Chapter Text
Через забор Андрей перелез с усилием, пожалев, что не взял из дома чего-нибудь, на что встать. «Как это будет выглядеть» — нашел, блядь, о чем переживать! Колено, которым он ткнулся в штырь, болело, рука ныла так, что, если б ей голосовые связки — местный народ вполне мог принять ее за трубу архангела Гавриила и решить, что пора. А сторож бы оглох. Выматерившись себе под нос, Андрей вытащил из кармана фонарик, зажег его и побрел вперед, то и дело спотыкаясь и путаясь в лабиринте из заборчиков, скамеек, деревьев и памятников.
У Миши тоже была скамейка — а плита, скрытая горой цветов, издалека казалась пухлым одеялом. Андрей сел рядом на корточки, сунул руку в ворох гвоздик. Погладил гладкий гранит и вздрогнул от того, каким холодным и твердым был камень. Вокруг плавала абсолютная тишина — только деревья шелестели. Он закрыл глаза, открыл снова. Ничего не изменилось — ни тишина, ни холод, ни боль в руке.
— Жалко, что тебя так, — подумал Андрей и испугался звука собственного голоса. Прокашлялся, тряхнул головой. — Я помню, что ты под землю не хотел. Ты...
Тут он запутался и замолчал, даже растерявшись от абсолютной пустоты в голове. Как будто там и не было слов, которые хотелось орать, пока горло не сорвется — каждую ночь, постоянно, и сегодня вот тоже. Он же и сидел тут в четыре утра — потому что иначе эти слова просто разорвали бы ему череп и выстрелили из вен. А теперь вот — ничего.
Но оно, наверно, и нормально же, да? Ничему и сказать нечего.
Лепестки цветов, мокрые, щекотали запястье. Будто ощупывали на пробу. Андрей отдернул руку, растер, вытащил из кармана пачку сигарет.
— Я пить практически бросил. Зато закурил снова и никак не перестану. Потом, попозже чуть. Сейчас не могу. Я что-то сейчас нихрена не могу. Понимаешь, да? — Он засмеялся. Помолчал, затягиваясь и разглядывая искры пепла в темноте. Потом выдохнул: — Такая хуйня, Миха, что тебя сперва сожгли, а потом закопали. Не мое дело, конечно...
Сентябрьский промозглый ветер качнул кустами — не твое, все правильно понимаешь.
— Я с Ренеком говорил, — поделился Андрея, закуривая вторую сигарету. – Получилось так. Встретились тут. Говорю — смени репточку, а он — пока некогда. Некогда ему, блядь. Отъедут там все, пока будут на дверь то и дело смотреть и тебя ждать. Я-то знаю, как оно. Я наверно, Мих, даже успокоился в какой-то степени: теперь-то точно ждать нечего, не придешь. Я только... Да блядь.
Он резко встал. Пустоту внутри стремительно заливало тоской, к которой Андрей никак не мог привыкнуть — гадкой и тяжелой, как пепельница с размокшими бычками.
— Не знаю, зачем я пришел, Мих. Вроде как погреться, что ли... не знаю. Давай.
Ладонь ткнулась в пустоту. Андрей подержал ее еще немного так, повернулся и пошел было обратно к забору, когда раздались шуршание и треск веток. Он замер на мгновение, потом огляделся. Перед глазами на секунду почти промелькнули белые пятна — костей, саванов — и исчезли. Андрей потряс башкой: таких ярких приходов воображения у него давно уже не было, ну и какие, блядь, саваны в наше-то время? Тусклый луч включенного снова фонаря обежал по кругу, выгрызая у темноты куски полированных камней, стволов и по-осеннему унылых листьев, упал на землю — и Андрей пошел вперед, как за клубочком в сказке.
За оградой он оглянулся. Кладбище отсюда казалось черным клубящимся пятном. Вздохнув, Андрей потер запястье, которое все еще почти болело от фантомной щекотки, и развернулся уже к машине, как услышал опять шорок и треск. Он прищурился, пытаясь разглядеть, что там такое, сделал пару шагов вправо — и чуть не шарахнулся от блеска огромных бело-желтых глаз. На старом бетонном кресте сидел кот и пялился на Андрея через решетку.
— О господи, — выдохнул Андрей и потер глаза ладонью.
Кот лениво мигнул. Андрей щелкнул снова кнопкой фонаря, пытаясь разглядеть чудо богословской фауны, но свет упал на уже пустое место. Кот просочился наружу и уселся у андреевых ног.
— Жалко, Балу тут нет. Он бы тебя точно оценил, красавца. Беляш купил тебе. Любишь беляши, а?
Кот мявкнул очень хрипло и явно неодобрительно. Андрей навел— таки на него свет и понял, что с красавцем явно погорячился: тварь была такой тощей, что кости выпирали даже через длинную шерсть, черную с пегими пятнами проседи. Облезлый хвост ходил туда-сюда, разметая окурки, листья и прочий мусор. Андрей вздохнул тяжело, присел рядом с котом. Тот, не мигая, наклонил голову как-то вбок и зевнул, открывая пасть без двух передних зубов. Хмурясь, Андрей протянул руку, почти уверенный, что получит по ней когтями. Но кот только мявкнул опять и ткнулся теплой макушкой ему в ладонь.
Дома было тихо, на кухне горел свет. Агата резала колбасу, то и дело отфыркиваясь от пряди, падающей на лицо. Андрей, прижимая к себе кота, подошел и убрал волосы, поцеловал в щеку. Она потерлась головой о его плечо и спросила:
— Яичницу будешь?
— Ага. Я тут встретил.
— Вижу. — Агата зажгла газ и наклонилась, рассматривая внезапного гостя. — Гостинчик от зайчика. Блох, наверно, миллион.
— Наверно. Давай оставим?
Взгляд Агаты был внимательным, будто сканирующим. Андрей про себя называл это взгляд июльским — ну, последние недели три так называл. До этого у него плохо получалось давать чему-то имена.
— Если сам увезешь в ветеринарку, сдашь все анализы и поставишь все прививки — давай.
— Ладно.
— Лишая нет?
— Да вроде нет, я посмотрел...
— Ага. — Она отвернулась, поставила сковородку на стол.— Как назовешь?
— Миха.
Агата застыла на мгновение — вся, от замершей над столом руки до сжавшихся плотно губ. Потом повернулась и обняла Андрея прямо поверх блохастого и потенциально лишайного кота. Кот вздохнул сипло. Андрей почувствовал, как к горлу подкатил ком — и обрадовался было. Но через секунду все внутри опять стало пустым и нормально работающим.
— Миха так Миха, — сказала Агата и погладила его по спине.
Спать Андрей в ту ночь так и не лег: сожрал яичницу, выкурил полпачки сигарет, нашел ветеринарную клинику неподалеку и рванул прямо к открытию. Там пришлось изрядно помучиться: Миха, которого Агата накормила колбасой за неимением в доме ничего более подходящего, обтошнил врачу халат, расцарапал-таки руки Андрею, орал, как резаный — и это только при попытке положить его на стол для осмотра. Когда Андрею, с которого на пол капала кровь, таки удалось зафиксировать кота на столе, намертво прижав его за холку и шею — Миха затих, но так трясся всем телом, что Андрей от жалости ослабил хватку. Миха, пользуясь этим, выкрутился на волю, сбежал под шкаф и принялся оттуда шипеть, демонстрируя опасность своих клыков, мощь лап и готовность к сопротивлению.
— С характером котик, — вздохнула рыжая молодая врачица, счищая влажной салфеткой с халата остатки колбасы. — Настоящий панк.
Андрея от неожиданности расхохотался. Она посмотрела на него кокетливо и улыбнулась тоже.
— Узнали, да? — спросил он.
— Конечно. Я ваши песни люблю очень, на концерты ходила в институте — круто было. КиШа в смысле. — Андрей галантно наклонил голову. — А на вашем тоже была.
— И как?
— Тоже круто. По-другому, но круто. Хотя муж со мной не согласен — ему тяжеляк в основном заходит. Давайте я вам пока руки обработаю, а котик успокоится. А то мало ли, какая зараза. — Врачица открыла шкаф, загремела там чем-то, заглушая шипение Михи. — Где вы такого взяли-то?
— Да приблудился, — решив не вдаваться в подробности, ответил Андрей и протянул ей расцарапанные до мяса руки.
Примерно минут десять они вели довольно непринужденный и даже милый разговор — девчонке по имени Лена нравилась «Адель» и, к некоторому изумлению Андрея, «Шоу Трумана» со свежего альбома, который она непонятно как успела послушать, а также весь Акустический и «Жаль, что нет ружья» — тоже весь. Андрей кивал заинтересованно и улыбался, девушка слегка краснела и выглядела счастливой, Миха затих и, подобравшись ближе, зыркал из-под шкафа неодобрительно. Потом подошел ближе. Потом запрыгнул на стол и начал топтаться, выгибая спину.
— Явился, чудовище? — проворчал Андрей, пошевелив пальцами в пластырях. — Не будем мы тебя связывать, не дергайся. Я же как лучше хочу.
— Почему «связывать»? — удивилась Лена.
Андрей, выдав максимально милую из своих улыбок, пожал плечами. Миха обмотал тощим хвостом лапы, смотрел на него внимательно. Потом подошел ближе и разлегся на весь стол, вытянув длинные худые конечности.
Лишая у него не оказалось, зато Миха мог сойти за передвижную колонию блох и имел воспаленную царапину — длинную, от паха до шеи. Будто выпотрошить пытались, подумал Андрей и погладил кота по ушам. Тот басовито и коротко рыкнул в ответ, будто стеснялся помурлыкать — и у Андрея опять встал ком в горле. И опять исчез. Еще через минуту стало не до того, потому что Лена достала из шкафа шприц и бутылочку с антибиотиком — а Миха застрясся опять крупной дрожью, как будто его собирались убивать.
— Ну ты чего, — заворковал Андрей, усиливая поглаживания, — чего, Мих, боишься? Не бойся, не будет больно, ну ты чего, мой хороший...
— Да, не бойся... Миша... — проговорила Лена, чуть споткнувшись.
Андрей посмотрел на нее, с сосредоточенным видом выдавливающую воздух из шприца. Потом, сделав усилие, посмотрел со стороны на себя. И, мысленно послав все нахуй, прижал Миху за холку к столу, не переставая убеждать в пользе лечения.
По дороге домой заехал в зоомагазин, купил там переноску, наполнитель, лотки, корм, шампуни, кучу игрушек и, подумав, специальные средства против меток. Кастрировать Миху он точно не собирался. Добравшись до машины с ворохом пакетов, Андрей кое-как открыл дверцу, вклинил колено в щель, боясь, что кот выскочит. Но Миха сидел на месте водителя с отрешенным видом и на Андрея даже не глядел. Вздохнув, тот свалил все покупки на заднее сидение, переложил кота в свободное кресло и сказал:
— Ты ж не водишь, забыл?
Кот посмотрел на него, не моргая, и свернулся клубком. Повернув ключ в зажигании, Андрей побарабанил пальцами по рулю, глядя в мутноватое стекло с разводами от дворников. По ту сторону потягивался и входил в полуденный раж мир, который осенняя природа пыталась разрисовать, как могла.
«Я ебнутый», — подумал Андрей спокойно и вывел машину со стоянки.
Купание Михи по сравнению с ветклиникой обошлось без эксцессов, если не считать алискиных причитаний «хочу котика» из-за двери ванной комнаты. Когда Андрей вывалился оттуда, держа на руках замотанного в полотенце ошалевшего Миху, дочка радостно взвизгнула — и очень расстроилась, когда сверток перекочевал не ей, а Агате. Пришлось объяснять, что котик мокрый, его надо сушить и расчесывать, а уж потом гладить — а папа не пойдет с котиком, потому что будет отмывать залитую водой и заляпанную мыльной пеной ванную от пола до потолка.
Когда Андрей закончил и, стянув с залатанных пластырями рук желтые перчатки, прошел в комнату, то застал там умилительную картину: кот лежал одновременно на коленях Агаты и Алисы, которая внезапно не шевелилась и очень осторожно гладила Миху пальцем по носу — от кончика розового носа к ушам. Миха, судя по движению хвоста, явно млел, но когда Андрей уселся на пол к ногам своих женщин, открыл один глаз, рыкнул пару раз и закрыл глаз обратно.
— Пап, а почему он не мурчит? — спросила Алиса.
Андрея вздохнул.
— Такой характер.
— Что врач-то сказал? — поинтересовалась Агата, явно довольная тем, что ребенок целых десять минут не носится по дому, не просит в сто сорок девятый раз включить «Гадкого я», не изображает всех миньонов сразу и задает вопросы отцу, а не ей.
— Вроде ничего страшного нету. Анализы какие-то сдали, через неделю будут, рану эту обработали на пузе, укол какой-то... А, сказали, что прививки надо, но сперва глистогонить. Я купил там по бумажке. Запихнешь в него?
— Хм. Кто-то говорил, что будет заниматься всем сам.
— Так я и буду, — поморщился Андрей. — Но мы же через две недели «Карнавал» играем, потом тур, а тут надолго дело вроде. Не с собой же мне его брать.
— Ну, хорошо хоть, что не с собой.
— Что хорошо?
Агата только покачала головой:
— А зубы?
— Зубы вроде нормально — в смысле, там просто трех нет. Ни пеньков, ничего. Болеть нечему. Сказали мягкий корм давать.
— Ладно, будем давать.
— Пап, посмотри, он спит?
Андрей заглянул в кошачью морду — после мытья не столько черную, сколько пегую от седины.
— Спит.
Они посидели так еще пару минут — молча. Потом Алиса встала и громко заявила, что хочет Грю. Кот едва не навернулся на пол, но Андрей успел его поймать и пристроить на диван.
Жизнь с Михой оказалась несложной, забавной и только временами утомительной. По ночам он спал у Андрея под боком — а иногда на груди, что не было проблемой первые три месяца, когда «КняZz» активно гастролировал с новым альбомом, а Миха состоял из одних мослов и ушей. Но когда Андрей вернулся с Урала перед Новым годом, ему навстречу первым вышел вальяжный зверь весом никак не меньше пяти кило — и в первую же ночь дома Андрею приснилось, что его кто-то душит. Разлепив глаза, он обнаружил у себя на груди Миху, который свернулся в клубок и безмятежно спал — и даже слегка похрапывал. Андрей осторожно ссадил его к боку, обнял Агату и, укутавшись в одеяло, снова задремал было — как почувствовал, что кот с силой толкается башкой под одеяло, пытаясь пробраться внутрь. Андрей решил подождать, когда это прекратится — но Миха бился ему в бок настойчиво, как баран в ворота, так что пришлось впустить под одеяло холодный воздух и упрямого кота.
— Ты что ворочаешься? — спросила Агата сонно.
— Спи, спи, — пробормотал он и обнял ее одной рукой, проваливаясь обратно, где разбивалось о берег море, и они с Горшком сидели вдвоем на камнях, мочили ноги. У Горшка в руках была гитара, он что-то на ней наигрывал, но Андрей никак не мог уловить, что.
Проснулся он с мерзким привкусом во рту и тяжелой хрустальной тоской. Место рядом было пустым — Агата возилась с Алисой, он слушал их голоса и смотрел в потолок. Потом повернулся — и тут же получил когтями прямо по заднице. Оказалось, Миха так и не вылез из-под одеяла, и Андрей его придавил нечаянно. Пока матерился, пока осматривал кота на предмет повреждений, пока обижался на громкий смех жены и ходил в магазин за хлебом — стало легче.
Еще Миха крал у него пиво. Когда Андрей это увидел первый раз, он глазам не поверил, а кот просто вынул башку из кружки, облизнул смоченные в пене усы и удалился.
— А закусить?! — крикнул Андрей вслед покачивающемуся, как султан, хвосту, и кинул в Миху полосатиком.
— У него же зубов нет, — заметила Агата, перехватывая рыбку в воздухе. — И вообще, котам такое нельзя.
— Это ты Михе скажи, что ему вредно и что полезно. — Андрей взял кружку.
— За котом допивать будешь?
— Он не бешеный. И вообще, я панк или что?
— Да, это точно не он тут бешеный, — ответила Агата и сунула в рот полосатика. — Дай-ка мне тоже.
Миха издал свой любимый звук между мурчанием и рычанием, вернулся обратно в кухню и потерся о ноги Агаты. Сперва очень настороженный, он в конце концов проникся к жене Андрея чем-то вроде деликатных чувств — и поэтому перестал, как это было первое время, ссать мимо лотка, диванные подлокотники сменил на когтеточку и никогда не входил ни в спальню, ни в любое другое место, если Андрей с Агатой занимались там любовью. Последнему обстоятельству Андрей был очень рад: у него вообще-то всякое бывало, и много кто за этим всяким мог наблюдать, но, во-первых, он в этот момент чаще всего был пьян и сам нихрена не помнил, а во-вторых, только оценивающего взгляда беззубого кота, назначенного инкарнацией покойного друга, ему и не хватало. И без того временами проблемы бывали. Нет, стоять-то стояло, просто иногда прямо посередине процесса он вдруг словно терялся, грудь заливало холодом. Тогда он прятался в плече жены, шептал ей что-то ласковое, чтобы только она не поняла...
Она понимала, разумеется. Однажды даже насела на него вдвоем с Аленой насчет психологической помощи — но Андрей как-то отбился и продолжал делать вид, что с ним все нормально. Когда-то он где-то вычитал, что, если улыбаться постоянно, организм сам начнет вырабатывать все вещества для хорошего настроения. Значит, если жить нормально день за днем, можно и получить в итоге ту самую нормальную жизнь, без накатывающей пустоты, без тоскливых снов, без ощущения, что видишь со сцены или на улицах знакомую фигуру… У Андрея получалось. Ему просто нужно было время — и еще работа, и Агата, и дочки, и родители. И Миха, который встречал его на пороге первым, терся об ноги, порыкивал и залезал на колени только когда Андрей был занят собой, а не семьей — все остальное время возлежа на полу, вытянувшись прямо поперек дороги.
С гостями Миха так не церемонился, поступая согласно своему настроению. К Леше, как-то заглянувшему по делу, вообще не вышел — Андрей нашел кота за диваном, кое-как выманил и потом долго гладил теплое, тяжело дышащее тело. Внезапно приехавшему в город Балу изодрал ботинки — правда, потом залез к нему на колени и всего обмурчал, и даже в глаз лизнул. Шура подавился пивом, Андрей был близок к тому же.
— Он мурчит!
— И что? — рассудительно спросил Шура, скармливая Михе измельченную ветчины. — Все коты мурчат.
— А этот нет. Рыкнет иногда — и все, первый раз за полгода слышу, чтобы он так тарахтел.
— Так он у тебя уже полгода.
— Почти.
— И где взял?
— На кладбище.
Балу приподнял брови, оторвал для Михи еще кусочек ветчины, размял в пальцах и явно приготовился слушать. А выслушав, спросил:
— Андро, тебе не говорили еще, что ты совсем ебанулся?
Он пожал плечами.
— Ну говорили, и что?
Шура явно хотел добавить что-то еще, но воздержался. Андрей был за это ему благодарен. Он мог объяснить, конечно: с заходом в переселение душ и почти осязаемое чувство реальности выдуманного, которое он испытывал с самого детства — и над которым не смеялся только Горшок. Он, по ощущениям, сам временами то беседовал с Махно, то в запале бил морду Штирнеру. Но Шура знал Андрея слишком хорошо и давно — а потому все понимал и так. Через пять минут они решили поехать на кладбище, и поехали, несмотря на час ночи, и перелезли через забор, порвав Балу куртку, а вернувшись — чудовищно нажрались.
Агата уехала к родителям вместе с Алисой. Был март. Машины, похожие на кашалотов, проплывали по улицам сквозь волны жидкой серой каши. С неба сыпало то белым, то серым. Во дворах на линии теплотрасс неукротимо распускались подснежники. В солнечные дни Миха выползал вместе с Андреем на балкон и поворачивался боками к солнечным лучам. Андрей курил — бросить так и не получалось — смотрел на него и думал, что все получится. Надо только потерпеть, и эта чертова прозрачная глыба внутри рассосется сама собой. Он уже сейчас чувствовал ее только в те дни, когда вот так оставался один и работал, сочиняя песни — это откатывало в прошлое, которое уже нельзя было изменить ни в одном слове.
— А я бы не стал ничего менять, Мих,— сказал он коту, выпуская колечко дыма в солнечный луч. — Разве что от военкомовских в окно выпрыгнул. Может, и ты бы тогда не сторчался, мало ли.
Кот махнул хвостом и прыгнул к нему на колени, потянул носом воздух. Чихнул. Андрей замахал ладонью, разгоняя дым, затянулся снова.
— Ну, или оба бы сторчались, да. Так себе вариант. — Миха запустил когти ему в ногу — не сильно, но ощутимо. — Блядь, да я серьезно тебе говорю. Ничего бы не стал менять. Мне кайфово с тобой было, круто, у нас целый мир был, и мы его всем подарили. А что я ушел — так у меня выбора не было, ты мне его просто не дал... это как с Шуркой. Я потом уже понял — когда на его месте оказался. Нахуя оставаться, когда уже ни дружбы, ни любви, нихера не осталось, каждый день задыхаешься, делаешь все через силу — и ладно бы там где-то. А то это ж место, где радость была, люди, с которыми радость... Я же, блядь, не собирался с тобой конкурировать! А у тебя одно вечно: я главный, я прав, Вишес этот твой ебучий, помру сам — по всем котлам пройду, найду и морду ему разобью поленом!
Миха встал, затоптался, устраиваясь поудобнее, и дважды хлопнув Андрея по роже хвостом. Потом улегся опять и замер. Андрей рассеянно почесал его за ухом, глядя, как тучи обступают со всех сторон маломощное мартовское солнце.
— Самое хуевое, Миха, что я плакать не могу, а это, видимо, последний способ. Я и на кладбище тогда за этим пришел — думал, отпустит. Нихера. Прямо вот уже подкатит — и нихера, а я просто уже не знаю, что делать, так плохо. Пить не помогает — вон даже с Балу не помогло, одному вообще пиздец, только хуже становится. И что вот мне, руки себе расхуяривать, как ты? На иглу сесть?!
Он осекся на этом крике и замолчал. Потревоженный кот встал, посмотрел ему прямо в глаза — и Андрею показалось, что в неподвижных вертикальных зрачках мелькнуло бешенство. «Ебанулся», — сказал кто-то у него в голове, но очень тихо, как будто из-за забора или стены, как будто кто-то посторонний, до мнения которого Андрею не было никакого дела. Миха соскользнул с коленей и скрылся в квартире.
Через два дня Агата вернулась, привезла с собой каких-то гостинцев, смех, новости, идею насчет отпуска и розового динозавра. У динозавра на голове был потешный гребень, похожий на ирокез, так что Андрей обозвал его Сидом, хотя Алиска уже определилась, что это Кося. В итоге динозавр обрел имя Сикося и личного врага в лице Михи, который через неделю оторвал бедной зверюге голову. Алиска плакала, Андрей испытал желание натыкать Миху носом в кучу розовой шерсти и наполнителя, но ограничился тем, что бросил в него тапок. Миха зашипел и скрылся под диваном, а Андрей вместо того, чтобы писать стихи и обсуждать будущий тур, весь вечер провел за восстановлением Сикося с мультиками и дочкой под боком. Агата, оценив перспективы, ушла в кино с подругой. К полуночи динозавр почти обрел первозданный облик — правда, без глаза и кривой на один бок, но это, в конце концов, ему даже шло.
Андрей положил игрушку к спящей Алисе, поправил одеяло и ушел на кухню. Достал пиво из холодильника, набил Агате сообщение, что все нормально дома, закрыл дверь и с тяжелым вздохом опустился на стул. Потом посмотрел на бутылку пива в своей руке, с усилием свернул ей крышку, присосался. Прислушался. В доме было тихо. Андрей выпил еще, подумал, что надо включить телевизор или комп, чтобы поиграть немного — но не смог встать. Тяжелое темное горе накатило вдруг почти физически, отожрало все силы враз, одним щелчком челюстей. Он словно стоял перед клубящейся чернотой, маленький и пустой, абсолютно бессильный, и ему было так страшно, что невозможно стало дышать. Андрей стиснул зубы, стиснул кулаки, пытаясь восстановить нормальный ритм сердца, которое колотилось где-то в горле. Скрипнула дверь, на колени бухнулась теплая тяжесть. Андрей опустил глаза. Кот мигнул, свернулся в клубок и басовито замурлыкал.
Андрей с трудом разжал кулак, зарылся пальцами в длинную шерсть. Мир медленно вращался, восстанавливаюсь.
— Дайте! Людям! Рому! — сипло и фальшиво спел Андрей.
Миха в ответ замурчал еще громче — и, кажется, в такт. Вспомнив о бутылке во второй руке, Андрей поставил ее на стол дрожащей рукой, потом посмотрел на кота — и плеснул себе в ладонь, сложив ее лодочкой. Поднес к розовому носу — Миха, затихнув, пошевелил усами и принялся лакать.
— Ну ты панк, — прошептал Андрей.
Через два месяца записали альбом — спокойно, вообще ни единой проблемы не возникло. Андрей даже забеспокоился немного, что больно гладко все как-то, но потом попустился: чего, в самом деле, кликать себе беду, будет надо — сама найдет. Агата отсняла сет в Пулковском парке: Андрею сначала не особенно понравилась идея фотаться среди заброшенных домов и башен пополам с цветущей жимолостью, но она его все-таки убедила. И оказалась права — Андрей вообще-то доверял ее чутью, но все понял окончательно, когда посмотрел три обработанные фотки. Уложив Алису, Агата подолгу сидела вечерами, работая со снимками. Андрей, устроившись на кухне, рисовал обложку — весь стол завален бумагой, карандашами и красками, в зубах сигарета, на коленях Миха. Вот обложка как раз не шла, все казалось не то и не так — и временами, бросив нахрен это гиблое дело, Андрей вместо картинок набрасывал пришедшие в голову строчки, рисовал закорючки нот.
— Нравится? — спросил он Миху, исполнив предполагаемый куплет песни про любовь вампирши и демона, которого эта любовь заколебала вкрай.
Кот дернул лохматым ухом и отвернулся.
— Ну, еще бы. Ничерта ты не понимаешь и никогда не понимал, — резюмировал Андрей и снова взял в руки карандаш.
Из-за двери послышался детский плач. Андрей вскочил и рванул к Алисе: по непонятной причине она последнее время часто просыпалась среди ночи перепуганная. Что снилось — рассказать толком не могла, только ревела, но быстро успокаивалась рядом с родителями. Агата уже сидела на кровати с дочкой на коленях, шептала что-то утешительное. Андрей пристроился на полу, обхватил ладонями детские лапки, прижался щекой.
— Ну все, не реви, — сказал внушительно. — Папа колдун, папа любое чудище победит. Честное слово! Все хорошо.
Алиска всхлипнула и, отцепившись от Агаты, повисла уже у него на шее. Андрей встал, обхватив дочку руками, пошел кругами по комнате, бормоча всякие утешительные глупости, в которые положено верить ребенку и в которых взрослый просто не имеет права соврать, если он только не совсем отбитый. Алиса сопела, вздыхала глубоко, потом задышала реже и глубже. Он осторожно уложил девочку в кровать.
— Сколько времени? — шепотом спросил Агату, которая подтыкала Алиске одеяло и устраивала рядом Сикося.
— К часу, кажется.
— Спать надо ложиться тоже.
— Ага. — Она вышла, он следом, притворив осторожно дверь. — Но мне там немного осталось, сейчас закончу и приду. А ты ложись, если хочешь.
Андрей кивнул, потянувшись, побрел на кухню, чтобы убрать весь бардак — и застыл на пороге. Все листки с набросками были раскиданы по полу — разодранные в клочья, пожеванные, измятые. Миха сидел на подоконнике и сосредоточенно вылизывал лапу. Андрей постоял немного, глядя на покрытый обрывками пол. Потом собрал все, что было относительно целым, остальное смел в совок, выбросил и пошел в спальню, физически чувствуя пустоту за своей спиной.
Утром, когда он уходил на репетицию, Миха выбежал из кухни, облизывая испачканные в корме усы, и потерся о его ноги. Тяжело вздохнув, Андрей погладил длинную выгнутую спину.
Лето пришло и ушло — с грозами и дождем, с пыльными гостиницами и перестуком вагонных колес, с концертом памяти в «Юбилейном». Еще два они дали совместно с Лешей, и когда Андрей замешкался на миг на сцене, готовясь петь «Боль» — Ягода кивнул ему, посмотрел темно: «Соберись». И Андрей собрался. Только прикрыл глаза на мгновение, увидев перед собой Миху с гитарой — юного, воодушевленного, красивого как пиздец, который сидел с его черновиком на коленях. А потом открыл глаза, словно вышел из комнаты, и поднес микрофон к губам, глядя в раскачанный эмоциями зал.
— Ты как? — спросил он потом Ягоду, когда после концерта они, вымотанные до предела, сидели вдвоем в гримерке.
Тот пожал плечами.
— Не знаю. Сложно привыкнуть.
— Сложно, да.
Лешка помолчал, потом сказал неохотно:
— Все время кажется, что позвонит или зайдет. Ну или мне позвонят — что опять. А никто не звонит. Понимаешь?
«Понимаешь, да?»
— Угу.
— Как если бы он был нормальным. Мне бы тогда тоже никто не звонил. А он мертвый.
— Говорят, когда год пройдет, легчает. — Андрей неловко потрепал его по плечу. — Уже скоро.
— Ты на открытие памятника придешь?
— Не знаю. Мне кажется, это все ерунда какая-то, что никуда он не умер, тогда памятник зачем?
Ягода посмотрел на него этим своим фирменным тяжелым взглядом — как самого плитой придавил, и Андрей подумал, до какой степени Горшеневы все-таки нихрена не похожи друг на друга. Один весь как вода, второй весь как камень, разбавить бы, получились бы два обычных человека. Да только зачем они — обычные? И как разбавишь воду камнями? А наоборот?
— Мне тут Джимми рассказал про кота... — осторожно начал Ягода.
— О господи, чего про него рассказывать, ты ж у меня был! Его, правда, не видел — Миха за диван сыбался, не знаю, что уж ему так не понравилось, еле вытащил. Так-то он чужих не боится.
— Джимми говорит, ты после концертов пулей домой несешься счастливый.
— У меня семья вообще-то.
Ягода попридавливал его еще немного, потом отвел взгляд, устало ткнулся лицом в ладони. И сказал оттуда глухо:
— У меня все время ощущение, что это не Миша был в гробу. И вообще... как будто я что-то...
— Леш.
— Нет, погоди. Дай сформулирую. Как будто я шел в одну сторону — а вышел в другую, и не могу понять, как. Блядь, это... — Он поднял голову и заговорил очень быстро: — Я был маленький. Мы с Мишкой играли, а дальше как темнота, обморок или что, только раз — и меня нет, нигде, а потом я опять есть, у меня течет кровь — и рядом сидит в снегу Мишка и молчит, лицо у него восковое, не двигается. Я испугался совсем, заревел, и тут он вскочил, положил меня в санки, бежит и вопит: «Скорее, помогите, у меня братик умирает!» — а я реву, реву!
Глаза у него были блестящие, веки красные — но он не плакал, он будто горел изнутри, стремительно и прозрачно, как горит спирт. Андрей, у которого на загривке волоски встали дыбом, придвинулся ближе, обнял сильно. Лешка даже не дернулся, все его тело было как деревянное, глаза смотрели сквозь стены, во вчера, где один мальчишка тащил другого по Ржевке, захлебываясь криком. Не зная, что делать, Андрей встряхнул Ягоду за широченные плечи. Тот повернул к нему свое застывшее лицо.
— У него в гробу было такое же восковое лицо. Будто кукла.
— Леш.
— Я знаю, что не кукла, блядь, знаю! Замершее будто, как если бы время остановилось для него, а для нас нет, и он просто ждет, когда синхронизируется. Когда повезли в крематорий, я вспомнил это про детство и подумал – может, поможет. Закричал, я не хотел, чтобы его сожгли — потому что он же просто ждал! Понимаешь?
«Понимаешь, да?»
Андрей проглотил распирающий горло ком, прижал Лешу к себе и стал укачивать, гладя по спине. Поверх его темной головы торчало зеркало, в котором отражался темный кусок окна, в котором отражалось зеркало. И кусок крашеной в бежевый стены.
— Я сделал как он просил. Сам пепел выпустил, почти весь, — сказал Леша ему в плечо. – Мама разрешила. Там что-то немного совсем оставалось на дне. Он умер, Князь.
Теперь пришла очередь Андрея пожимать плечами. Но он не стал этого делать.
Засыпая в поезде, он все прокручивал рассказ Ягоды в голове, а потом задремал, и ему приснился тот день в части, когда им сказали, что повезут в Чечню. Андрей точно помнил, что ничего подобного не было, но Андрей из сна знал, что было — и они поспорили внутри его головы, а потом пошли куда-то с бутылкой пива, которую держали каким-то образом одну в разных руках, а потом раздался адский грохот, тело обожгло страшной болью…
Андрей подскочил, ударившись головой о верхнее место, и чуть не рухнул на пол. Джимми тихо сопел на соседней полке. Поезд шел через ночь и дождь, громко стучал, как сердце.
На кладбище Андрей все-таки не пошел, оставшись дома с дочкой. Пошла Агата, и потом рассказывала, что были все, и этим всем отсутствие Андрея очень бросилось в глаза, «Яша передавал тебе привет». Андрей хмыкнул неопределенно и распечатал пачку корма для Михи — а когда тот не прибежал к миске, как обычно, пошел его искать. Нашел с Алисой — та тщательно повязывала коту бантик на хвост. Андрей нахмурился: Миха дочку не обижал, ни разу не поцарапал даже, терпел многое, даже таскотню за ногу, но вот такого не позволял никогда, Алиска много раз пыталась.
— Ты заболел, что ли? — спросил Андрей, садясь на пол рядом с диваном.
Миха подобрал под себя передние лапы и опять затих.
— Жрать пойдешь?
Ноль результата.
— Пива дам, — пообещал Андрей.
Кот повел ухом, тяжело и неловко не спрыгнул даже — свалился с дивана, и побрел к двери. На полдороге Андрей поймал его, поднял повыше, как Симбу в «Короле Льве» и сказал внушительно:
— Глоток, не больше, понял? А то как я потом ветеринару объясню? — Миха мявкнул сипло. – Ну, а что? Ты вон квелый, мало ли — помрешь еще, мне потом этот день что — из календаря выдрать? Так жалко, целых двадцать четыре часа жизни вообще-то!
Миха зевнул беззубым ртом и заизвивался. Все поняв правильно, Андрей усадил его на плечи и пошел в кухню — поиться, кормиться и слушать рассказ Агаты. Миха все это время пролежал на его коленях ковриком, потом подскочил внезапно и ринулся неизвестно куда. Через пару секунд раздался звук глухого удара и звон.
— Опять что-то уронил, анархист хренов, — сказала Агата мрачно.
Андрей засмеялся и прижал ее к себе.
Заболел он во время тура — и сперва даже не понял. По утрам лихорадило, но это можно было списать на недосып и усталость, тем более что градусник ничего не показывал, а к вечеру от проблемы не оставалось и следа. Ломило кости — так Андрею было хоть и не шестьдесят, но уже и не двадцать. Иногда вдруг и резко становилось больно дышать, но быстро проходило — и походило на обычную невралгию, врач в Екатеринбурге так и сказал, хотя советовал все-таки пройти обследование. Вместо обследования, разумеется, наступила Тюмень, где Андрей чуть было не упал со сцены от накатившей вдруг слабости — которая прошла через несколько секунд. Агате, позвонившей на следующий день, весело объяснил, что правы журналисты: да, набухался, да, больше так не будет, да, езжайте уже в свою драную Америку, как договаривались, да, привет Балу, да, приеду сразу после Владивостока. Да, точно в порядке. Да, Михе тоже привет. Он говорил — и верил в то, что говорил, потому и Агата поверила, безотказный прием. Выключив трубку, Андрей прошел в ванную и забрался под горячий душ. Его опять знобило.
— Отдыхать вам надо больше, витамины попить. Домой приедете, сходите на обследование, — сказал врач во Владивостоке и попросил автограф для сына.
Андрей дал и автограф, и обещание обязательно выполнить все рекомендации, и честное слово, что вообще-то здоров, как бык — и поверил в то, что говорил, так что концерт прошел на максималках и без спецэффектов. А в самолете его разморило так, что Димка, блестя лысиной и горячась, грозился вызвать скорую прямо в Пулково. Андрей его слушал вполуха, но на посадке понял, что уровень решимости у Наскидашвили сейчас примерно равен его игре на басу. Пришлось потребовать горячего кофе у стюардессы и изобразить, как говорила иногда в сердцах Агата, альфа-самца с порезанным пальцем, который осознал, что кишки не лезут. Дима отстал, но смотрел все равно подозрительно, и даже садясь в такси, Андрей чувствовал спиной его сканирующий взгляд.
В квартиру Андрей вполз уже из последних сил, кое-как добрел до кровати и рухнул как был — в джинсах, куртке и ботинках. Слабость накрывала волнами, даже повернуться не было сил. Губы горели. Андрей закрыл глаза, проваливаясь в зыбкое нечто между сном и беспамятством. Рядом что-то шевелилось, копошилось, тыкалось в щеку. Потом заорало противным скрипучим голосом.
— Уйди, — попробовал отмахнуться Андрей, но тут же вскрикнул, и вскинулся даже, потому что в руку ему впились клыки.
Боль пробила аж до плеча, вынуждая вернуться в реальность. Андрей с трудом сел, расшнуровал ботинки и огляделся, пытаясь обнаружить Миху. Тот выглянул из-за двери, опять заорал протяжно. Брошенный немощной рукой, ботинок не долетел даже до порога.
— Скотина, — просипел Андрей с трудом, стягивая куртку.
Она упала на пол. Держась за стену, Андрей поднялся и побрел искать коробку с лекарствами. Следом шел Миха и орал, как резаный. Низкий вой бился в виски, и Андрей подивился, с какого перепуга у гребаного кота прорезались такие вокальные данные, да еще так невовремя. Он даже у ветеринара во время прививок так не надрывался! Андрей хотел было сказать это Михе, но при попытке повернуть голову едва не потерял равновесие. Кот неожиданно коротко мявкнул и заткнулся.
— Спасибо, — проворчал Андрей, открывая ящик шкафа и выуживая оттуда целую горсть блистеров.
Буквы плыли перед глазами; кое-как опознав ибупрофен, Андрей выломил две таблетки и сунул в рот. От горечи свело скулы. Миха рядом опять заорал, стал тыкаться носом в ноги — а потом вдруг убежал. Андрей пожмурился, пытаясь совладать с очередным приступом слабости, добрел до кухни, выхлебал там всю воду из кувшина и с горем пополам, на ходу раздеваясь, вернулся обратно к постели. Миха лежал на полу на куртке, которую сосредоточенно когтил и грыз. Андрею было уже все равно — он подлез под одеяло вместе с покрывалом и вырубился.
Сон не принес облегчения. Голова горела огнем, в горле будто стая когтистых кошек ночевала — совместно с Михой в качестве короля оргии. Кое-как вскипятив чайник, Андрей выпил еще две таблетки, нахлебался кипятку и, насквозь мокрый, заполз обратно в логово. Миха устроился рядом, тарахтя, и это было хорошо, потому что грело ознобное тело. Только счастье, как обычно, длилось недолго: не успел Андрей задремать, как кот взревел сиреной и вылетел из-под одеяла опять грызть несчастную куртку. «Дорвался», — подумал Андрей сердито и дальше уже думать не мог. Мысли путались в голове, орали и прыгали друг на дружку, визжали — он чувствовал себя так, как если бы носил на шее "Юбилейный", и потом оказалось, что это так и есть, что он идет по улице, пытаясь не упасть от тяжести, заваливается то влево, то вправо. Потом улица кончилась, уйдя прямо к черной реке, в которой отражалось такое же черное небо и ребристая голова Андрея. Тело болело от натуги — он сдался, склонился ниже, давая себе разглядеть картинку в рыхлой воде, такой холодной и манящей.
Тут на грудь обрушилась с маху какая-то тяжесть, болью пропороло пузырь бреда. Андрей с трудом разлепил глаза. Миха сидел у него на груди и усиленно мурчал, втыкая когти глубже в тело.
— От... отстань.
Миха наклонился и лизнул его в нос шершавым языком.
— Сыбись.
Кот с силой толкнул его головой в подбородок и опять лизнул, на этот раз возле глаз, прямо по болезненной от температуры тонкой коже. Андрей взвыл и спихнул кота с себя, попытался встать — но упал обратно на подушку, насквозь уже мокрую от пота. Миха заорал.
— Да перестань ты. Нормально. Это просто...
Что «просто», Андрей не договорил, потому что опять провалился в горячий кисель несознанки. Последнее, что почувствовал — как Миха впивается клыками ему в запястье. «Не кушай ручку», — улыбнулся Андрей и отнял у него свою конечность, которую почему-то нес во второй руке, а Миха улыбнулся и протянул ему букет из зеленых мохнатых стебельков. С каждого смотрел черный человеческий глаз. Потом они все начали моргать в каком-то явном, но непонятном ритме; Андрей попытался его поймать и подпеть, но не получалось, только голова кружилась сильнее и хотелось пить. Он посмотрел на Миху, но того уже не было, только стебли висели в воздухе, пропитанном морской солью. Андрей смахнул их в сторону, побрел вперед — туда, где шумели волны и угадывался темный силуэт.
Откуда-то взялся свет — режущий, неприятный. В рот полилась вода. Андрей глотал ее, взявшуюся неизвестно откуда, и все шел вперед. Трава кончилась, ноги увязали в песке, рокот волн оглушал. Потом — ничего.
Сознание было как серый рассвет — едва живое, неяркое, но надоедливое. Тело — голое, одеревеневшее, мокрое. Одеяло — жаркое. Андрей кое-как поднял веки. Полежал, привыкая к потолку в полумраке, к стучащему в окно дождю. Потом повернул голову в одну сторону, в другую. На половине Агаты валялась вверх корешком какая-то книжка. На тумбе рядом с его кроватью — градусник, россыпь блистеров с таблетками, две кружки. Из одной вверх зубьями торчала вилка. Андрей снова закрыл глаза.
— Агата?
Никто не отозвался. Не было вообще никаких звуков — только дождь мерно постукивал о стекло, будто умолял впустить. Андрей был не против: воздух в комнате был густой, как в вагоне плацкарта. Он сел, прислушиваясь к себе — было явно лучше, было почти хорошо, только слабость юлила еще на самом донышке, как маленькая рыбка, отсвечивая блесткой чешуей. Андрей встал осторожно, подошел к раме, открыл настежь, вдыхая аромат леденеющего города. Хлопнула дверь.
— Агата?
Во двор въехала машина, расплескивая и мешая с дождем карамельную попсовую херню. Андрей вдохнул последний раз, прикрыл окно, задернул тяжелую штору, изгоняя из комнаты ноябрьские тяжелые сумерки. В коридоре что-то зашуршало и звякнуло. Хмурясь, Андрей вышел из комнаты и застыл, пытаясь осознать два огромных белых пакета на полу. Темную ссутулившуюся фигуру. Бледное, заросшее, до каждой черточки знакомое лицо под капюшоном толстовки. Сердце бухало, как бешеное; Андрей сделал шаг вперед, протягивая руку. Миха вжался в угол, горбясь еще сильнее, потом глубоко вздохнул и шагнул навстречу.
Теплые пальцы коснулись предплечья.
Андрей потерял сознание.
Очнулся он, лежа на чужих костлявых коленях и почему-то укрытый сверху одеялом. Андрей заворочался, часто моргая, попробовал сесть — и его тут же обхватили руки, пахнущие сигаретами. Голову и все тело мгновенно залил белый шум.
— Тихо, Княже, все, все, — забормотал Миха, Миха-человек, Миха-живой, блядь, еще какой живой, — тихо, Княже, это я, ты не бойся, я, ты не ебнулся, хотя как посмотреть, я это, я...
Андрей повернул голову и с силой вцепился зубами себе в предплечье. Боль пришла, голос не ушел, голос — и запах, и ладони поперек груди, и черные, сумасшедшие глаза под полуседыми бровями, которые одни и видно было толком на худом лице.
— Мишка, — одними губами выговорил Андрей.
Фрагменты того, что он видел перед собой, сошлись наконец в голове. Мозг завопил истошно — а Андрей не смог, Андрей хватал ртом воздух, руками и губами — Миху, вернувшегося неизвестно как с того света, живого Миху, который обнимал его в ответ на заполошные поцелуи по всему лицу, гладил по голове, охал от объятий негромко, а потом так знакомо и недовольно рыкнул, что Андрей тут же ослабил хватку.
— Прости, я просто не... ты... ты живой же, — объяснил ему Андрей, потрогав кончиками пальцев по щеке.
И тогда Миха заплакал, как ребенок. И Андрей заплакал с ним вместе.
— Я пытался Агатке позвонить, — гудел Миха, убирая в холодильник готовую курицу в пакете, банку маринованных огурцов и две упаковки кошачьего корма. — Но у тебя ж телефон этот, е-мое, хрен проссышь, что делать, а номер я не помню. Вызвал скорую, они прям быстро приехали, хотели тебя забрать, но их еще куда-то вызвали, они укол только успели. Я им говорю — вы охуели совсем, тут человек умирает, это как вообще такое! А им похер, собрались уехали, понимаешь, да? Вроде как тридцать девять с лихуем само пройдет типа! Я говорю — никуда не выпущу, пока не заберете, а они мне — мы щас ментов вызовем, да и пусть бы вызывали, Андро! Это что такое, я просто вообще не понимаю — ты вот-вот откинешься, а они мне...
— А потом что? — спросил Андрей, кутаясь в мастерку и смаргивая слезы, чтобы лучше видеть, как Миха размахивает руками на фоне открытого настежь холодильника.
— Ну, менты же ничем не помогут, да? Говорю хер с вами, давайте лекарства, скажите, что делать. Мне рецепты выписали, я до аптеки собрался вроде — но чувствую, что пиздец, не дойду. Потом все равно дошел. Врач там, пожилой такой, на моего батю похож, потом все-таки дал бумажку с телефоном, понимаешь, да? Звоните, мол, если что— а я с чего позвоню, твой телефон вообще не открывается, ты бы его проверил, Княже, а то я сделал с ним чё-то не то, а там Агатка звонила вроде.
— А потом?
— Да чего потом. — Миха неловко пожал широкими плечами и закрыл, наконец, холодильник. — Колоть я умею, тем более чего там, в жопу же, не по вене. Тебе вроде полегчало, но я все равно все время просидел с тобой рядом на измене — я же не понимаю, лучше стало, хуже, а ты глаза даже не открывал. То ли спишь, то ли бредишь, блин, Андро, ты давай вот это не будешь больше, ладно? Я чуть с психа по стенам не бегал. Врач потом этот хоть зашел, посмотрел — говорит: «Не переживайте так, он спит просто». Я говорю — так бывает, что ли, а он...
Тут Миха замолчал, потоптался на месте и спросил:
— Ты есть-то будешь?
— Буду, — ответил Андрей, улыбаясь и утирая глаза кулаком. — Сейчас чайник поставлю.
— Да сиди, я сам! Поставит он — тебе вообще по уму лежать надо.
— Так и тебе надо, Мих. А ты... не лежишь. Как это? А?
Миха сморщился весь, поскреб пятерней торчащую во все стороны бороду, подергал. Почесал. Переступил опять ногами неловко, будто сбежать хотел от неизбежного. Андрей встал, начисто игнорируя опять текущие по щекам слезы, подошел к нему. Что-то было не так — и только когда Миха ткнулся головой ему в плечо, Андрей понял, что они теперь одного роста.
— Ты мой маленький, — хихикнул он истерически, прижимая Миху к себе покрепче, чтобы точно знать две вещи: нет, не ебнулся, нет, никуда не денется. Миха замычал возмущенно. — Да не дергайся, главное что, главное — чтобы в других местах не убавилось. Могло быть хуже!
— Да куда уже хуже! — рыкнул Миха, резко отстраняясь. Шагнул к окну, согнулся над ним, вцепившись в подоконник. Плечи его вздрагивали крупно; Андрей хотел было подойти снова, но усилием воли остановил этот порыв. Разговор был и правда не из легких, да и сама ситуация безумная — и если Мишке надо было собраться, значит, он не будет мешать.
«Ты все время не лез, не хотел мешать, а что вышло?» — шепнул изнутри тихий голос.
— Андро.
— А?
— Обними меня.
Андрей обнял — и сам удивился не столько, что Миха попросил, сколько тому, как привычно это вышло. Как будто не было ни безобразного скандала между ними, ни расставания, ни злости, ни смерти.
— Я расскажу. Только ты не выпускай меня, ладно?
— Ладно. Можем не тут даже. Хочешь, ляжем?
— Хочу, — проговорил Миха тяжело. — А то я ебнусь. И ты тоже.
— Да я-то что, я уже ебнутый, — засмеялся Андрей.
— Это точно. Ты ебнутый. Кто еще во все это… Княже, блядь.
— Ребра мне сломаешь.
— Ты ж мне чуть не сломал! Сжал, е-мое, как бочку!
— Ага, бочка — одни кости. Пойдем, Миш. — Андрей мягко переволок его прямо в объятиях лицом к двери. — Пойдем. Расскажешь.
Мимо двери в спальню они прошли, даже не затормозив. Андрей просто физически не мог зайти в комнату, в которой двое суток провалялся в бреду и совершенно в другой жизни, а что там было у Михи в голове, бог знает — только, добравшись до дивана, он свалился на него, увлекая за собой Андрея, придвинулся ближе, ткнулся опять в плечо, вздрагивая. Андрея обнял, снова заполняясь белым шумом от тепла, знакомого запаха и дыхания, погладил по голове. Так сидели долго, потом Миха выдохнул резко и спросил:
— Тебе Лешка не рассказывал, как мы с ним однажды погуляли неудачно?
— Рассказывал.
— Ну так вот, это все херня. Не поранился он. Нас машина сбила, обоих насмерть.
— Чего? — опешил Андрей. Такого даже он не ожидал.
Миша поднял голову, сверля его бешеным черным взглядом.
— Нас сбила машина. Я с ним в санках на красный свет перебегал. Лешка сразу умер, я еще успел увидеть, как он, ну понимаешь. А потом как будто все замерло — и я вижу себя, его, водитель орет как резаный, толпа. И у меня под ногами вода течет. Ручей типа, хоть кораблики пускай, понимаешь, да? Ты ж пускал кораблики? — Андрей кивнул медленно. — И я так... смотрю... и понимаю, что меня относит этой водой, все дальше и дальше от всего. От Лешки дальше, от всех. Я испугался, хочу выпрыгнуть — а не могу. Тогда я обернулся и сразу все получилось, прямо как вытолкнула вода. Бегу по берегу, бегу, бегу к Лешке, хочу к нему, а вокруг него тоже вода, понимаешь, да? И она меня в обороте не принимает, сука. Тогда я снова человеком, плюхнулся, стал Лешку трясти, и потом... — Он потер ладонью лоб. — Потом все пропало — улица, мы. Только вода осталась. Я в темноте, слушаю, как она журчит. Обернулся — а там, где я стоял, я все еще стою, понимаешь, да? И лицо у того меня как у куклы, а под ногами тоже вода, только она в другую сторону течет теперь, вправо куда-то. Рукав, как на карте, карты помнишь, рисовали контурные, эти вот, что там, Обь, что ли, понимаешь, да?
Андрей не понимал. Он видел то, что рассказывал ему Миха — и на загривке у него дыбом поднимались волоски.
— Получается, ты в этой реке стоял и что – изменил течение? Прошлое?
— Хер знает, наверно. Тихо пиздец, жутко, а потом хлоп — улица, Лешка в крови пораненный, ревет — аж уши закладывает. Я его усадил в санки, бегу, ору как ебнутый, что он умирает — и так мне страшно, ты бы знал, Княже, как страшно было!
— Я знаю. — Андрей опять притянул его к себе.
— Ага, как же, — невесело сказал Миха. — Колдун херов. У меня от твоей магии всю жизнь мозги сворачивались — ты ж ничего не знал, нес пургу какую-то вечно!
— Ты поэтому мне не рассказал?
— Потом да. Не хотел тебе удовольствие портить, — признался Миха неохотно. — А сперва — потому что было страшно. Я сам себе-то боялся признаться, мне кошмары, блядь, по ночам снились. Я тогда старался куда-нибудь заныкаться и оборачивался. Так вроде все соображаешь, но легче, как будто вся эта пижня человеческая не помещается в неприспособленный мозг.
— Про кота я, кстати, тоже первый раз слышу.
Из горла Михи вырвался то ли всхлип, то ли смех.
— Я вот и говорю, что ты ебнутый, Андро. Ты же не знал, что это я!
— Не знал.
— А почему тогда сразу поверил?
— Хуево было, — честно сказал Андрей. — Ну и Миш, ты это всегда ты. Какой угодно.
— Даже гоблином? — хохотнул опять Миха.
Андрей улыбнулся, вспомнив их пьяный экзорцизм в поезде.
— Им особенно.
Миха глубоко и шумно вздохнул — как будто запах Андрея с него собирал. У Андрея мелькнула в голове картинка, достойная прихода: Миха в старых добрых иглах, с туловищем пчелы и хоботком, который елозит по андреевой шее. Пиздец. Он засмеялся опять и спросил:
— Так что с котом-то?
— Ну вот это самое, е-мое! Оборачиваюсь. Первый раз года в три, что ли.
— И как ты это скрывал?
— Да хрен его знает, Андрюха. Может, я даже первое время-то и не скрывал, просто никто представить такое не мог. Ну серьезно — мне бы рассказал кто, я бы в дурку отправил прямым ходом. Короче, не скрывался я особо. Ну, прятался от родителей, понятно, следил, чтобы никто не видел... хотя вот Лешка, может, знал. Даже не то чтобы знал, а помнил что-то такое — я думал, он маленький, не понимает ничего, и иногда при нем так делал. Чтобы реветь перестал, или поиграть. Но он меня все время за хвост тягал, сука — Алиска в этом смысле молодец, понимающая у тебя.
— Девчонки такие, — кивнул Андрей.
— Ну. А когда Лешка постарше стал, я уже был осторожнее. Мне тогда чаще стало надо еще. Знаешь, когда котом — мир такой простой, все просто, мысли не мучают, не страшно, ничего не боишься. Понимаешь, да?
— Понимаю, конечно. А кто был второй?
— С чего ты взял, что кто-то был? — напрягся Миха.
— Так это очевидно, Мих. Восемь клинических.
— Это тебе очевидно! — Миха оттолкнул его и, вскочив, навис своей костлявой бородатой тушей.
— Ничего я больше не выбирал, ни разу, просто ставился и отъезжал, все. Потом меня возвращали, я дрался, завязывал и опять ставился, вся история! К десятому году уже оборачиваться не мог, думал, все, пиздец, иногда смотрю изнутри как из окна, блядь, и выть хочу!
— Миш, кто? Папа твой? Балу?
Миха молчал, тяжело дыша. Потом сел снова на диван и спрятал лицо в ладонях.
— Ты. Тебя убили в Чечне в девяносто четвертом. Помнишь, под Грозный когда срочников привезли и там бросили, да? Вот ты там был. Похоронка, я нихуя не соображал, что делаю, почему, нахуя вообще все это. И обернуться не могу, чтоб полегче. Ширнулся просто чтобы не думать — и неудачно. Стою, вода эта течет, я обдолбанный, нихера не соображаю… Как я бежал, Андро, ты бы знал как я, нахуй, бежал, я чуть легкие не выплюнул, пока добежал до военкомата этого ебучего. Ты стоишь, смеешься с кем-то, я перекинулся, ебнулся рядом в воду... дальше не помню. А потом Шурка в больничку пришел и говорит — Князя под Вологду отправили.
— А дальше?
Миша помолчал опять.
— Анфиса. Передоз у нее был. А я, конечно, лечил ей это все насчет «вместе уйти», и она тоже верила, хотела да, но блядь – корчится, глаза выпученные, и это ж я виноват, понимаешь, да? А вот потом, Андрюха, никого. Еще пять раз — это просто я так хотел. Ты хоть понимаешь — что ни делай, все равно не умрешь? Я и в последний раз же думал: да похуй — ну еще раз, ну ладно, со счету сбился, е-мое. И потом стою в этом ручье и понимаю что — все. Все, понимаешь, да?
— Испугался?
— Не. Просто решил прогуляться напоследок, вспомнить, как оно — котом. Думал, не получится, я ж уже три года обернуться не мог. А оно получилось, и меня так разобрало вдруг! Все простое такое, тепло, вода эта журчит блядская, трава какая-то, галька, лес... я как полоумный там носился. А потом хлоп — и с какого-то забора прямо в этот ручей. И меня не выбросило, понимаешь, Андрюх? В смысле, вода не оттолкнула, как раньше, а понесла куда-то, и все опять черное, я испугался, ору, за все когтями цепляюсь, потом хоба — кусты какие-то. Я пока очухался... потом уже понял, что кладбище. Хотел уйти, потом думаю — нахрена? Тут сторож подкармливает вроде, тихо... ну и что-то правильно в этом было. Что я типа сюда хотел — сюда и попал.
— Правильное? — повторил Андрей, чувствуя, что закипает. — Ты родителей видел? Олю? Дочку, блядь, видел свою?
— Да я не в этом смысле, что ты начинаешь-то!
— А в каком?! Ты же мог в любой момент обратно...
— Да не мог я!!! Ты меня за кого считаешь-то!
— А вот это сейчас тогда что?!
— А я ебу?!
Андрей посмотрел в его злобные глаза и почти увидел там свое отражение — такое же злобно оскаленное. Выдохнул резко, встал, дошел до кухни, ебанул там кулаком по стене, вернулся и сказал:
— Извини.
Миха посмотрел на него ровно так же, как смотрел кот — настороженно и недовольно. Потом пробурчал:
— Проехали. Княже, я правда не мог. Я даже соображать на том кладбище начал уже почти как кот совсем. А потом тебя увидел. Не выдержал просто, понимаешь, да? Ну и тут... я думал, ты откинешься, е-мое. От тебя как из печки шарашило и херней пахло нехорошей, не знаю, как тебе еще-то объяснить! Думал тебе телефон достать из куртки, дебилу, чтобы ты хоть скорую вызвал — а она, сука, прочная, а зубы у меня через раз. Тебе все хуже — а я ничего сделать не могу, вообще ничего, ты, блядь понимаешь, что это такое?!
— Понимаю, — тихо ответил Андрей, и Миха осекся.
— Понимаешь, — сказал он уже совсем другим тоном, печально как-то. — Я обо все стены бился, весь искорчился, и нихера, а потом все-таки… Короче, я не знаю, как это случилось, Княже. Просто не знаю. Так не должно было быть явно. Я ж девятый раз умер, если тот случай с Лешкой считать. Какая мне жизнь? Может, меня сюда выкинуло, только чтобы тебе врача вызвать, и хватит. Может, я к утру обратно скопычусь.
— Вот даже не говори такое!
— Да что ты, е-мое, — Миха обхватил его руками, потянул к себе, вынуждая сесть на пол, обхватил за плечи. — Я и сам теперь не хочу, но может же все быть, кто ее знает, эту магию ебаную.
Андрея опять продрало ознобом по загривку. Подобрав под себя ноги, он устроился так, как часто сидел рядом с Алисой, Агатой и Михой, когда Миха еще был котом — и ткнулся Михе-человеку головой во впалый живот. Миха вздохнул прерывисто, зарылся пальцами ему в волосы.
— У тебя половина башки седая, Андро.
— На себя посмотри.
— Да я-то понятно. Блин. Прости меня.
— Похуй, Мих. Главное, ты живой.
— Все равно прости.
— Ну, прощаю.
— Да не так, е-мое.
— Ладно. Отпускаю тебе все грехи, внешние и внутренние, десять раз "Куклу колдуна" и больше не греши.
— Да иди ты. — Миха помолчал, гладя его по голове медленными, задумчивыми каким-то движениями. — Что теперь делать-то?
Его пальцы были теплыми, осторожными, неловкими. Андрей прикрыл глаза, заставляя себя собраться.
— Жить. Документы собирать придется, восстанавливать все это. Маме твоей надо будет как-то аккуратно, а то даже меня без подготовки чуть кондрашка не хватила. С остальными... ну разберемся, наверно, как-то.
— Ты поможешь?
— Естественно, что ты херню спрашиваешь. Все помогут. У тебя брат, жена, команда...
— Что-то не уверен.
Андрей со вздохом поднял голову.
— Миха, ты, мягко говоря, не новогодняя елка. Ты прощения просил — я простил, я тебя еще до твоей гребаной смерти простил. Но остальные тоже не просто так с тобой заебались, и как их сейчас кроет, я представляю. Ты думаешь, Пор не обрадуется, что ты из могилы восстал? Или Ренек, мать его? Как у вас там по группе будет решаться, не знаю — но разберетесь как-то, это точно. Главное, что ты живой. Остальное поправимо.
— Да я понимаю, — проворчал Миха.
По щекам у него опять легли мокрые дорожки. Андрей, понимая, что позже Миха не простит ему свидетельства этой слабости, снова боднул его головой в живот.
— Давай лучше жрать и спать ложиться, что ли. А мне надо с Агатой поговорить — она там, если звонила, а я не брал, с ума уже потихоньку сходит, наверно.
— Ага. Она где сейчас?
— У Балу. Кстати! — Андрей вскочил, осененный гениальной идеей, — вот давай им первым и скажем, что ты живой.
— Ты что?!
— Ну, мы ж не сразу, я подготовлю как смогу. И потом — это ж Агата!
— Агатка да... — неопределенно протянул Миха и манул рукой. — Ладно, давай. Только поедим сначала, ладно?
— Ладно. Ты курицу-то где брал?
— В магазе за углом.
— Тогда съедобная должна быть.
— Ну, и на здоровье. Я-то пока не могу такое, корма взял этого... что ты ржешь, бля!
— А ты как думаешь? Себя на мое место поставь!
Миха, судя по лицу, очень постарался — и улыбнулся сам, беззубо и беззащитно, и в этот момент лицо его стало почти таким же, каким было двадцать лет назад, в те дни, когда они были лучшими друзьями и мечтали собирать стадионы. «Пожалуйста, — подумал Андрей, — пожалуйста, не забирайте больше, ладно?»
— Мих, и еще.
— А?
— Завяжи. Я тебя матом прошу последний раз. Ладно я, ладно Ягода с Ольгой, но мама твоя больше такого не выдержит, ты же понимаешь? Раз дали бонус, не проеби.
В черных глазах Михи была одна только тоска, когда он ответил:
— Я не могу тебе обещать. Я сто раз обещал — и понимаю, что не могу. Но я постараюсь, Андрюха. Сильно, понимаешь, да?
Андрей кивнул, стараясь не радоваться слишком уж тому, что Миха первый раз сказал ему правду. Что он признал эту правду — у него на глазах.
— Договорились. Тогда пошли жрать и думать, что мы скажем нормальным людям.
Миха протянул ему руку.
fin