Work Text:
Горизонт — багровый от края до края.
Пламя с летним, почти шмелиным гудением устремляется вверх, отражаясь в лезвии мечей, на которых они воспарили над миром. В ядовитом свете, что бьёт по металлу молотом, нет мягкости: ни бархатного трепетания праздничного фонаря, ни нежного мерцания лампы. Огонь испепеляет наносную шелуху, пустые надежды, оставляя чистое, закалённое стремление довести дело до конца. Огонь тянет к себе, словно на нити.
Хуа Биньань — воздушный змей, который вот-вот ускользнёт из его вкрадчивой хватки.
— Алое небо на закате. Значит, у моряков будет хороший день, — мечтательно говорит он. — Помнишь, как тебе с разбегу приходилось прыгать на руль, чтобы повернуть мамину джонку?
— Древние мудрецы с их наблюдениями явно не брали в расчёт твоего сердечного друга, который поджёг семьдесят два города негасимым пламенем, — спокойно откликается сестра.
Костяная бабочка Сун Цютун испуганно скулит, и Му Яньли кидает на неё непроницаемый взгляд: так владелец проверяет дорогую лошадь, привязанную у незнакомого трактира, — ещё на месте, или пора идти избивать угодливого слугу… Но сестра притворяется напрасно. Хуа Биньань знает её, как даже она сама не знает себя: ей жаль Сун Цютун. Жалость, любовь, страх — тот же огонь; стихия, которую немыслимо обуздать.
Хуа Биньань кутается в плащ. В недвижном небе душно, но холодно. Ему почти хочется спуститься на тёплую, словно бёдра возлюбленного, землю — ужас перед пламенем и желание умереть от него причудливо переплавлены в нём между собой, как и у каждого демона, и вместе с ними — почтение, религиозный пиетет перед одновременно живой и неживой мощью… Огонь несёт смерть. И радость. Возможно, то же злобное ликование чувствовала его мать, разбрасывая семена Великого Пожара, чтобы сжечь своих мучителей заживо. Возможно, нет. Но самоубийственную тягу, думает Хуа Биньань, смакуя запах дыма, как чашку «Сияния солнца на заснеженной бирюзе листьев», он точно унаследовал от родителей.
Образы их, не смягченные поволокой времени, чётко встают перед глазами. Мать и отца, каждого по-своему, привлекали пылкие обещания величия, взрощенные в костре их обострённого самолюбия, и они готовы были сжечь мир дотла, чтобы добиться желаемого; воспарить к звёздам, оставив за собой пепел и кровь. И осколки костей, вспоминает Хуа Биньань раздробленные материнские ноги. Как страшно. Как дико. Если бы не отцовские боги, она, с её хитростью, с её хладнокровной безжалостностью, была бы всесильна и непобедима. Жива.
Если бы не они…
Пепел старого мира низвергается с воспалённого неба. Охотничьи угодья Жуфэн, редчайшие деревья, вековые, наполненные духовной силой стволы, мандариновые рощи и скованные льдом озера, — горит всё. Леса стонут. В языках пламени, как на алой рисовой бумаге, явственно виднеются переплетённые от страсти тела, скорченные звериные морды, — секреты, что Сюй Шуанлинь трудолюбивой мышкой из сказок собирал по зёрнышку, крал, торговался; за которые убивал. Вся та вспыхивающая на огненных лицах ненависть, отравленные стрелы, пронзающие исподтишка, предательства, грязь, похоть, низость, братоубийство и кровосмешение — порой одновременно; десятки покушений, без счёта мелких обманов... все те песчинки, что составляли пагоду когда-то величайшего ордена под небесами, наконец, собрались в единый испепеляющий поток, накрывший растерянных людей.
Стар и млад, вчерашние враги, все забыли о разногласиях, общим ужасом впервые сплавленные шовчик к шовчику. Жалкие заклинания. Мерцающие духовные печати. Попытки обмануть смерть. Всё зря: едкий свет лохматого пламени, такого прирученного с высоты, вкрадчиво тянет к ним жгучие когти, мечет хвостами, и с обманчивой медлительностью сжимает дрожащее, цвета львиных глаз, кольцо. Красиво. Даже умирая, орден Жуфэн остаётся центром мироздания, от которого невозможно оторвать взгляда.
— Как драматично со стороны Сюй Шуанлиня, — язвительно отмечает Му Яньли, ногтем сбрасывая пятнышко гари с безупречно светлых одежд. — Словно на сельском празднике.
— Зато его ненависть идёт от сердца, — миролюбиво возражает Хуа Биньань. — Праведный гнев, что нашёл своих жертв. «Небесный суд» ведь для тебя не пустые слова, сестрица Му.
— Может быть, — произносит она с сомнением. — Но для нас месть не главное. Ведь так?
Медный отблеск по дымным клубам — рыжий, как волосы Сун Цютун, которая тихо икает от плача, размазывая слёзы и сажу по прекрасному личику. Хуа Биньань сжимает зубы — эта сука, в прошлой жизни приковавшая Учителя к постели на долгие месяцы, вызывает у него раскалённую, острую ненависть. Хуа Биньань сожжёт эту суку. И будет наслаждаться каждым её воплем.
— Конечно, не главное, — он ищет в небе под ними острую искру с отблеском серо-голубого золота… Ах, как же хорош был Чу Ваньнин в праздничных одеждах, сбросивший привычный белый траур!.. Сердце, не успевшее остыть, рвётся к нему, глупое, и против воли Хуа Биньань высматривает своего дорогого Учителя. Но там, где фэнь назад летели заклинатели, подбирающие беженцев на басовито воющие от веса мечи, — никого. Отсвет пожара сразу же занял опустевшие облака, как наглый пёс — самые тёплые доски пола.
Хуа Биньань улыбается и смаргивает слёзы — ветер, ничего более.
На высоте холод пробирает до самого сердца. Звёздные и Тройные башни, такие внушительные на земле, отсюда кажутся гвоздиками, жалко проткнувшими промасленную бумагу — и занялись так же весело. С шорохом опускаются на колени кичливые дворцы, чья надменная пошлая роскошь в душке разложения и рядом не стояла с мощью цитадели, где Хуа Биньаня старательно растили на месть, словно телёнка к празднику зимнего солнцестояния. Цветущие и в зиму сады дрожат в горячем воздухе, точно подчиняясь ритму биения огненного сердца — раскалённо-белого, с болезненной синей каймой.
Мир раскололся.
Жуфэн больше нет.
Всегда столь ледяная и безжалостная, сестра не выдерживает:
— Открой Пространственные Врата. Я не хочу на это смотреть. А-Нань.
Меч её, заюлив от натуги, опускается ниже, и она прижимает к себе негромко вскрикнувшую пленницу. Щека к щеке они зачарованно смотрят на огненный ад, расплескавшийся под их туфельками. Ярко-желтое и алое платья трепещут на ветру, Му Яньли и Сун Цютун, два прекрасных деревца, исполненное чистоты и тунговое木烟离 mù yānlí «дерево/лес без дыма/сажи/копоти», 宋秋桐 sòng qiūtóng «песенка об осеннем тунговом дереве», — ещё две ступени на его длинном мосту из чужих жизней.
Колыхающийся воздух густеет, не пропуская взгляд — словно пытаешься разобрать мир сквозь залитый по форме сироп из ячменной патоки.
— Нет. Выше, — говорит Хуа Биньань. Небо движется навстречу его мечу.
Земля округло разворачивается под сапогами. Жаркий огонь и тёмные проплешины воды, полнолунная гралица на волне, лиловая от смешения моря и пламени линия горизонта — как мазок кисти уверенной рукой, «Ши Минцзин, ты можешь лучше, переписывай ещё», и светлеющие, неаккуратно положенные капли крохотных островков. На одном из них сейчас Чу Ваньнин пытается помочь всем несчастным, сирым, убогим, которых снова ухитрился вытащить из огня... Будьте с ними осторожны, Учитель. Некоторые жертвы спасения не стоят.
Взлетая навстречу бездне, в которую он погружался с каждым убитым ради своего моста, Хуа Биньань ждёт, — какой же праведный бессмертный остановит его? когда же сияющие райские врата разомкнутся и сотни алкающих справедливости небожителей немедленно развенчают все его помыслы, воздадут за пролитую кровь, распылят его, уничтожат, разметав по небу, как клочья облаков... — но ждёт Хуа Биньань напрасно.
Разлитое лунное молоко не пробьётся сквозь дымную глухоту. Убившие его мать Небеса безмолвствуют.
Здесь, на недосягаемой высоте, холодно, пусто, и никаких богов — пока не приходит он.