Work Text:
Когда искра впервые овладевает сердцем, Яньцин смятен. Она пробивает уют знакомого ранее тепла, отдается электрическим током во всем теле, и Яньцин пока не видит, не находит, не понимает, что с ним делать. Если бы проблема была только в нем, хватило бы и руководств из интернета, инстинктов и желания сбросить лишнее напряжение, чтобы не мешало. Но его искра совсем иная. Она в мягком взгляде, в одобряющем похлопывании по плечу, в уверенной хватке меча и в полном, безграничном доверии. Яньцин с удовольствием тонет в тех крохах, которые ему доступны и снова и снова требует еще, больше, раз за разом проверяя дозволенные ему границы.
Золотые глаза смотрят на него с теплом, но ведь и тепло может быть разным.
Нежные и тесные объятия – да, можно, кажется, его генерал получат от них такое же ленивое удовольствие. Близко, еще ближе, с возможностью вдохнуть запах кожи, довольно зажмуриться, проведя носом под ухом, оставить незаметный поцелуй на скуле. Это дозволено. Но в постель, где ранее Яньцин мог спокойно спать, обнимая генерала, ему хода больше нет.
– Яньцин, ты ведь уже не ребенок, – мягкое, но непреклонное.
В этом и проблема!
Самый близкий для Цзин Юаня человек, его мастерски отточенный меч, его лучшая пешка на шахматном поле боя. И... это все. Мало, Яньцин изо дня в день становится более жадным, ему недостаточно улыбки, объятия и похвалы, искра внутри требует больше и разгорается все отчетливее.
Впервые Яньцин целует генерала в купальнях. На него воздействуют горячая вода и ароматные масла, опущенные веки, мощные плечи, на которые так хочется устроить ладони, приоткрытые губыд. Кажется, что можно все, что хочется, что нет преград, и если потянуться ближе, он сможет узнать, каково это…
Нет.
Лишь легкое касание, тепло в тепле, не дальше и не больше. Впервые он так отчетливо ощущает границу, хоть и подозревает взаимность. Впервые ему прямо указывают отступить.
– Ты не осознаешь, что делаешь, – в голосе нет холодности или отвращения, но есть непреклонность.
Яньцин осознает более чем. Но почему генерал не пожелает слушать его в этом, понимает.
Искра никуда не девается, но, помимо сладостного ожидания и предвкушения, вызывает теперь и куда более темное – обиду, недовольство, неудовлетворенность и, что скрывать, злость. Ни одно из этих чувств не направлено на генерала. Яньцин не умеет и не хочет испытывать к нему что-то дурное.
В золотом взгляде – снова волны знакомого тепла, им никуда не деться, и Яньцин, купаясь в них безраздельно, согласен ждать. Сколько нужно, пока будет можно, не зазорно и не неприлично? Год? Два? Пять?
Для воина, рискующего жизнью постоянно, это небывалая роскошь. Для мечника уровня Яньцина – так, мелочи.
Листья гинкго на дворе наливаются зеленью, желтеют и опадают под ноги не один раз. Тренировки сменяются боями, а затем скучными интригами светской жизни и наоборот. Яньцин стремится выше, слишком гордый, уверенный в себе, слишком хорошо знающий свои цели. Мечи все острее, выпады – опаснее, взволнованные слухи – громче, но ему и этого мало.
На Яньцина давно смотрят девушки, восхищенно перешептываясь и на что-то надеясь. А он все еще невинен и намеренно отсек эту область из собственной жизни. Он ждет, он купается в ином тепле, он давно отдал себя единственному человеку, и теперь считает себя его мечом, его пешкой, его самым лучшим последователем.
Вот только… сколько нужно еще времени?
Достижение за достижением, слава, потешенное тщеславие и любовно вынесенное перед собой имя учителя.
Робкие попытки, снова и снова, короткий шаг вперед, с такой же легкостью наталкивающийся на невидимую преграду, как и раньше. И снова мысль, которую нужно в себе давить, задвигать дальше – а сможет ли он вообще приблизиться? Нужно ли это Цзин Юаню? Когда-то давно уверовав, что тот так же желает его, но опасается навредить, Яньцин сделал эту мысль самым верным своим спутником, и не позволял себе думать иначе.
В зеркале на него смотрит привлекательный юноша с острым взглядом и нежными чертами лица. Он давно вырос, он готов уже не первый год. И если генерал не пожелает его теперь, стоило признать, что никакой надежды у него не было с самого начала.
Мысль делает мир опасно хрупким. Медовое золото любимых глаз готово рассыпаться сотнями желтых листьев, ядовитых и вездесущих, способных прорасти сквозь все важное и нужное ныне, как бесконечные отростки Яоши.
У каждого свой предел и своя грань, разница лишь в том, что большинство ступает к ней, прожив хотя бы пару сотен лет и как следует познав себя. А Яньцин вдруг отчетливо видит границу до и после и даже не возражает. Его сущность слишком тесно переплелась с любимым золотом, да и отсеченная рука с клинком ведь не способна больше двигаться, не так ли?
– Ты должен был жить своей жизнью и научиться самостоятельно выбирать себе партнеров, – мягко журит его Цзин Юань.
Однако из постели своей больше не гонит, ощутив особый, не похожий на прежний напор. Яньцин опрокидывает его на спину, забирается сверху и любуется всем сразу – рассыпанными по подушке светло-пепельными волосами, теплом любимого взгляда, мягкой улыбкой с виноватым сожалением. Чужая горечь легко ощущается на языке, но Яньцин не желает ее принимать. Он пришел сюда отнюдь не за сожалениями.
– Я и выбрал, – упрямо заявляет он, надавливая Цзин Юаню на грудь и вынуждая лежать под ним спокойно, не пытаясь подняться или столкнуть. – Я сделал выбор давным-давно и лишь позволял вам подождать столько, сколько вам нужно. Год за годом я подтверждал свое решение!
– Ждать нужно было тебе, Яньцин, – Цзин Юань поднимает руку, ласково ведет пальцами по щеке, зарывается в волосы. – Пока ты окрепнешь и станешь достаточно самостоятельным, чтобы кем-то увлечься… погоди, не смотри на меня так.
Яньцин молчит, лишь сдавливает коленями его бедра, словно опасаясь, что Цзин Юань вдруг растворится, как сладкий сон под утро. И ластится к руке, наконец-то дающей ему долгожданную ласку. Возможность быть так близко ощущается небывалой роскошью, он не желает упустить ни крохи.
– Я мог отослать тебя на время, дать возможность быть самостоятельным. Но ведь ты не простил бы меня.
– Да, – подтверждает Яньцин, не сводя с него опасно внимательного взгляда.
Они сейчас так разнятся – бережная, усовершенствованная временем мягкость принятого решения и острота нависшего над личным миром клинка.
– У тебя должен был быть выбор, – продолжает Цзин Юань, и Яньцин молчит, ловит каждое слово, хрупкий, как первый лед. – Осознанный, а не продиктованный детскими привязанностями.
Он слышал это множество раз, и внутри уже зреет раздражение. Яньцину есть, что возразить на каждое его заявление, но он предпочитал выслушать итог. Страх так безумно контрастирует с эйфорическим восхищением.
– Я давно уже сделал его, – все же выговаривает он тихо.
Больно и опасно смотреть в его глаза сейчас, пусть его нежность и дает новую надежду, но Яньцин не позволит ей более копиться. Ему нужно решить все сейчас, пока нависший над ним меч еще можно удержать одной рукой.
– Я готов сражаться и убивать для вас столько, сколько вы пожелаете. Вы сами обучили меня, генерал. Так почему же, по-вашему, я не гожусь для вашей постели даже сейчас?
– Я не говорил этого, Яньцин.
– То есть...
Надеяться после пережитого в самом деле страшно, но отчаянно сильно хочется. По взгляду он понимает даже больше, чем по открытым заявлениям. Внутри медленно затапливает сладким теплом, а опасное ощущение тревоги сносит волной расцветающего желания.
– Вы ведь тоже меня сейчас хотите.
И получает простой и очевидный ответ:
– Да.
Этого достаточно, чтобы опустить голову и прильнуть наконец к губам.
Грань была так близко, и Яньцин не знает, что больше его пугает – то, как легко он готов был за ее пределы ступить, или то, насколько она зависела от единственного человека. Впрочем, если подумать, ни один из этих факторов не удивляет его по-настоящему.