Work Text:
Солнце сегодня капризное: то прячется за облаками, то выглядывает посмотреть, что творится на пригретой им земле.
Звонок на урок уже давно прозвучал, но Саске это не волнует; его, одиннадцатиклассника, школа вообще уже беспокоит мало, вырос, не до неё. Оглянувшись по сторонам, Саске убеждается, что вокруг никого нет: конкретно здесь, в этой части школы, самый укромный уголок, спрятанный от окон учительской и директрисы, и, конечно же, Саске не один такой умный — прятаться тут вместо уроков.
Но сегодня тут пустынно и спокойно, как раз то, что нужно, именно этого он и хотел.
Рука ныряет во внутренний карман школьного пиджака, являя на свет пачку тонких сигарет с ментолом и ещё чудом не потерявшийся "крикет". Да, тонкие, ну и что? От обычных сигарет ощущение, будто держишь во рту целое бревно, да и не найдёшь их, таких лёгких, да ещё и с ментолом, да ещё и за такую цену, в обычном формате. Три из трёх, утрись, Шикамару, и дальше смоли свои позёрские "Мальборо". А у Саске — тонкие. Дамские, если угодно. Саске всё равно, Саске заебался и хочет уже свою первую за день затяжку.
Белая сигарета ярко сияет в лучах любопытного солнца; Саске сжимает её губами, стараясь не мусолить фильтр слишком сильно, пока примеривается большим пальцем к уже порядком стёсанному кремню.
Щёлк.
Щёлк.
Щёлк-щёлк-щёлк.
Сука! Ебучий "крикет"! Если сразу не потерялся, то никогда не зажигается нормально с первого раза! Эта злобная зажигалка, очевидно, хочет его крови, потому что огонёк удаётся выбить только после того, как кожу на подушечке пальца начало порядком саднить.
И, конечно же, сигарета не зажглась по-нормальному, обогрев по краю и тут же понаснув. Саске чудом удерживает желание зарычать: всё сегодня будто стремится испытать его и без того скудное терпение.
Раздражённо цыкнув, Саске начинает сначала.
Щёлк-щёлк-щёлк.
Щёлк.
Щёлк!
Су-у-у-ука!
Да зажжёшься ты сегодня или нет?!
Саске возводит глаза к небу и так удачно укрывшемуся за облачком солнцу, процеживает сквозь зубы "ебучий крикет" и, да. Принимается снова.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Да, блять! Ну, больно ведь уже! Зажигайся, мразь копеечная!
От досады примяв губами уже немного влажный фильтр, Саске сверлит зажигалку взглядом, будто от его угрюмого зырканья она вдруг одумается и выбьет искру сама.
Как вдруг его окликает до боли знакомый голос.
— Саске?
Саске? Где?
Он замирает, как олень в свете фар несущейся навстречу машины. Медленно переводит взгляд со своего "крикета" в сторону голоса. Поднимает глаза осторожно, частями: вот носы начищенных ботинок; вот уже идеально сидящие брюки на стройных ровных ногах; а вот, точно по фигуре, тёмно-красная рубашка, расстёгнутая на две верхних пуговицы. В вырезе кокетливо виднеется изящная цепочка, а на правом плече — хвост самых красивых волос, которые Саске только видел.
И наконец глаза. Тёмные, темнее, чем у Саске, почти чёрные. Глубокие и безмятежные, как бездна. Даже сейчас.
Итачи.
Саске выдыхает и забывает вдохнуть. Страх сладким, липким холодком облизывает затылок, приподнимая волоски. Язык примёрз к нёбу, во рту вдруг стало сухо.
Попался. Так глупо попался. Так долго умудрялся прятаться — и всё равно попался. Ну, конечно. Это же Итачи. От Итачи нельзя скрыться, его глаза видят всё. Как видят сейчас Саске с сигаретой в зубах.
— Не зажигается? Прикурить?
Итачи спокоен, и это, Саске знает, одно из худшего, что может быть. Даже не смотря на то, что они сейчас почти не общаются, Саске знает, что Итачи бывает спокоен, как лесное озеро на рассвете, а бывает спокоен, как краткий миг между молнией и громом. Саске знает это, но никогда не мог знать, когда же над ним начнут рокотать небеса.
Образ "плохого парня", крутого, дерзкого и наглого, слетает с него, как луковая шелуха. И Саске снова себя чувствует маленьким и глупым, стоя, нашкодивший, перед терпеливым братом. Ну, конечно, он глупый. Так попасться.
Занемевший язык отмирает, и Саске спрашивает первое, что приходит на ум. Естественно, глупое:
— Что ты здесь…
— Насчёт твоей экскурсии на этих выходных. Я говорил, что заеду сегодня.
Точно. Итачи говорил на прошлой неделе, напомнил вчера. Чётко сказал, что приедет именно к этому времени, но Саске забыл, потому что ему было не до этого. Он тогда думал только о том, как красиво лежит цепочка на трогательно выступающих ключицах и что директриса опять будет облизывать глазами Итачи с головы до ног, предлагая как-нибудь пообщаться в более неформальной обстановке. Итачи, конечно, всегда отказывается, но Саске всё равно ненавидит эту шлюху. Как и всех, кто смеет смотреть на Итачи так, как он никогда бы себе не позволил даже под страхом смерти.
— Так что? Подкурить тебе?
Итачи делает несколько шагов вперёд, надвигается. И Саске ничего не может поделать с собой: отходит, пятится назад, пятится до тех пор, пока не упирается спиной в стену. Столкновение от неожиданности получается сильным, выбивает из груди выдох — и Саске вспоминает, как дышать. Забытая до этого момента сигарета между его губ вдруг ощущается чётко, инородно, почти болезненно, её хочется перехватить, поправить, но руки будто чужие. А ещё кажется, что если он коснётся её, своим движением обратит на неё внимание Итачи, то гром наконец грянет. Саске с детства боится грозы.
Итачи теперь близко, можно даже почувствовать аромат его одеколона; так близко они не были друг к другу уже очень давно. А ещё, если кто-то вдруг зайдёт в этот закуток, то Саске даже заметно не будет — так Итачи близко, закрывает его спиной ото всех. Саске смотрит в его глаза, как завороженный удавом кролик — такие вот у Итачи глаза, ничего не поделаешь. Саске знает, что нельзя в них заглядывать, ни за что и никогда, иначе пропадёшь, вот как сейчас; но Саске ведь глупый, поэтому Саске смотрит, всегда смотрел и всегда попадался на это, всегда оставался в дураках.
Итачи двигается — Саске инстинктивно ловит это взглядом, а потом опять залипает. Изящным движением Итачи достаёт из кармана своих брюк пачку сигарет и зажигалку; массивный перстень на тонком безымянном пальце смотрится несправедливо органично. Саске сглатывает, неотрывно наблюдая, как брат ловко раскрывает пачку и достаёт сигарету, сжимает её губами — на этом моменте сглатывает ещё раз. Потом слышится металлический клёкот: это Итачи раскрыл свою "Зиппо". У Шикамару тоже "Зиппо", хромированная, уже порядком исцарапанная, но всё равно ослепительно сияет на солнце. У Итачи не такая: матово-чёрная, она жадно сжирает любой лучик света, на неё попавший. Мысленно Саске зовёт её Аматерасу, как то чёрное пламя, о котором он когда-то вычитал в сказке.
Прокручивается кремень и фитиль зажигается сразу же, огонёк гордо устремляется точно вверх. Итачи раскуривает свою сигарету одной затяжкой, выдыхая Саске прямо в лицо. А потом вдруг оказывается так близко, что Саске опять забывает, как дышать.
Руки у Итачи всегда были прохладные, мама говорит, что это из-за плохой циркуляции крови. Пальцами правой брат сжимает у фильтра свою сигарету, а пальцами левой — фильтр сигареты Саске, касаясь подушечками его губ. Саске, как глупый завороженный кролик, смотрит, почти не моргая, в бездну глаз Итачи, и не может думать вообще ни о чём.
— Раскуривай, — проговаривает Итачи сквозь сжатые губы, прижимаясь кончиком своей зажжённой сигареты к его. Саске выполняет скорее на автомате, привыкший слушаться, когда брат звучит так — твёрдо, не терпящим возражений.
Саске раскуривает, туго затягиваясь своей тонкой сигареткой. Едкий, горячий дым, смешавшись с ароматом одеколона, остро мажет по глотке и мимо лёгких ухает сразу в низ живота. Саске немного держит этот дым в себе, а потом отпускает, и тот взамен делает его голову пустой и звонкой. Немного подкашиваются ноги, и Итачи, конечно же, видит, подмечая это тонкой ухмылкой. Саске вдруг становится жарко и хочется оправдаться.
— Итачи, я…
Одним движением, от природы грациозным, брат даёт понять: молчи. Саске, глупый-глупый-глупый, опять заглядывает ему в глаза и видит в них то, что хуже всего. В них, обычно непроглядно чёрных, сейчас мелькает какая-то незнакомая Саске искра, но блеснув, как рыбья чешуя в толще воды, тут же исчезает.
Это значит только одно.
Гром.
Итачи что-то задумал, и только одному Богу известно, что, но сколько тому ни молись — он не ответит.
— Кури спокойно. Дома поговорим.