Work Text:
— С днём рождения!
— Клянусь богом, если из этой коробки на меня опять что-то выпрыгнет, я тебе что-нибудь отстрелю.
Люпен попытался сдержать смех, но не слишком удачно — ему до сих пор казалось, что тот подарок был просто уморительный. В конце концов, главное, что тогда он сам себя насмешил, а синяки за этой выходкой последовавшие — это всё мелочи.
— Давай открывай.
Дзиген недоверчиво потряс небольшую коробочку. Отодвинул выдвигающуюся часть. Вытащил подписанную открытку, быстро прочитал короткое поздравление и сунул её во внутренний карман. Внутри коробки оказался набор из зажигалки зиппо, кремния и бензина.
— Нравится?
Дзиген хотел казаться равнодушным, но его действительно тронул этот подарок — его любимая зажигалка уже отживала свои последние дни, как бы грустно ни было это признавать. Пытаясь сдержать благодарную улыбку, он вытащил зажигалку и повертел её в руках. На обратной стороне красовалась гравировка.
— "Дзигену от Люпена Третьего", — прочитал вслух Дзиген. — Сегодняшняя дата.
— Теперь каждый раз, поджигая сигарету, ты будешь думать обо мне, — ехидно протянул Люпен, хлопая Дзигена по спине. — Прости, что угробил твою предыдущую.
***
После школы они разъехались по разным частям света. Дзиген — в Нью-Йорк, Люпен — колесить по Европе по своим гениальным делам. Приняв официальный титул и превратившись из просто Люпена в Люпена Третьего, он решил продолжить семейное дело и за несколько лет стал довольно известным вором. Каждый раз, когда о его кражах сообщали по телевидению, Дзиген поднимал за Люпена тост.
Контакт они не поддерживали и в принципе тогда не думали, что судьба снова сведёт их вместе. Только Дзиген всё равно не мог избавиться от того, что брошенная тогда в шутку фраза на его дне рождения действительно окажется правдой.
И ведь он действительно думал. Все эти годы ревностно хранил зажигалку во внутреннем кармане, пока по роковой случайности она не спасла ему жизнь. Выстрел прямо в сердце — прочитал было уже самому себе молитву, но чудом остался в живых. Пуля смялась об зажигалку. Механизм сломался, и с тех пор она стала бесполезна, но Дзиген всё равно таскал её с собой как талисман.
***
Много лет спустя идя на дело, он убеждал себя, что сентиментальные воспоминания о старой дружбе времён старшей школы никак не должны влиять на его профессиональные навыки. Заказ есть заказ.
Сидя на Люпене верхом и прижимая дуло револьвера к его лбу, он выдумывал весомое оправдание тому, почему палец так и не нажимает на крючок. Нет свидетелей, неподходящий момент для смерти, не так красиво. Получив тяжелый удар по носу и оставаясь безоружным лежать в траве, Дзиген понял, что ни за какие деньги не согласен убивать Люпена Третьего. И что это решение кардинально изменит течение всей его дальнейшей жизни.
***
На день рождения ему пришла открытка: скромная, с поздравлением в одну строчку и знакомой подписью. Дзиген опасливо выкинул её, крайне обеспокоенный тем, что Люпен узнал его временный адрес. С момента их последней встречи он находился в бегах.
Спустя месяц Люпен как ни в чём не бывало оказался на заднем сидении его машины, чуть не доведя Дзигена до инфаркта. Сперва тараторил какую-то чушь и мимолётом поздравлял с наступающим Новым Годом, а потом предложил сотрудничество по старой дружбе. Потянулся поджечь Дзигену сигарету, но тот не оценил жеста и раздраженно выкинул её в окно. Хотелось бы следом за ней отправить и Люпена.
Дзиген тогда сделал вид, что ему крайне не хочется соглашаться на это предложение. С тех пор они заново начали работать вместе.
***
Иногда между кражами проходили месяцы, иногда даже годы — тогда они отпускали друг друга до того, как на горизонте не замаячит новое дело. В основном в безработные эпизоды приходилось жить вместе — тратить наворованное, пытаясь сводить концы с концами. Люпен абсолютно не умел обращаться с деньгами, чего ожидать от богатого наследника, поэтому Дзигену порой приходилось следить за их общими финансами и выдавать Люпену наличные из общака как карманные подростку. Не то чтобы это сильно помогало: ему ничего не мешало вскрыть сейф, пока Дзиген спит, и потратить все на женщин и выпивку, чем это в основном и заканчивалось.
Люпен был эгоистом: собственная выгода всегда ему была важнее, чем благополучие остальных. Это проявлялось как совсем в мелочах (“какая разница, что ты куришь другую марку, я лично курю эту, покупаем блок таких”), так и в более серьёзных вещах (“мы не будем про это разговаривать, мне нет дела”). В основном им удавалось договариваться. В конце концов, как бы не хотелось признавать, они были друг другу самыми близкими людьми на свете.
Несмотря на то, что он клялся, что в его жизни есть только одна женщина, ради которой он сделает всё, у Люпена были периоды, когда он только и делал, что предавался плотским утехам где-то на стороне, возвращаясь пьяным и помятым домой и падал к Дзигену в кровать. У Дзигена не было сил как-то этому противиться. В конце концов пьяные объятия и поцелуи от человека, от которого до сих пор пахло чужим парфюмом — это максимум близости, который он мог себе позволить от него получить. Дзигену было противно признаваться, но он был благодарен хотя бы такому вниманию к себе, хотя порой от обиды предательски саднило горло. Трезвым Люпен никогда не показывал каких-то особенных чувств, помимо сугубо партнерских, несмотря на всё, что когда-то между ними было.
Так или иначе, Люпен всегда возвращался именно к нему.
В один из таких разов он пропал на несколько суток. Как-то дописаться не представлялось возможным, узнать, где он и с кем — тоже. Дзиген приучил себя не нервничать, когда такое происходило. В случае Люпена поддаваться тревоге было себе дороже, он всегда выходил сухим из воды. Благословлён и проклят единовременно. Но телефон молчал уже больше пятидесяти часов.
Они были в Японии, в одной из своих старых квартир: максимально холостяцкая комната, в которой вдвоём они помещались как две пазлинки. Стояло лето и за окном уже светало. С улицы не доносилось почти никаких звуков. Штиль, оседающая утренняя роса на плюще во внутреннем дворе, мирно раскачивающиеся на сушильной верёвке домашние штаны. Тишина.
Телевизор потрескивал статическим электричеством, показывая унылую миднайт эротику. Дзиген лежал на полу рядом с экраном и курил вторую пачку за день, смотря в потолок.
Ключ во входной двери провернулся почти бесшумно. Люпен завалился внутрь, прикладываясь к стене, запутался в ботинках, выругался. Заметил Дзигена. Они молча смерили друг друга взглядами. Люпен, опустившись на колени, дополз до Дзигена по полу, вытащил у него изо рта сигарету и прикурил, падая рядом.
Выглядел он неважно: вернулся не в своей одежде, на щеке ссадина, вся шея и, как позволяла оценить широта ворота рубашки, грудь, в засосах, алкогольным выхлопом можно подпалить квартиру.
Они продолжили молча лежать на полу под тихие стоны студентки из телевизора. Когда отобранная сигарета погасла, Люпен приподнялся на локте, пытаясь разглядеть девушку на экране. Дзиген так же молча забрал окурок из его пальцев и потушил в пепельницу, стоявшую у него за спиной.
— Странное шоу, — наконец сделал ремарку Люпен.
— Я смотрю, у тебя шоу было поинтереснее.
Люпен потёр затылок и вздохнул, поднимаясь на ноги. Начал греметь кухонными ящиками. Вернулся с двумя стаканами виски и бутылкой под мышкой. Сел рядом, протянул Дзигену стакан.
— Ничего не хочешь рассказать?
Люпен выдержал паузу. Помотал головой. Молчание жгло шипящим розовым шумом.
Девушка с экрана наиграно застонала. Люпен прочистил горло.
— Мне просто любопытно, как долго мы сможем все это запихивать подальше. Каждый из нас понимает, просто молчит, — резко и гулко. Следом снова тишина.
Дзиген взглотнул. За секунду у него вся жизнь пронеслась перед глазами — он ведь правильно понял? Люпен собирается признаваться? Отринуть? Наконец освободить?
Всё это длилось непозволительно долго и сама мысль о том, чтобы снять с себя это проклятие, даже радикальным способом, даже вот так, невовремя и больно, вселяла надежду. Наконец-то перестать чувствовать то, что ему никогда бы и не следовало. Вырезать это из себя.
Сознание будто пропустило сцену в кино. Следующим кадром звон ударяющихся стаканов.
— За любовь, — Люпен опрокинул стакан и налил новый.
Дзиген перехватил и коснулся его руки, забирая из неё стакан. Люпен безвольно позволил ему это сделать, смотря в пол мутными глазами, слабо улыбаясь. Медленно, согласно кивнул, потёр глаза.
— Я устал.
— Я знаю.
— И я пьяный.
— Заметно.
— И очень возбужден.
Дзиген почувствовал, как за секунду повысилась температура тела, а внизу предательски дёрнулось, реагируя на эту фразу накатывающе мгновенно. Отставляя оба стакана в сторону дрожащими руками, он разрешил себе взглянуть. Было заметно даже через плотную ткань штанов. С другой стороны, это и без лишнего лукавства было вполне ожидаемо.
Он может воспользоваться предложением. Просто протянуть руку. Он податлив.
— Ты же хочешь, — Люпен сам вторгся в личное пространство, сверля взглядом. Зрачки у обоих огромные. Дзиген послушно смотрел в ответ.
— Прекрати.
Длинный мазок языка по губам. Белый шум настолько сильный, что закладывает уши. Ногти впиваются в ладони.
Он просто позволил Люпену облизать своё лицо, целовать и залезать руками под рубашку. Ему скоро надоест — Дзиген остаётся показательно равнодушен, пусть делает, что хочет. Держать себя при этом в руках невыносимо, это мучительно и унизительно, но большего он не заслуживает.
“Не заслуживает”. Не может допустить даже мысли, о том, что это может быть возможно, о том, что ему позволено смотреть на Люпена так, как он смотрит. Не погружаться в воспоминания декадной давности, когда он впервые за собой это заметил и не смог больше избавиться. Продолжать ревновать каждого встречного, будто у него есть на это право. Не чувствовать себя так, будто он остался одним во всём мире, когда им приходилось в очередной раз на время разъехаться. Между ними ничего быть не может — остаётся только читать молитву кающегося, сжимать чётки и ненавидеть себя только сильнее.
Когда Люпен наигрывается и понимает, что в ответ он ничего не получит, он отодвигается в сторону, вытирает мокрый от слюны рот рукавом и смеётся. Смех эхом отдаётся по комнате, проникая под кожу горькими иглами.
— Бесконечная партия всё продолжается, а, партнер? — Люпен поднимается и доползает до футона, закутываясь в одеяло с головой. — Дед меня однажды научил одной правде… В азартных играх побеждает тот, кто рискует.
Дзиген щёлкнул зажигалкой, поджигая трясущимися руками сигарету только с третьей попытки.
— Иногда я жалею, что не застрелил тебя тогда. Мне было бы не так больно.
Люпен этого не слышит.
Снова. Дзиген привык — именно это разбивало сердце.
***
Дзиген проснулся на полу у телевизора. Вчера он в какой-то момент отключился там от усталости и стойкого нежелания засыпать кое с кем на одном футоне. В основном, конечно, от отвращения к себе. К своей слабости.
Люпен сидел рядом. Одет, причёсан, на поцарапанной щеке бактерицидный пластырь. Круги под глазами весьма выдающиеся.
— Доброе утро, босс.
— Насчёт вчерашнего… — Люпен хмыкнул и провёл руками по лицу, будто пытаясь смыть весь этот позор. — В общем…
— Пришёл пьяный. Пытался меня поцеловать. Заснул. Ничего такого, что стоило бы обговаривать, — Дзигену абсолютно не нравилась мысль начинать утро с выяснения отношений. Что там обсуждать? Нужно было срочно закурить.
— Насчет… второго…
— Ты наверняка не помнишь, поэтому не грузи себе голову. Ничего тебе не досталось.
— Дайсуке, послушай.
А вот называть по имени — это уже подло. С Дзигеном мало кто мог позволить себе фамильярничать. Арсен был в их числе, но в очень редких случаях.
Люпен выглядел потеряно. Не скольким благодаря высокоранговому похмелью, сколько в принципе несчастным. Погруженным в мысли.
— Мне жаль. Мне жаль, что я такой ублюдок. И что сил у меня что-то сделать хватает только тогда, когда я на ногах-то еле стою из-за количества выпитого. Прости меня.
Поджал губы, съёжился, обнял сам себя костлявыми руками.
— Мне надоело делать вид, что это просто какая-то игра. Я вполне искренен. Просто я невыносимый дурак, который сам себя боится.
— Богом клянусь, если сейчас… — разозлённо начинает Дзиген, но Люпен подбирается к нему и сковывает в объятиях. Утыкается носом в плечо. Руки находят коротко стриженную макушку, рассеянно проводят по ёжику волос.
— Вот тебе моё честное: я влюблен в тебя с момента нашей встречи. Искренне. Ты сам это знаешь, просто тебе удобнее обманывать себя. Не могу винить.
Воспоминаниями они оба на той злосчастной крыше и Люпен совершает свою первую и самую важную кражу. Его сердце.
Это всегда было на поверхности. Не должно было удивлять. Но Дзиген чувствует, как ему в спину вонзается стрела и проходит через них двоих насквозь.
— Иди к чёрту, Арсен, — тихо выдыхает Дзиген.
В носу защипало. Люпен вцепился в него сильнее — сердце стучит так громко, что закладывает уши.
— Когда мы прощались после школы, как в последний раз, на твой день рождения…
— Зажигалка.
— В ней был жучок. Я не мог позволить тебе исчезнуть из моей жизни навсегда. Прости меня. Это было…
— Так вот как ты меня тогда нашёл, — проворчал Дзиген, медленно высвобождаясь из объятий. — Я же тогда на измене сменил все пароли и явки. А всё оказывается было так просто.
— Довольно иронично, что он не вышел из строя после выстрела, — Люпен растерянно улыбнулся, опустив взгляд.
Дзиген вздохнул и запустил руку во внутренний карман. Провернул зажигалку с застрявшей в ней пулей, завороженно разглядывая её как сокровище. Протянул Люпену.
— Тебе больше не нужно за мной следить.
Люпен каким-то неуловимым движением вытащил из рукава инструмент и ловко поддел что-то внутри зажигалки. Жучок выпал ему на ладонь. Следящий маячок погас.
Они некоторое время помолчали, оба смотря на сломанный жучок, а потом рассмеялись, заново сковывая друг друга в объятиях.