сел.
Потревоженная крыса сначала вцепилась когтями ему в шею, у самого плеча, а когда он, прошипев ругательство, дернулся содрать с себя серую дрянь, отвалилась, с мягким шлепком приземлилась возле кровати и прошуршала в темноте в свою нору. Остаток ночи Валентин провел сидя, кутаясь в одеяло, ибо ни перетряхнутое белье, ни вывернутая наволочка не помогли побороть брезгливость. Как только небо посветлело, он педантично осмотрел все углы своей скромной обители. Так и не найдя норы, он смирился с временным поражением. Ему все равно нечем было заткнуть щель под дверью, да и, может статься, он проглядел пригодные для юркого тельца ходы.
День, столь пакостно начавшись, принес малую радость. В фехтовальном зале удалось достойно противостоять напористому, ловкому Арно Савиньяку, пару раз удачно связав его шпагу своей. Поглощенный схваткой, Валентин заметил, что сегодня быстрый противник временами движется, словно в толще воды, опаздывая с защитой или атакой. Когда клинки сталкивались особенно рьяно, Арно чуть заметно морщился. Непросто давшееся преимущество приобретало вяжущую горечь — невелика доблесть оказаться сильнее противника, когда тот в невыгодном положении. Некоторая скованность движений и опоздание с завершающим ударом подсказывали, что дело крылось в поврежденной кисти. Валентин умерил натиск, и, судя по вспыхнувшей в черных глазах злой гордости, его маневры и намерения прочитали с той же легкостью, как прежде предугадывали незамысловатые приемы дриксенской школы. Валентин сложил губы в прохладную улыбку:
— Благодарю за поединок, — он понимал, что играет с огнем, но позволить посчитать себя подлецом, к собственной выгоде распорядившимся чужим нездоровьем, было недопустимо для гордости. Излишне роскошный подарок для метящих в спину шепотков и демонстративно отводимых взглядов.
— Не стоит благодарности. Вы, как обычно, не доставили мне хлопот, — светским тоном осадил его Арно.
— Прошу простить мою невнимательность. Вы оказались столь искусны, что я не сразу заметил, что и вас не миновало поветрие уступок и поддавков. Должен вас огорчить — не все нуждаются в вашем содействии, тем более непрошенном.
— С вами я справлюсь, даже если мне свяжут ноги, а в руки дадут кочергу.
— Что же помешало вам сегодня, не будучи стреноженным ничем иным, кроме упрямства и гордыни? То, что мне не завязали глаза, дабы уравнять наши шансы?
— Такие яркие жесты чужды вашей натуре. С вас станется цитировать особо нудные моменты из обожаемых вами трактатов, и противник проиграет искушению бросить шпагу и заткнуть уши, — Арно оживился, превозмогая боль и неловкость, раз за разом бросаясь в атаки, которые Валентин все с большим трудом отбивал. Арсенал финтов у Савиньяка был на зависть многим; ему хватало дыхания и на изящные приемы, и на перепалку, а вот Валентин начал ощущать, что собственная щепетильность загнала его в угол.
— Вы необычайно талантливо скрываете ваше презрение к трактатам по тактике. Не вас ли вчера ставили в пример всем прочим за образцовый ответ?
— Некоторые из нас достигли таких высот — или глубин? — скрытности, что их, пустившихся пешком, не догнать и на мориске, — огрызнулся Арно. И удовольствие от поединка — впервые они были на равных, и Валентин наслаждался схваткой, — истаяло, как зажатая в кулаке сосулька. Валентин молча довел поединок до финала, отвесил вежливый полупоклон в ответ на холодную улыбку и удалился.
Отныне он спал на боку, пристроив у подбородка руки. Валентин встречал в книгах устрашающие истории о том, как крысы отгрызали узникам пальцы, но он — не ослабленный заключением, измученный пытками пленник. Да и крыса, как выяснилось, не одну ночь делившая с ним постель, ни разу не покусилась на хозяина комнаты, не считая царапин на шее.
***
С того памятного поединка — Валентин непроизвольно кривил губы на пафосный эпитет — он стал часто ловить на себе взгляды Арно: упирающиеся между лопатками, словно острие шпаги, прижимающие к столу руку. Валентин сносил чужое колючее любопытство, борясь с соблазном проронить вскользь: «Если вы продолжите так косить, не быть вам метким стрелком». Арно посматривал украдкой, бросал взгляды исподлобья, морщился, хмурился, задумчиво жевал перо и воровато отводил глаза, стоило Валентину посмотреть в ответ.
Солнце все дольше гостило на небосклоне, что, впрочем, не делало дни заметно теплее. Унары по-прежнему просыпались скрюченными от холода. Одним таким утром Валентин обнаружил себя замотанным в одеяло так туго, словно его пеленали двое помощников. Он лежал на боку, а между его сложенными вместе ладонями шевелилось что-то живое. Валентин машинально сомкнул пальцы вокруг теплого тельца, легко пресекая попытку к бегству. Незваный гость извивался ужом, царапался как разъяренный кот, но почему-то не кусался. Переждав вспышку омерзения, Валентин приблизил добычу к лицу, удивляясь скромным размерам крысы и странной гладкости ее шкурки. Ожидая протестующего писка, он крепче перехватил пленника правой рукой и отнял левую. На него злобно уставилось создание, которое он спросонья принял за ящерицу. Крохотные лапки с прозрачными острыми коготками упирались в его саднящие пальцы, словно маленький умишко подсказывал ящерице, что нужно найти опору и подтянуться, вызволяя себя из ловушки.
Валентин осторожно перехватил ящерицу под передними лапами, оставив растопыренные задние отчаянно мельтешить в воздухе и за компанию с хвостом выписывать немыслимые фигуры. Не обращая внимания на рассерженное шипение, бесцеремонно повертел ящерицу из стороны в сторону. Пожалуй, длины в ней, не считая хвоста, было с половину бье. Она снова отчаянно задергалась, полагаясь на ловкость и гибкость; недоумевая, откуда в Лаик взяться ящерице посреди зимы, Валентин пристально вгляделся в находку. И встретился взглядом с черными глазенками, полыхающими яростной жаждой борьбы, вызовом, отвагой, умом… очень узнаваемыми глазами. Валентин уселся в кровати, выпутавшись из одеяла.
— Доброе утро, унар Арно, — куртуазно поприветствовал он незваного гостя. — Я сказал бы вам «добро пожаловать», но вы столь часто пользовались гостеприимством без моего ведома, что, должно быть, провели в этой постели немногим меньше ночей, чем я сам. А потому — оставим условности.
Ящерка замерла, впиваясь взглядом в лицо Валентина, и следом его пальцы опалило ледяной болью, будто плоть промерзла до самых костей и сейчас начнет слезать пластами. Не сдержав вскрика, он разжал руку и затряс онемевшими пальцами. К счастью для Валентина, взлетевшая в немыслимом кульбите ящерица приземлилась не ему на колено или, того хуже, на живот, а рядом, в скомканное одеяло. Выпутавшись из него, ящерица — нет, саламандра, поправил себя ошеломленный Валентин, — в ворохе алых искр, оставляя обугленные дыры в белье, заспешила к изножью. Валентин подался следом, желая то ли помочь, то ли помешать; в этот момент саламандра, в акробатическом прыжке пытавшаяся перебраться на столбик кровати, потеряла равновесие — неосторожным движением Валентин сдернул ее на пол.
С тихим шелестом саламандра припустила по полу и протиснулась в щель под дверью. Почти ожидая увидеть багровую от мороза кажу, Валентин с опаской поглядел на свои пальцы. Украшенные алыми росчерками свирепых царапин, болели они немилосердно, но сплясавший на ладони ледяной огонь не оставил видимых следов. Пострадала главным образом гордость. Обоюдно, хмыкнул Валентин, выбираясь из постели, чтобы промыть царапины, и представляя гримасу Арно при виде неверия в чистоту его коготков.
За завтраком унар Арно взглядом сжигал унара Валентина на медленном огне, ничуть не успокоившись при виде того, как осторожно Валентин держит ложку, оберегая пострадавшие от свободолюбия саламандры пальцы. Когда унарам пришла пора отправляться на занятия, обнаружилось, что Арно заметно прихрамывает. Это заметил не только Валентин — Эстебан ехидно поинтересовался, как это унар Арно умудрился охрометь. Неужели споткнулся в ночной вылазке? За столько недель тайных прогулок разве не должен он изучить Лаик так хорошо, чтобы бродить с закрытыми глазами? Арно с обезоруживающей улыбкой развел руками:
— Сам бы никогда не поверил, что упавшая летопись с подвигами ваших досточтимых предков способна отдавить ногу. С виду ведь казалась такой тонкой книжонкой, не толще сборника памфлетов. Любопытство — опасная вещь.
Из-за воротника Эстебана плеснула вверх волна благородного пурпура. Заодно Арно подарил кинжальный взгляд и Валентину. Валентин удержался от замечания, что сегодня их не ожидает фехтовальный зал, а от обещанного мэтром Шабли эссе ничто не спасет. Ладонь отзывалась вспышкой боли на каждое движение. Валентин с мрачным удовольствием гадал, что сильнее ошеломит мэтра и вызовет оживление однокашников — превратившийся в каракули почерк или попытка писать левой рукой. Эссе ожидаемо оказалось нелегким испытанием; Арно не отводил от Валентина внимательного взгляда, в котором искорки злого торжества постепенно сменились чем-то сродни уважения к чужой воли.
***
Никого не удивляло, что Валентин искал уединения в библиотеке, предпочитая давно почивших мыслителей обществу однокашников, еще только оттачивающих остроумие на самых слабых и беззащитных. Арно не сомневался, что отыщет его благоговейно вдыхающим книжную пыль.
— Ищите рецепт снадобья, унимающего боль от ожогов?
Валентин вскинул безмятежный взгляд:
— Увы, не отыскал, иначе охотно поделился бы с вами.
— Мне ничего не грозит.
— Правда? — выгнул бровь Валентин. — Признаться, я опасался, что под вами обуглится скамья, или от вашего прикосновения вспыхнет бумага. Многократно тревожнее мне было за здравие тех, кто рискнет похлопать вас по плечу.
— Мне хватает самообладания хотя бы не распускать руки, — прошипел Арно.
— Сожалею, что своим неосторожным любопытством причинил вам вред и подверг риску, — церемонно склонил голову Валентин. — Меня не оправдывает изумление от встречи с удивительным созданием, тогда как я ожидал обнаружить в своей постели совсем иное.
— Вы здорово помяли мне ребра, — ворчливо признался Арно.
— Прошу простить — не до конца проснувшись, я, должно быть, излишне крепко сжал кулак. А после, когда я вас узнал, — Арно скривился, — хватать вас за хвост, заставив повиснуть вниз головой, показалось мне дурным тоном. Досадная оплошность; то, что вы спутали свою постель с моей, не заслуживает попытки превратить вас в маятник.
— Пальцы вы, может, таким образом и уберегли бы, — признал Арно, — но после я устроил бы вам прогулку по раскаленным углям.
— Дуэль? — светски поинтересовался Валентин. — Или банальное рукоприкладство?
— Если деретесь вы так же, как фехтуете — нет разницы. Лишь бы не поэтический диспут.
— Не стоит заодно с моими умениями принижать и собственные дарования.
— Это признание должно мне польстить?
— Затрудняюсь ответить, но я не ставил перед собой подобной цели. Просто посчитал правду предпочтительней молчания.
— Иногда молчание трусливей и позорней лжи.
— Не берусь оспаривать ваше мнение. В обмане во благо вы постигли все тонкости, — не меняясь в лице, вернул любезность Валентин.
— Вы проводите в клубах книжной пыли так много времени — не боитесь отвыкнуть от людских голосов? — Валентин смотрел невозмутимо. — Впрочем, мне нет дела до вашего затворничества. — «Как великодушно», — чуть слышно вставил Валентин. — По крайней мере, из книг вы узнаете, как называется человек, до неузнаваемости искажающий чужие слова.
— Могу дать определение.
— Сделайте любезность.
— «Пламенный обличитель чужих проступков, попеременно страдающий от слепоты и иллюзий, мешающих ему замечать очевидное, и оттого воображающий несбыточное», — выдал Валентин на одном дыхании и впился в Савиньяка взглядом.
— Только вам и под силу запомнить чужое словоблудие!
— Благодарю, но определение я вывел, основываясь на собственных наблюдениях.
— Не с этого ли поста? — фыркнул Арно.
— И отсюда многое можно рассмотреть. Например, ваше желание узнать, как я распоряжусь внезапным открытием.
— Рассчитывать на ваше молчание было бы глупостью, — Арно порывисто вскочил, собираясь уйти, и замер на полушаге, остановленный угодившим в спину:
— И вы бы поверили моему слову, пообещай я сохранить вашу тайну?
— Вряд ли, — честно признал Арно.
— Если вы не верите в бескорыстность моего молчания, купите его.
Арно медленно, явно сдерживая себя, обернулся. Будь саламандре дана сила убивать взглядом, Валентин бы уже обратился в горстку пепла. Впрочем, возмущение, негодование, ненависть, презрение — все то, что рвалось из яростной тьмы глаз, — все равно прожигали до костей.
— Чем я могу… поспособствовать вашему молчанию? — выплюнул Арно.
— Информацией, разумеется.
— Что?!
— Вы удовлетворите мое любопытство.
— Если это не нанесет вред моей семье, — быстро уточнил Арно. И менее внимательный собеседник заметил бы, как он внутренне передергивается от необходимости перемирия. Однако худой мир лучше затяжной войны.
— Я не предполагал, что ваш случай уникальный, — нейтральным тоном признал Валентин.
— Разве я дал повод? Бестиарий обширен,— ухмыльнулся Арно.
— Но ни в одном из попадавшихся мне не упоминалось умение саламандры ожечь холодом едва не до кости.
— А как же способность саламандры заледенить огонь? — Валентин склонил голову, признавая правоту Арно. — Не принимайте близко к сердцу, но едва ли среди многомудрых составителей бестиариев отыскался бы глупец, готовый сунуть руку в пламя и описать умения плененной саламандры. Конечно, сунуть руку можно, вот вытащить будет затруднительно, как и выяснить — саламандра ли жжется, или последствия собственной глупости.
— Вам холодно в стенах Лаик?
— Нестерпимо с приходом зимы, — не стал отпираться Арно.
— Но почему вы не ищете тепла у огня, как все мы? — с неподдельным любопытством спросил Валентин. — Вы не чувствуете его жара?
— А что мне остается? — скривился Арно. — Вскарабкаться на свечу и сесть на нее верхом? Так она погаснет. А до камина бежать полночи, слишком далеко. Обосноваться на кухне — тоже не выход: или заметят и попробуют придавить, перепутав с мышью, или кому-то попадусь в человеческом облике и непотребном виде.
— До моей комнаты вы же добираетесь, — Валентин тактично умолчал о подозрениях, что одежда унара Арно остается дожидаться его на холодной кровати.
— Она гораздо ближе, — уклончиво ответил Арно. — Камин есть еще у Арамоны, но лучше замерзать, чем слушать его рулады.
Валентин заметил, что Арно искоса поглядывает на него, видимо, ожидая предсказуемого «а почему вы не породили собственное пламя?». У него были догадки на этот счет, и проверять правоту не хотелось — едва ли Арно сдерживало опасение спалить убогую комнатушку. Вместо этого он переспросил:
— Я действительно повредил вам?
— Не так уж сильно, я все-таки не ящерица, которой можно невозбранно наступить на хвост. Ногу я сам покалечил, сбегая из вашей комнаты. Не везет мне на ваши внезапные пробуждения, — беззлобно усмехнулся Арно.
— А если вам придавить хвост?
— Я ожидал исключительно научных вопросов, — хмыкнул Арно.
— Стоит ли расценивать это как допущение, что хвост может остаться под подошвой? — Валентин был непоколебим.
— Расценивайте как вам угодно, не могу ни подтвердить, ни отречься. Не выпадало случая испробовать.
— И все-таки, почему именно моя комната? Едва ли она теплее остальных. Окна, по крайней мере, выходят на север и щели в них такие, что ветер может посрамить мелодиями оркестр. Иногда утром мне кажется, что я проснулся в сугробе.
Ответа не было, и Валентин уже решил, что сделка исчерпала себя в связи с полнотой оплаты, но Арно наконец разомкнул губы:
— Так теплее. — Заметив удивление Валентина, он продолжил — с паузами, запинаясь, словно пытался описать радугу слепому от рождения: — Тепло не снаружи, а внутри… Солнце греет и само по себе, и радостью от того, что оно всходит. Можно забраться в самую сердцевину огня, но не согреться. Я мерзну, и мне нужно иное тепло — как от хорошей истории, яркого поединка, красивой поэмы, да хоть от бокала вина в хорошей компании… от поцелуя. Тепла, что несет удовольствие. Берто просто опаляет, его чувства полыхают, у других едва тлеют. Дикон мечется во сне, вот уж кто может отдавить не только хвост, а и голову. Иные спят слишком чутко или храпят на зависть медведю — к ним трудно подобраться, да и нет желания. А от тебя исходит спокойствие, ровное тепло, без вспышек, не чадящее, без треска искр. Думаешь, я пел от счастья, когда выяснилось, что в твоей постели теплее всего?! Холод можно вытерпеть, нельзя отвернуться от поисков тепла. Моя сущность требует близости к огню, к любому — что ревет в камине или пылает в сердце, — Арно улыбнулся, словно извиняясь за напыщенность слога.
— Досадую, что не обозначил свое гостеприимство раньше. Но и вы излишне тщательно скрывали свою в нем заинтересованность. Теперь, когда вы доверили мне свой секрет, я буду готов к вашим визитам в любое время.
— И больше не станешь скукоживаться на боку? У тебя слишком острое плечо, чтобы надеяться на нем выспаться.
— Ваши когти уступают лишь вашему остроумию, — улыбнулся в ответ Валентин. — Не оцарапай вы меня, ваше инкогнито сохранилось бы и по сей день. Что до позы — я вообразил, что она отпугнет крысу.
— Ты принял меня за крысу?!
— Я не умею видеть в темноте. Царапины вы оставляете… неузнаваемые.
— Ты всхлипнул во сне, — неохотно признался Арно. — Застонал и вздрогнул, разбудив меня. Я решил вскарабкаться ближе к лицу, и тут мне на нос упала капля… Слеза, — поправился он, старательно отводя взгляд. — Я не ожидал, дернулся и соскользнул вниз, вот и получилась дорожка.
Настал черед Валентина подбирать слова.
— Я не помню, что мне снилось, но догадываюсь. Я… никого не звал?
— Нет, молчал и морщился, как от боли. Если тебе снова приснится подобное, — осторожно спросил Арно, — следует ли мне тебя разбудить?
— А вы сможете?
— Вернув привычный облик — вполне. Если тебя не смутят… нюансы.
— Благодарю за великодушное предложение, но вынужден отказаться, — Валентин покачал головой. — Иногда сны — единственная оставленная нам надежда на встречу.
Арно молча кивнул. Валентин проник в его тайну, но еще раньше Арно невольно подсмотрел не предназначенное чужим взорам.
— Будете взбираться на кровать, делайте это со стороны изголовья, — с напускной деловитостью уточнил Валентин. — Я боюсь щекотки.
— Я уже заметил, — проворчал Арно, вспоминая впечатляющий полет над кроватью.