Work Text:
Сначала она рыдала надсадно и тоненько, точно весь мир рушился у неё на глазах, испуганная до обморока внезапным нападением: ещё теплая со сна, она вышла посмотреть, что за шумного демона призвали её соседи… Тут её и схватили.
Наньгун Сюй повертел добычу, держа на отлёте, словно брехливую собачонку. Да, те же, что у Учителя, круглые светло-ореховые глаза, тот же тоскливый взгляд в переливе слёз; те же тонкие губы и румянец на коже, нежной, как лепесток… — конечно, потом её брат повзрослел, выгрыз место под солнцем, и, накрытый густой тенью журавлиного крыла, румянца лишился вовсе. Предательство далось ему нелегко. Но всё же его маленький ручной Учитель принял сторону любимого ученика, и вместо того, чтобы поддержать Наньгун Сюя над чёрной бессолнечной волной, утянул на самое дно.
— Не х-хочу, — она испуганно замотала головой, когда он накрыл ладонью мелко прыгавшие от плача худенькие плечи и засунул мандарин ей в ротик. И сам бросил себе на язык пару долек, заедая вой, рвущийся из глотки. Разгрыз горькие косточки, прохладные внутри, напитанные солнцем, вскипевшим на языке острым и сладким: мираж мяты, зима и лето, закусившие хвосты друг друга. Даже крохотные волоконца, оставшиеся на языке, были приятны на вкус. Сладость ничем не отличалась от той, годы назад, когда густым голубоватым вечером они сидели на крыше, обтекаемой светом, делили мандарин под громовой, торжествующий треск фейерверков и чувствовали, что мир принадлежит им троим. Если постараться, ещё можно догнать свет того вечера, его тепло и тех двоих на крыше, пока безгрешных, пока невинных, и проглотить или нежно носить их за щекой, чтобы ни грязь, ни кровь этого мира не коснулись их...
Ногти его до крови впились в ладонь.
Наньгун Сюй всегда был слишком умен, чтобы пренебрегать его талантами, но слишком замкнут и чудаковат, чтобы принимать его всерьез; головная боль в праздную ночь, незаменимый помощник в трудную. Но трудные ночи быстро стёрлись из чужой памяти. Наньгун Лю, его добрый старший брат, об этом позаботился. Ничтожество.
Вот он был. Прилежно щурился, делая вид, что постигает тайны своей школы. Жадность, ненависть, ложь, убийство, блуд, воровство, грабеж — семь недопустимых вещей для благородного человека, покорно бубнил он, не понимая ни слова, тупица, а потом сбегал с урока, чтобы кормить с изнеженных ручек всех окрестных крутогрудых дворняжек. Да будь его воля, он бы днями напролёт болтался в пыли и жрал конфеты... И это отребье их отец мечтал видеть своим наследником? Этому потворствовал его Учитель? Всегда притворялся, что не замечал зевков заскучавшего братца; повернувшись мягким профилем, чертил в воздухе печати — и свободный рукав его, как всегда, заштопанного халата падал, обнажая сухой локоть в разводах синяков и укусов... Кусали его много.
Наньгун Сюй впился в самую сердцевину мандарина, с хлюпаньем втягивая сок. Только так он мог выплеснуть своё раздражение.
И ещё:
Тогда в покоях брата случайно вспыхнула шёлковая ширма, чуть не спалившая всё живое крыло — ну славная же вышла шутка, хотя А-Ло дрожал и пытался вырваться из его объятий, сердито выговаривая «Лю-эр мог умереть, как ты мог совершить столь неблаговидный поступок...», и смотрел укоризненно, поджимая под себя трогательные маленькие ступни — Наньгун Сюй в уединении своих непотревоженных покоев мечтал отогреть их на груди. Вокруг них метались безымянные тени, стучали деревянными кадками с водой, коротко взлаивали, пытаясь обуздать его пламя своими жалкими барьерами и неуклюже пересекали дрожащие лужи тающего по весне ноздреватого снежка. Наньгун Сюй не обращал на них внимания. Да и как он мог, когда жар сорванного поцелуя, преувеличенный опасностью разоблачения, палил иззябшие на морозе щёки? Учитель опустил глаза. Ну смотри, как удивительно хорошо всё вышло, как правильно, уговаривал его Наньгуй Сюй, стирал дорожки копоти с побледневших скул, Наньгун Лю не слушал твоих уроков об укрощении огня духовной энергией. А теперь будет внимательнее. Он сам виноват, ну же, А-Ло, посмотри, он цел и невредим.
Брат стоял в стороне, беспомощно прижав к груди свои поникшие книги, и размокшие страницы лепились к его дрожащим пальцам, словно волосы утопленницы. Он улыбался, пожимая плечами, ох, я такой дурак, простите, извините. Наверное, не погасил свечу перед сном. С мелким, рассыпчатым смехом Наньгун Лю словно предлагал брату разделить общую шутку, и когда Наньгун Сюй поймал его пристальный взгляд, то понял: с этого мгновения брат возненавидел его почти благоговейно — так можно ненавидеть насланную Небесами болезнь, божественную кару, на которую нельзя роптать, а остаётся только нести, по-собачьи сцепив челюсти.
Во рту стало кисло, будто от пропущенной оплеухи. Наньгун Сюй сплюнул золотистую слюну.
А-Ло впервые отвернулся от него именно тогда. С замешанной на страсти обидой он отпихивал своего ученика прочь, пока Наньгун Сюй умирающим фениксом, в грохоте и блеске, не рухнул в линшанскую пропасть. Позор. Ничего не изменить...
Ло Сяньсянь вскрикнула, когда он сжал пальцы на её хрупком запястье — и та короткая весна рассеялась без следа.
Зимние звёзды над Цайде висели равнодушные и холодные, точно потушенные после праздника фонари. Зал Мудрецов Древности, холодная гробница его рода, пуст, мы вымели весь мусор, уважаемый будущий глава Лю. Ничего. Наньгун Сюй всё равно всегда ощущал себя лишним.
Острое благоухание стёртой в кулаке мандариновой кожуры и кислый душок пота окончательно возвратили его в реальность, где в ярком свете полной луны испуганная девочка, вся в пятнах сока, точно в лихорадочном румянце, сидела у него на коленях. А-Ло любил свою маленькую сестру, и потому сделал всё, чтобы её не нашли. Но Наньгун Сюй не зря считался его самым талантливым, самым искусным, самым хитрым учеником...
Ло Сяньсянь всхлипнула, прикрыв рот пальчиками — боялась разбудить отца. Ох уж этот вечный круговорот жертвенности семьи Ло.
— Я бы забрал тебя с собой, маленькая грязнуля, если бы тебе было место в том аду, что я собираюсь принести домой. И твой драгоценный брат, поверь мне, отнюдь не та невинная овечка, какой ты его считаешь.
Наньгун Сюй поскрёб сочную мандариновую кожицу и представил, как обдирает заживо всех, кто плюнул на него — старцев почтенных школ, на все лады склонявших его имя, животное, мерзкая тварь, выблядок наложницы без капли уважения и почтения, — а что вы ожидали, кровь, кровь всегда проявит себя... Может быть, Учитель услышит всё это, устыдится и уговорит братика воздвигнуть статую в его честь. Они впишут очищенное от позора имя Наньгун Сюя в историю, как он того заслуживает, и, когда гнев, живущий в его сердце, потухнет, и надежда, сплетённая с обидой, больше не будут вести его праведную руку, Наньгун Сюй вернётся к их умилительному дрожанию влажных ресниц, размякшим от вины объятиям; к закушенной от волнения губе, и увлажнённым слезой круглым ореховым глазам. Этот Учитель просит прощения. Ах, А-Ло. Ветер запахнет не кровью, но снегом и чистотой, и блеклый, как выжатый досуха плод, день озарится их улыбками, а горячие слёзы вины и участия потекут по щекам...
А может, нет.
Наньгун Сюй устало вытянул ноги и уставился на свои щегольские сапоги: выделанную тонкую кожу, крепкую подошву и прилипшую к ним, вонючую, липкую грязь; на пятнышки крови в серебре вышивки. Он представил, как давит этими сапогами их униженно опущенные головы, размазывает грязь по их лицам, втирает её в их залитые слезами глаза. Он представил, как они хнычут. Мне так жаль, прости меня, прости, прости, прости, — рыдающий тенорок никчёмного братца между девятикратными покаянными поклонами звучал в ушах, словно музыка.
Они ещё не знают, что такое — сожалеть по-настоящему. Предателям нет прощения даже в Аду.
Уставшая плакать и сражаться, Ло Сяньсянь привалилась щекой к серебряной застежке его плаща и зевнула, показав розовое, как у щенка, нёбо, и маленькие, но уже острые — он проверил пальцем — зубки. Её шершавый от плача голосок раздался в зимней тишине неожиданно чётко.
— Мой брат не заслужил таких слов, я знаю. Он — благородный человек. И это вы во всём виноваты. Это вы — зло.
Она с видом победительницы засунула в рот последний мандарин — чужой урожай, который сначала ему пришлось запихивать в неё силой — и облизнулась, впившись в оранжевый бок, израненный её клычками.
— Всё верно, — с улыбкой согласился Наньгун Сюй и погладил её по голове. — Я плохой человек. Зло. Демон. Но подожди немного. Кто знает: может, и ты вырастешь такой же.