Chapter Text
Айзек и сам не знает, когда это началось.
Помнит, как однажды, в начале весны, поймал себя на том, что, вместо привычного разглядывания собственных — к сожалению, совершенно безынтересных - ботинок, выискивает в школьных коридорах чьё-то лицо...
Помнит охвативший его ужас, когда взгляд, будто бы сам собой, приклеился к раздражающе красивому лицу Уиттмора, а горло сжалось, не пуская в лёгкие кислород. Помнит, как застыл посреди коридора по пути на биологию, перегораживая проход, и как пришёл в себя, получив едва ли по-настоящему ощущаемый им в тот момент болезненный толчок в спину.
Он помнит, даже слишком отчётливо помнит, как впервые понял, что с ним что-то не так - но когда именно это началось он не знает.
Зато он знает, что ему совсем не нравятся такие ребята – ему, объективно говоря, вообще никто не нравится, но такие – особенно. Довольные собой и жизнью, с будто приклеенной к губам ухмылкой, вне зависимости от роста возвышающиеся над толпой – они ужасно напоминают ему Кемдена, и потому он зол на них почти так же сильно, как зол на своего старшего брата.
Айзек вообще постоянно злится.
Кемден вообще не должен был уезжать.
А Уиттмора, вообще-то, есть за что не любить и вне ассоциаций с этим предателем. Заносчивый, язвительный, самодовольный до тошноты — он не упускает ни единого шанса продемонстрировать своё тотальное превосходство и всепоглощающее презрение ко всему вокруг, и его вечно недовольное выражение лица не вызывает у Айзека ничего, кроме отвращения. И всё же он помнит — хотя и хотел бы забыть - как, дёрнувшись, сильнее забилось сердце, когда его взгляд прикипел к прищуренным, полускрытым длинными ресницами глазам – и помнит, как улеглась внутри такая привычная, уже почти беспричинная злость.
Айзек догадывается, что попал.
Ему совсем не нравятся такие ребята — да, да, ему вообще никто не нравится! Он зол на всех, а Джексона Уиттмора не переносит в принципе – и всё же, кажется, совершенно не в силах оторвать от него глаз.
Айзек не знает, что делать с этой ситуацией — и, учитывая обстоятельства, вообщем-то, совершенно не уверен, что хочет знать.
***
К началу апреля Айзек осознаёт, что смотреть на Уиттмора становится привычкой. Может, Айзек и хотел бы думать, что он следит за ним, или хотя бы наблюдает, но эти действия подразумевают настороженный умысел, какую-то осмысленность, а Айзек не привык обманывать самого себя. Он смотрит, стараясь не пялиться - просто смотрит.
Просто не может не смотреть.
Школьное утро начинается с быстрого, вороватого оглядывания коридоров на предмет наличия изученных вдоль и поперёк высокомерных черт. На всех совместных уроках учителя, хотя они и не в курсе, вынуждены делить внимание Айзека с приковывающим его взгляд профилем Уиттмора, который, как на зло, всегда чуть впереди, будто его хозяин намеренно не даёт тому ни на секунду забыть о своём существовании.
Впрочем, Айзек бы, наверное, в любом случае не смог.
К концу апреля Айзек со вздохом признаётся себе, что ситуация окончательно вышла из-под контроля. Когда Уиттмор находится где-то поблизости - обнимается с очередной подружкой, обменивается бессмысленными репликами с приятелями, смеётся над какой-нибудь (наверняка совершенно идиотской) шуткой - Айзек, кажется, совершенно перестаёт существовать. Он забывает о предательстве сбежавшего из дома брата, о всё увеличивающейся нестабильности отца, о синяках, которых становится всё больше, и которые теперь едва успевают сходить, прежде чем появляются вновь. Его перестают тревожить злые и отчаянные мысли, тычки и насмешки, которые он сам и провоцирует своим поведением, ни на секунду не отступающий страх — от всего, что есть Айзек, остаются лишь глаза, любующиеся Уиттмором, и сердце, которое бьётся ровно и счастливо. Айзеку всё равно, создаёт ли он в этот момент очередную пробку в коридоре, пропускает ли мимо ушей вопрос учителя, разозлит ли очередная плохая отметка его отца — ему, в общем-то, всё равно и на то, что Уиттмор не смотрит в ответ.
Айзеку достаточно и того, что может смотреть он сам.
Потом, когда день в школе подходит к концу, и капитан команды по лакроссу («и тут не далеко ушёл от капитана-команды-по-плаванию-Кемдена», ехидно думает Айзек, вновь чувствуя привычную злость) исчезает из виду, все мрачные мысли возвращаются к Айзеку с удвоенной силой. Он думает о том, что жалок, о том, что, кажется, безнадежно влюблен, о том, что выбрал для этого чувства совсем не того человека - человека не того пола, к тому же — и о том, что, в действительности, у него и не было никакой возможности выбирать.
Он злится на себя, на отца, на Кемдена, на саму жизнь, и вновь на себя — и потому к началу мая он ловит себя на мысли, что ему хочется иметь возможность смотреть на Уиттмора постоянно, не только в школе - всегда, когда его глаза достаточно открыты, чтобы видеть — как будто они и открываются лишь за тем, чтобы смотреть на него.
Потом он, конечно, думает, что это глупо, потому что для этого ему бы пришлось просыпаться и засыпать рядом с этим засранцем, а это уже полнейший идиотизм.
***
Окончание учебного года становится для Айзека настоящим испытанием.
Его отметки «крайне и полностью» (даром, что за исключением химии и математики это одни «отлично») разочаровывают отца, и тот доносит своё недовольство до сына, оставляя огромные, почти чёрные синяки и долго незаживающие ссадины на его светлой коже. Ожидаемый (должно быть, ожидаемый только Айзеком) отказ Кемдена прибыть домой на каникулы добавляет к этим трофеям царапину на скуле («твоя неуклюжесть феноменальна», ворчит отец, когда Айзек собирает осколки бокала, и старается игнорировать жжение рассечённой кожи и наполняющую его изнутри злостьзлостьзлость). Несмотря на жару, Айзек несколько дней ходит в накинутом на голову капюшоне, стремясь избежать вопросов — вопросов, которые ему, впрочем, всё равно никогда не задают.
Айзек не знает, когда в последний раз кто-нибудь спрашивал, как у него дела.
Айзек этому рад.
Айзек всё равно не знает, что отвечать.
***
Начало каникул делает его жизнь ещё хуже.
Отец, плохо переносящий жару, становится ещё более требовательным и вспыльчивым, всё реже выражает своё недовольство и дурное настроение словами, и всё чаще - ударами, и Айзек жалеет, что не может сбежать от его опасного, и всё чаще болезненного внимания в школу, посещение которой бывший школьный тренер по плаванию, к счастью, считает обязательным.
Стремясь как можно реже попадаться отцу на глаза, Айзек с утра до вечера катается в старом, полузаброшенном и пустом скейт-парке, на такой же старой, иногда чуть ли не поскрипывающей под его весом доске, которая когда-то была подарена его брату — в то плохо сохранившееся в его памяти время, когда отец умел быть ласковым, а мама ещё была жива.
Вечером, вытерпев обязательный совместный ужин (во время которого он больше опасается удара, чем ест) и прибрав на кухне, он какое-то время болтается по городу, а ближе к темноте отправляется на кладбище — копать могилы, не смущая рёвом экскаватора одиноких посетителей и многолюдные похоронные процессии.
Он мало спит — привычка ложиться после отца, а вставать до не раз спасала его от неприятностей, мало ест — сказывается отсутсвие сытных школьных обедов, и, кажется, становится ещё более худым и бледным.
Помимо прочего, после начала каникул Айзек почти не видит Джексона — даром, что живёт в соседнем доме — и так скучает по знакомым чертам, что забывает, что тот, вообще-то, «Уиттмор».
Что тот, вообще-то, «засранец».
В первый день июля Уиттмор сам напоминает ему, кто он такой.
***
Когда Айзек возвращается домой после целого дня, проведённого в скейт-парке, солнце клонится к закату, заливая всё вокруг тёплым оранжевым светом. Он неспешно едет по высвеченному рыжиной тротуару, подключенные к крошечному плееру (единственной настоящей ценности, что у него есть) наушники вливают в него очередной потрясающий трек, и, несмотря на то, что он почти опаздывает к ужину (несмотря на то, что это грозит ему гневом отца), он никак не может заставить себя прибавить скорости. Мир вокруг отчего-то кажется ему таким... многообещающим. Таким прекрасным.
Айзек ругает себя за это чувство.
Айзек ничего не может с собой поделать.
Когда он подъезжает к дому, он понимает — мир сдержал обещание, данное оранжевым, слепящим солнцем: на огромной, идеально выстреженной лужайке перед домом Уиттморов наследник семейства, которого Айзек не видел вот уже пару недель, в окружении пары друзей (и подружек) играет в нелепое подобие волейбола. Обнажённые по пояс парни, выпендирваясь, перебрасывают друг другу мяч, а чересчур громко (слышно даже за играющей в наушниках песней) верещащие девушки в купальниках отчаянно пытаются его отобрать, без конца прижимаясь к парням, и потираясь о них практически обнажёнными телами — Айзек вяло усмехается. Играющие, разумеется, пытаются заполучить вовсе не мяч, и этот откровенно пошлый флирт почти заставляет Айзека отвернуться, когда его взгляд привычно, будто не знает иного пути, возвращается к Джексону. Тот, кажется, уже успел побывать на каком-нибудь знойном европейском побережье — его кожа светится золотистым загаром, волосы отбликивают выгоревшими на солнце прядями, а черты лица кажутся ещё более отстранёнными и надменными. Айзек никак не может разглядеть его глаз, и это мешает ему вернуться на землю, отвернуться, поднять скейт, и зайти, наконец, в дом, чтобы избежать наказания за опоздание.
Он знает, что должен делать, но ему всё равно.
Он просто не может перестать смотреть.
Джексон увлечён игрой — единственный, кажется, волейболом, а не той, другой — сосредоточен на своём теле, на прыжках и выпадах, и, разумеется, как и всегда, не смотрит в ответ.
Айзек поводит плечами, ощущая, как что-то внутри неприятно сжимается, и, стремясь избавиться от этого чувства неловко дёргается, спотыкаясь о собственный скейт. От осознания, что впервые отсутствие ответного взгляда имеет для него значение, становится практически физически плохо. Заживающие на теле синяки напоминают о себе глухой болью, но факт остаётся фактом - впервые он по-настоящему хочет, чтобы на него взглянули в ответ.
И, будто бы вселенная в этот день вознамерилась осуществить максимум его желаний, он чувствует на себе пристальный взгляд, и, отталкивая от себя доску, громко перевернувшуюся от его неуклюжего движения, вновь поднимает взгляд.
Игра остановилась — Уиттмор пристально смотрит прямо Айзеку в глаза, его брови слегка нахмурены, а руки сжимают только что пойманный, но так и не переданный дальше мяч. На секунду — на десятую долю секунды, лучшую в его жизни — Айзеку кажется, что глаза Джексона наполнены такими же как и у него неуверенностью и любопытством, но потом всё вокруг приходит в движение — вся компания, проследив за взглядом капитана, начинает толкаться и переговариваться, сквозь наушники до Айзека доносятся обрывки каких-то резких фраз и хохот - и глаза Джексона снова становятся непроницаемыми, а губы растягиваются в мерзкой ухмылке.
Ещё несколько мгновений спустя до Айзека доходит, что несколько человек, отделившись от компании, движутся к нему — переглядываясь, размашисто ступая и размахивая руками в такт каким-то словам, не достигающим слуха и сознания Айзека — и вместе с ними к Айзеку направляется и сам Уиттмор. Он уже не улыбается, и не смотрит в ответ - его голова опущена, а лицо абсолютно бесстрастно, и это кажется Айзеку ужасно негармоничным, неуместным, неправильным.
Он понятия не имеет, почему думает об этом именно сейчас — почему не может перестать.
Но он не может — и потому дальнейшее едва ли привлекает его внимание. Подошедшие почти вплотную к нему парни — и даже одна, явно крайне воинственная рыжая девчонка, кажется, Далия — что-то говорят ему, усмехаются, тычут руками, толкают, смеются и довольно переглядываются — но Айзек не слышит их. Айзек смотрит на бездействующего, даже безучастного Уиттмора, который стоит позади своих друзей, скрестив руки на груди, и впившись взглядом куда-то в Айзеков подбородрок — и видит только его.
Потом кто-то — кажется, Нэд, лучший друг Джексона - догадывается выдернуть наушники из его ушей, и они повисают у него на шее, придавая происходящей вокруг фантасмагории чуть больше смысла. Среди даже чересчур громких теперь смешков он слышит «придурок», он слышит «извращенец», слышит «даун», слышит «урод» - среди толчков замечает пару попавших по старым, незажившим синякам — но среди всех этих лиц он видит только лицо Джексона.
Тот, кажется, не видит ничего.
Когда Далия, едва дотягиваясь, хватает его за волосы, и, оттягивая его голову в сторону, говорит: «Может, нам стоит объяснить ему, что подглядывать не хорошо, а, Джекс?» всё вокруг приходит в движение. Глаза Уиттмора резко фокусируются, его полный неождианной злости взгляд впивается в Айзека, прожигая его насквозь, а обратившие внимание на своего предводителя парни получают его слабую, едва ли удовлетворенную шуткой ухмылку, и как-то резко теряют весь свой запал.
Далия, не получившая должной поддержки, выпускает его волосы, а Нэд неловко отсупает назад, но Айзеку всё равно - Айзек неожиданно для самого себя понимает, что не всякий ответный взгляд стоит того, чтобы так отчаянно его ждать — и теперь уже его собственные губы сами собой растягиваются в ответной — разочарованной — ухмылке.
Он встряхивается, откидывает спутавшиеся пряди волос, подхватывает скейт, и, развернувшись спиной к своим незадачливым обидчикам, идёт в противоположную от своего дома сторону.
Ни одно из наказаний, на которые способен его отец, не сравнится по уровню жестокости с жизнью, которая исполняет твои желания.