Work Text:
Когда Леви только прибыл в штаб разведкорпуса вместе с Изабель и Фарланом, их определили в отдельную комнату в основном здании, а не в общих бараках для рядовых. По всей видимости, занимавшийся расселением Флагон не хотел проблем из–за соседства рекрутов с выходцами из подземного города. Или просто выдал первые свободные койки, какие нашел? Кто знает, чем он там руководствовался.
Флагон погиб, а остальным, кажется, не было дела до того, где ночевал Леви. Во всяком случае, никто там и не потрудился перевести его в общие бараки. А самому Леви было плевать, большую часть суток он все равно проводил на полигоне, тренируясь до стертых в кровь рук и гудящих коленей. Только в воздухе удавалось ненадолго забыться.
Сон не приносил никакого облегчения даже в те короткие часы, когда приходил. Поэтому, поставив стул у окна, чтобы одновременно видеть дверь в комнату и звездное небо, Леви запахнулся в плащ и приготовился ждать рассвет. Обычно незадолго до подъема получалось ненадолго задремать. Взгляд сам собой соскальзывал на пустые кровати, где еще пару недель назад посапывали Фарлан и Изабель. Женщинам в разведкорпусе полагалось жить отдельно, но она все равно приходила ночевать к ним. Почему Флагон и остальные смотрели на это сквозь пальцы? Леви знал, что офицерам полагалось проводить обход территории, чтобы не допускать подобного. Как Изабель удалось ни разу не попасться? Теперь и не спросишь…
Леви больше не мог ни о чем спросить их обоих с Фарланом. Всех, с кем он мог бы перекинуться словом, не стало. Из тех, кого он хоть немного успел узнать, только Ханджи Зое рвалась поговорить. Но ее Леви предпочитал обходить дальней дорогой во избежание пятен на форме от ее загребущих рук. Остальные рекруты или держались настороженно, или открыто его сторонились. Не то чтобы Леви горел желанием отвечать на их глупые вопросы и развенчивать еще более глупые слухи. Кто вообще придумал, будто он не ест, а только пьет кровь, которой с ним расплачивается за службу Смит?!
Что до самого Смита, то пересекаться с ним хотелось меньше всего. Леви остался в разведкорпусе, потому что идти было некуда и незачем, а борьба с титанами давала цель и смысл. Но это еще не значило, что он безоглядно повелся на высокопарные речи. Слишком ладно Смит говорил и кричащей репутацией слыл среди рекрутов — сосредоточенный на цели, лишенный человеческих привязанностей, планирующий на три шага вперед. Такие, по опыту Леви, всегда оказывались совсем не теми, за кого выдавали себя. Он уже видел подобных — холеные ублюдки в дорогих сюртуках, приходившие к его матери, чтобы воспользоваться ею за гроши. Какую именно тайну скрывал за безупречной маской Смит, Леви не знал и не желал знать. Чтобы рубить титанов, это было необязательно.
Он смотрел на опустевшую комнату до тех пор, пока не почувствовал, как давят стены, словно снова оказался в каменном мешке. Когда–то Леви вела мечта вырваться на поверхность и вытащить Изабель с Фарланом, не допустить их медленного угасания от подземной болезни. Вытащил, не допустил. Вместо этого отправил их на погибель за стену. Ну что ему стоило запретить им идти? Отправить подальше? В конце концов сбежать всем вместе накануне экспедиции! Вот уже пару недель Леви вела ярость. А прямо сейчас — бессонница.
Сперва он отправился на северную стену, откуда развеивали пепел погибших. Согласно поверью, убитых титанами нельзя было хоронить в земле, иначе они в титанов и обращались. Бред, конечно. Но по этой причине останки сжигали на погосте во внутреннем дворе на следующий день после возвращения из экспедиции. А имена вырезали на камнях северной башни, чтобы сохранить память о них. Леви слышал разговоры, будто весной землю у ее подножья покрывает ковер мелких белых цветов. Изабель бы понравилось. Но до весны было далеко, а пепел самой Изи ветер уже разнес по окрестным полям.
Она не успела увидеть весну, как и Фарлан. Теперь Леви предстояло сделать это за них обоих, как и многие другие вещи, о которых они мечтали вместе и которые теперь, без них, утратили всякий смысл.
Однако кое–что на поверхности Изабель все–таки успела полюбить. Лошадей. Не сказать чтобы Леви полностью разделял ее восторг, но его лошадь вроде была ничего. Огромная, черная, как смоль, и удивительно покладистая. Тьма не боялась титанов и ни разу не попыталась выкинуть его из седла. В отличие от Изабель, Леви больше доверял приводу, чем черному зверю. Однако сейчас этот зверь стал единственным живым существом, кого он хотел бы видеть.
Прихватив с собой яблоко, оставленное про запас с ужина, он отправился в конюшни. Двери запирались на ночь, но разве это могло остановить того, кто взламывал замки с шести лет? Внутри стояла тишина, пахло лошадьми и сеном. Очень осторожно, ориентируясь на лунный свет из окна, Леви двинулся вдоль стойл. Когда он обнаружил нужное, то некоторое время стоял в нерешительности, пока Тьма сама не высунула морду. Она всхрапнула, и в этом звуке почудилось очень человеческое: зачем пришел? Чувствуя себя последним идиотом, Леви достал яблоко и с опаской протянул на раскрытой ладони:
— Тц… Ну вот, держи. — В темноте блеснули темные лошадиные глаза, и угощение было аккуратно снято с руки мягкими губами. Послышался хруст, а после в плечо аккуратно ткнулась лошадиная морда. Осмелев, Леви провел по ней кончиками пальцев. — Понравилось? Потом еще принесу, сегодня у меня только одно…
Он гладил и гладил черный лоб, сам удивляясь накрывшему его спокойствию. В своем оцепенении он совершенно пропустил момент, когда из соседнего стойла показалась светлая морда и потянулась к нему. От громкого крика удержала только вбитая Кенни привычка — не раскрывать рта, как бы больно ни было. А укусила зверюга не слабо. Ругаясь на чем свет стоит и потирая плечо, Леви отшатнулся. Забавно, но лошадь он узнал, огромная белая кобыла была в разведке лишь одна и принадлежала Эрвину Смиту. Откуда–то Леви даже помнил, что она звалась Искрой.
— А надо было называть Жопой, — прошипел он, когда та потянулась к нему снова, всхрапнув от недовольства, что не может достать. — Насмотрелась на титанов и тоже захотела человечины?
С лошадиной морды на него с укоризной взирали блестящие в темноте глаза. Искра снова фыркнула, на этот раз обвиняюще. Леви решил, что не будет считать себя свихнувшимся только потому, что стал различать интонации. Просто лошади не питались мясом, а вот яблоки ели.
— В следующий раз тебе тоже принести?
На этот раз в ответном фырканье столь явно слышалось удовлетворение, что Леви поспешил ретироваться восвояси. Пока и правда не возомнил, будто лошади умеют понимать слова. Несмотря на ноющую боль от укуса, когда он упал на свой стул, сон пришел моментально.
В следующий раз, примерно неделю спустя, Леви отправился на конюшню уже с двумя яблоками. Следом за Тьмой Искра, довольно фыркнув, проглотила свое угощение, почти не жуя. Зато взамен позволила погладить себя по широкому лбу и не мешала, пока он расчесывал гриву Тьмы пальцами. Грива самой Искры пребывала в безупречном состоянии, будто кто–то регулярно проходил по ней гребнем. Скорее всего, Смит распорядился, чтобы за его лошадью приглядывали как следует. Было сложно вообразить, чтобы он занимался подобным сам.
— И все равно ты такая же ушибленная на всю голову, как и он, — сказал на прощание Леви с почтительного расстояния, с которого она не могла его достать.
Теперь, когда становилось совсем невмоготу, он шел в конюшню, к Тьме и кусачей Искре, которая быстро сменила гнев на милость, поняв, что яблоки он исправно носит на двух лошадей.
Во время следующей экспедиции за стену преисполненный ярости Леви зарубил пять титанов. По возвращении не спал ни минуты, а на следующий день едва дождался ночи, чтобы отправиться на конюшню. Здесь все также царил покой, пахло лошадьми, сеном и навозом, куда уж без этого. Последнее место, где его кто–то стал бы искать. Леви долго расчесывал гриву Тьмы, потом гладил Искру, когда та решила, что ей тоже нужно внимание и требовательно ударила копытом об пол. Лошадям можно было ничего не говорить и не объяснять, просто существовать с ними бок о бок.
Скрип двери и шаги Леви услышал уже заполночь. Сам он не нуждался в лампе, за время жизни в подземном городе привыкнув обходиться блеклыми световыми столбами в сводах. А с лошадьми и вовсе легко ориентировался впотьмах на ощупь. Поэтому быстро скользнул в угол стойла Тьмы, чтобы его не заметили. У входа зажегся свет. Не масляная лампа, висевшая сбоку от двери, а свеча, явно принесенная собой. Тот, кто решил навестить лошадей в этот поздний час, тоже не хотел, чтобы его заметили. Мгновение спустя Леви различил знакомые шаги — Эрвин Смит прошел к стойлу Искры, которая уже радостно высунула морду, будто узнала его по одной поступи.
— Здравствуй, девочка, — приветствовал он, и та тихо всхрапнула.
Леви никогда не слышал у него столь мягкого голоса. Да и вряд ли хоть кто–то слышал. Не зря в разведкорпусе имя Смита считалось синонимом жесткой выдержки, порядка и дисциплины. Долг, честь и совесть крыльев свободы — так звали его за глаза. А кое–кто добавлял еще бессердечный ублюдок. Сейчас вместо чести и совести Леви видел перед собой живого человека, который смертельно устал. Со своего места он мог прекрасно рассмотреть Смита: глубокая морщина между бровей, потухшие глаза, сжатые в тонкую линию губы. Словно он испытывал боль.
Когда Искра ткнулась ему в грудь мордой, Смит обнял ее, прижавшись лбом к широкому лошадиному лбу.
— Вчера мы недосчитались пятерых, — проронил он так тихо, что Леви едва разобрал. — Было бы куда больше, как бы не Леви.
Слышать свое имя, прозвучавшее столь мягко, почти ласково, тот не привык. Он едва не буркнул, что и не сделал ничего особенного, но вовремя прикусил язык. Смит не знал о том, кто прятался в углу соседнего стойла, и лучше ему было не знать.
— Шадис снова напился, поэтому я подписал письма родным погибших за него. Он все равно не заметит, а отправить их лучше завтра, чтобы не томить семьи неизвестностью. У Пауля младшая сестра собиралась выходить замуж, он заранее просил дать ему три дня увольнительной на август…
Леви с удивлением слушал, как Эрвин перечисляет имена и даты, какие–то отрывочные сведения о каждом погибшем. Это никак не вязалось с образом бессердечного ублюдка, которого он себе нарисовал.
Когда Смит закончил говорить, Искра нетерпеливо всхрапнула, будто только того и ждала. Леви уже хорошо знал этот звук и научился сразу выдавать лакомство, чтобы избежать чувствительного хвата зубами за руку. Видимо, Эрвин был натренирован не хуже.
— Сейчас–сейчас, — заверил он с такой поспешностью, что Леви против воли ухмыльнулся. Не одному ему терпеть укусы!
Послышался шорох одежды, а затем хруст яблока. Так вот кто приучил этого зубастого монстра к подачкам. Хотя, если так подумать, это еще кто кого приучил. У Смита явно возникла та же проблема, что и у Леви, и решение он нашел такое же — задобренная лакомством лошадь меньше кусалась.
— Нравится? — спросил Смит со столь ласковой интонацией, которая заставила Леви вздрогнуть от неожиданности. Кажется, в пропахшем лошадьми стойле сейчас находился совсем небесстрастный заместитель командующего разведкорпусом, а кто–то совершенно незнакомый. Называть его Смитом не поворачивается язык, куда больше ему подошло бы простое Эрвин. Послышался хруст еще одного яблока, и тот заговорил снова: — Завтра допишу отчет в Митру для Шадиса, а послезавтра поедем с тобой в поля.
Искра фыркнула, будто резонно удивлялась, почему этого нельзя было сделать прямо сегодня.
— Извини, раньше никак. Знаю–знаю, но мы должны представить главнокомандующему веские доводы, что следующая экспедиция необходима. Почему, если это неизбежно приведет к новым потерям? — Эрвин тяжело вздохнул. — Потому что иначе нельзя. Невозможно жить в клетке, даже если альтернатива смерть.
Он достал из–за пазухи гребень и принялся расчесывать густую гриву Искры, подставлявшей голову под ласку, а потом еще долго стоял, шепча ей на ухо что–то совсем тихое. Когда он ушел, унося с собой тонкий луч свечи, Леви выбрался из своего укрытия, чтобы заглянуть в окно. Направляющийся к жилому корпусу Эрвин уже преобразился обратно в заместителя командующего разведкой Смита — спина и плечи снова горделиво расправлены, светловолосая голова высоко поднята, ни тени сомнений в широком шаге.
Леви наблюдал, пока он не скрылся из виду, раздумывая над тем, что оказался прав и ошибся одновременно. Эрвин Смит и правда был не тем, за кого себя выдавал. Он оказался человеком. Если тут кто и стоил того, чтобы следовать за ним, то он.