Work Text:
Он возвращается в Варасту.
Ну как возвращается — временами казалось, что он ее и не покидал, и бесконечная степь, темные воды Рассанны, запах полыни намертво въелись в сердце. Не избавиться и не забыть.
Он занимает чужой дом.
Впрочем, теперь для него все дома — чужие. Кэналлоа отдана под власть Салина, и соберано теперь называют Луиса Альберто. Талигом правит Карл I Оллар, которому прочат в жены старшую дочь герцога Савиньяка. Говорят, все уже решено, и значит, «кровь и помыслы» Арлетты достигнут трона.
Он помнит единственный (и последний) разговор с графиней Савиньяк, когда ее радужные мечты были разрушены его обещанием, что Кэналлоа не присягнет Лионелю. Арлетта не пожелала объяснений, указала на дверь, но он не жалел о сказанном ни тогда, ни теперь. Что обо всем этом думал сам Лионель, так и осталось неузнанным.
Особняк на улице Мимоз выстыл, в нем он не жил последние десять лет. А королевский дворец слишком часто напоминал о Багерлее — условия получше, но между тюремной камерой и золотой клеткой особых различий нет.
Он покидает Олларию, едва король ставит подпись на прошении об отставке. Дороги в Варасту он не помнит.
Дом (когда-то белый, с перекошенными ставнями и земляной крышей) стоит на отшибе. В разоренном селении, самом дальнем от сторожевых башен, никто не живет. Только он. И Хуан.
Не рэй Суавес, которому можно доверить и душу, и тело, а его тезка — никудышный то ли внучатый племянник, то ли приблудыш, из жалости взятый в семью. Лентяй и мечтатель четырнадцати лет от роду.
Поначалу он думает, что этот «хуан» — месть обиженного Суавеса, который не простил ни отречения от Кэналлоа, ни брошенных в Олларии и Алвасете домов. Но по прошествии нескольких недель понимает, что старый пройдоха вновь его перехитрил. С тем, кто мог бы заботиться неустанно, приглядывать, предугадывать любое желание, он бы сдох от тоски через год или два. Никудышный внучатый приблудыш умудряется покалечиться спустя три дня после приезда, и герцогу Варастийскому приходится варить кашу, чистить денники, ловить рыбу, ездить к колодцу в соседнем селении за водой и выносить горшки. Некогда скучать и тосковать.
О виноградниках он впервые задумывается, когда Хуан начинает бродить по дому, еще и ворчит, что кругом грязно, не прибрано, а получив подзатыльник и метлу, не умолкает и метлу использует вместо трости.
От подзабытой суеты и неспешного, но мельтешения, он уходит на крышу и там среди высохшей травы, колких стеблей, птичьих перьев и опустевшего гнезда вдруг представляет себе длинные ряды шпалер, увитых виноградной лозой, чувствует терпкую сладость на языке, запах перезрелых ягод.
Утром он отыскивает в сарае лопату и долго ходит неподалеку от дома, выбирает, где установить первый колышек. Щенок волкодава (еще один прожорливый лентяй), на прощание подаренный Марселем, топает следом, тычется под колени и с осознанием долга задирает лапу, метит вбитый в землю столбик.
К полудню начинают болеть спина и плечи. С трудом разогнувшись, он смотрит на спящего на брошенном наземь колете щенка...
Да, юноша, это вам не фехтование.
... щурится на блеклое осеннее солнце и уходит в дом.
Дни коротки, измученное непривычной работой тело смиряется с усталостью и болью, но уже которую ночь ему не снится ни дурное, ни доброе, и потому он не бросает начатую авантюру.
Воспользовавшись недоглядом, Хуан в соседнем селении обменивает полумориску на варастийского пони, мешочек сахара, мясной пирог и кувшин молока, но злиться на него невозможно — нет сил.
Они делят пирог и молоко, отпивая из кувшина по очереди, пони косит на них хитрым взглядом из-под длинной челки, щенок, которого никак не прозвали, катается по земле, предвещает дождь, а потом носится по вскопанной земле. Длинные ряды шпалер, рожденные воображением, обернулись тремя короткими грядками, но ему все равно.
Ему хорошо и так.
Письмо от Райнштайнера привозят в конце Осенних Волн. Курьер — немолодой, крепко сбитый бергер — с некоторой оторопью глазеет на бывшего регента Талига (черные с проседью волосы спрятаны под выцветшей косынкой, вышитый серебром колет испачкан в земле и собачьей шерсти, вместо шпаги в руке топор), но соглашается дать коню отдых и отобедать. Хуан ведет посланника в дом, щенок, приманенный незнакомыми запахами, спешит за ними и успевает протиснуться в щель между дверью и косяком.
Он же поднимается на крышу — прибежище мыслей и грез, вскрывает шкатулку, срывает печать и разворачивает листы. Прошлое письмо он читал еще в Олларии — Ойген пишет нечасто, как уговаривались, но излишне обстоятельно и подробно. Словно не ребенка растит, а выводит новую породу.
Впрочем, этот Алва действительно будет иным.
Карлос Сэц-Алва.
Нет.
Карл приемный сын барона Райнштайнера.
Между листов с ровными строчками вложен портрет. Набросок, сделанный углем чуть небрежно и без особого мастерства, но полный светлой грусти и нежности. Волосы изображенного юноши коротко острижены, видимо, портрет нарисован перед отъездом в школу оруженосцев, глаза слегка прищурены, в уголках рта притаилась улыбка. Само счастье и предвкушение перемен.
Это четвертый портрет сына, от которого он отказался. Не признал, не принял в род, не взял под опеку. Отдал чужому. И не тому, кому доверял или доверился, а тому, в ком чуял незыблемую верность.
«Волны помнят», — ломко, на грани подступающей истерики шутил он тогда, — «Волны расскажут».
Его отговаривали Марсель Валме, Жермон Ариго, Эмиль Савиньяк. Круг допущенных к тайне был не особо велик. Молчал лишь Ойген, на которого пал выбор. То ли чувствовал, то ли руководствовался здравым смыслом — после Излома Алве нельзя было доверить заботу даже о самом себе, не то что ребенка. Молчал, и позволил ему не отступить. Даровал возможность не искалечить еще одну жизнь.
Виноград не взрастить на камнях. Вытравленную способность любить не вернуть.
Ойген оставил службу, уехал, а через полгода прислал первое письмо. И первый портрет, который в тот же день был скормлен каминному пламени.
Этот рисунок ждала та же участь — он не перечитывал письма, не хранил их, не перетаскивал из одного пристанища в другое. Не оставлял в своей жизни следов той, какой она могла бы быть.
«... удалось достичь договоренности с маркизом Дьегарроном. Он примет участие в судьбе Карла, возьмет его в оруженосцы».
Вот так. Ни вопроса, ни просьбы — все решено не мной и без меня. Но согласитесь, юноша, Хорхе Дьегаррон — неплохой выбор. Да, ему хватит наблюдательности заметить сходство, но достанет ума не только промолчать, но и пресечь разговоры.
Отцы — проклятие сыновей, неважно, живы они или померли.
Молчите? Снова не согласны? Ну, молчите.
Весной становится ясно, что кэналлийская лоза — дитя, изнеженное южным солнцем, — не пережила холодов. Лоза из Эпинэ радует молодыми листочками, но потом замирает, ни живая, ни мертвая. И только (в насмешку самому себе привезенная) надорская упрямо ползет вверх, цепляясь слабыми и тонкими ветвями.
Истинно окделловская спесь — взберусь повыше, но не видать вам ни ягод, ни вина. Все силы исчерпаю по пути, истрачу.
Как мне назвать ее, юноша? Слезы оруженосца?
Под колено попал острый камень, и, поднявшись, он смахивает землю со штанин, трет лоб измаранной ладонью.
— Думал, вы в Алвасете. Разводите морисков.
Конечно, юноша, морисков. Конечно, в Алвасете. Разве могли вы предположить иное? Нет, как ни затейливы ваши домыслы, они придерживаются до вас проложенной дороги.
Он успевает сделать десяток шагов.
Он так привык общаться бессловесно, придумывая и вопросы, и ответные реплики.
Он... не сразу понимает, что слышал голос.
— Здравствуйте, эр Рокэ.
Он не знает этого Ричарда Окделла.
Возмужавшего, высоченного, бородатого. Почти седого. Без шпаги. Без кольца и перчаток на обветренных руках. С котомкой странника.
— Как вы... ты...
Голос не поддается, срывается, хрипит — Хуан болтает за двоих, ему не нужны собеседники, да и говорить с ним особо не о чем. Ричард, который, пожалуй, уже не Окделл, а просто Ричард, подходит ближе и протягивает открытую флягу:
— Без яда.
Без яда, без вина — обычная вода.
— Как? Все эти годы?
Ричард пожимает плечами. Глаза его светлы и холодны. Взгляд насторожен.
— Бродили неузнанным шестнадцать лет?
Прежняя, давно забытая язвительность возвращается слишком легко, соскальзывает с языка. Будто вода омыла не только горло, но и память.
Ричард проводит ладонью по груди, словно ищет эсперу, отводит взгляд. Скулы его едва заметно розовеют. Гнев? Смущение? Немота — защита от колючих слов?
И смотрит вновь в глаза:
— Эр Рокэ.
— Ричард.
Он касается Ричарда, только чтоб убедиться, что перед ним не морок. Возвращает флягу, мажет пальцами по руке и цепляет запястье. Поворачивает, смотрит на старый шрам от крысиного укуса.
— Мои исчезли. Все.
Ричард снова пожимает плечами, выдыхает устало, и он тянет его за собой:
— Идем в дом.
После ужина Хуан начинает собираться — седлает пони, бормочет что-то про праздник, который никак нельзя пропустить. И так отчаянно краснеет ушами, что ясно всем — врет. И это странно. Не вранье, а то, что Хуан воспринимает себя лишним, ведь приезжал Марсель, дважды появлялся Эмиль. Марсель исхитрился привезти с собой девиц, с Эмилем они много пили, а потом фехтовали на шпагах без защитных колпачков. И тогда Хуан спокойно спал на лавке у порога, и, конечно, сегодня ему есть где ночевать — обзавелся друзьями-приятелями в соседних селениях, но внезапное почти бегство удивляет и рождает неуместное веселье.
— Вернусь к утру или к полудню, — обещает Хуан, и он не удерживается, взъерошивает темные волосы, гладит по загривку. Хуан жмурится, но тут же принимает суровый вид. Не до нежности, спешить надо:
— Добрых снов, соберано. Пса в сарае привяжу.
Стоит Хуану уехать, и в доме повисает молчание. Свечи гаснут одна за другой, но никто не ищет новых.
— У вас уютно, — нарушает тишину Ричард.
И он пытается увидеть дом его, Ричардовым, не зашоренным неизменностью обстановки взглядом.
Раз в неделю у ворот останавливается телега с впряженной рыжей кобылой, и две женщины, мать и дочь, принимаются наводить порядок. Поначалу дочь пробовала заигрывать, но быстро убедилась в тщетности усилий. Теперь они действуют молча. Закончив, прихватывают грязную одежду на стирку, делят плату, не покидая двора, и уезжают.
Дом невелик. Пара комнат, одна из которых соседствует с кухней, сени и чердак с очень низким потолком. Кровати и лавки накрыты покрывалами, собранными из разноцветных лоскутов, — гордость местных мастериц. Белеют в полумраке выскобленные доски обеденного стола, за которым он иногда читает и еще реже пишет письма. Сундук, доверху набитый вещами, задвинут в угол, еще один спрятан в сарае. Незатейливые подсвечники на столе, простая утварь на полках, бокалы из алатского стекла, шкатулка с благовониями. Книги.
— Знаете, как вас местные называют? Безумный герцог.
— Боятся?
— Жалеют.
Он усмехается. Стоило ли прожить столько лет, чтобы твои безумства низвергли до юродивости.
— Мне бы помыться, — Ричард чешет бок, поводит плечами, словно его захватило желанием скинуть одежды и погрузиться в воду, но приходится сдержать порыв. Смотрит чуть исподлобья, ждет ответа.
— Извольте, — он улыбается пришедшей в голову мысли. Особняк на улице Мимоз был велик для герцога Окделла. В доме Рокэ Ричарду тесно.
Воду греют во дворе, и Ричард относит доверху наполненные ведра в дом, где посреди кухни стоит лохань.
— Есть одно условие, — он заглядывает в бочку, пытаясь определить, хватит ли воды, чтоб помыться самому.
— Какое?
— Вы избавитесь от этого безобразия, — он касается пальцами своего подбородка, и Ричард почти отраженным жестом гладит бороду ладонью.
— Нет.
Несколько мгновений они смотрят друг на друга, и воздух звенит той чистой нотой предвестия вызова. Он первым отводит взгляд, а Ричард договаривает, и голос его звучит мягко:
— И одежда ваша, боюсь, мне мала будет.
И одежда, и лохань, и кровать.
С одеждой и кроватью проще всего — стащить перину с постели на пол, свернуть старое одеяло под ноги, а спать можно и голым.
В лохани Ричард смотрится как варвар в купели, вздыхает, поворачивается осторожно и неожиданно просит помощи — полить из ковша на голову и спину.
Закончив мыться, Ричард накидывает на плечи простыню, благодарит за предложенную кружку с подогретым вином и уходит в комнату. На половицах остаются мокрые следы, и он смотрит на них, пока не исчезает последний. Вода остыла, вычерпывать и выносить грязную из лохани желания нет. Он выходит во двор, раздевается догола под равнодушным небесным оком, скребет по дну бочки ведром и набирает почти целое. Вода кажется ледяной, но он упрямо опускает руки по локоть в ведро, зачерпывает полные ладони, подносит к лицу. Неспешно водит намыленной тряпицей по шее, груди, под мышками, словно тело не бьет мелкой дрожью, трет шею, моет за ушами, в паху и между ягодиц, а потом осторожно льет воду, подняв ведро над головой.
Вытирается, стоя на крыльце. Сердце всполошенной птицей мечется в горле, становится жарко, но почему-то немеют ступни и ладони. Чистую рубашку, надеваемую на ходу, тело не чувствует.
В доме темно. Последняя свеча давно догорела, огонь в очаге погас, а луна, измучившись глазеть на чужое омовение, стыдливо прикрылась облаками. Он крадется на ощупь (мимо своей кровати) и опускается на край постели, сооруженной для Ричарда. До боли в пальцах стискивает одеяло — он не видит... хуже того, он не слышит дыхания.
И минута кажется вечностью.
Ричард ворочается, садится, прижавшись спиной к плечу, зевает. Восхитительно теплый, расслабленный, сонный...
— Эррокэ.
...родной.
Он сдвигается так, чтобы опереться спиной о спину Ричарда, и закрывает глаза.
Как давно... Да было ли когда-либо. Телом к телу, душой к душе.
Больше, чем объятие, нежнее, чем поцелуй.
Ричард снова зевает, делится одеялом, и теперь они оба укрыты наполовину.
— Почему вы здесь?
— Ты пришел за мной?
Заговаривают одновременно, и он не слышит, но чувствует прерванный смешок.
— Почему вы здесь? — повторяет Ричард. — В Варасте?
— Почему нет?
— Ни селян, ни свиты, дома пустые, колодец почему-то завален камнями. Я помню это место, тут...
— Колодец завалили те, кто хоронил мертвых. Мне, как понимаешь, не у кого было спросить.
— Вы словно заперли себя в склепе. Это наказание? Искупление?
— Нет.
Ричард долго молчит, его явно не устраивает столь короткий ответ, но и не просит, не требует большего.
Тишина, нарушаемая едва различимым дыханием, навевает дрему, тепло чужого тела манит лечь, уснуть.
Ричард ложится первым, переворачивается на спину, бормочет:
— Надорское... назовите... белое... Попробовать хочу... Когда созреет вино...
Осенью. И если надорская лоза подарит хоть одну гроздь. Но забудьте про вино, юноша, там и на кружку не хватит.
— Осенью, Ричард, осенью. Надорское белое, не знаю, какого года.