Work Text:
Михе бьёт в лицо ветер, и он как будто неуловимо отличается от привычного, родного движения воздуха. Он не отрицает, что его просто кроет осознанием, что он — на другом конце земли, но от этого дереализация не отпускает. Миха прямо с самолёта, буквально на полчаса заехав в гостиницу, чтобы бросить шмотки и взлохматить отросшие снова волосы, отправился гулять. Куда, зачем? Миха не знает.
Миха в принципе не знает, нахера он здесь. Как будто тянуло что-то бессознательно, настолько, что он напиздел группе, что ложится в больничку, Мусе сказал, что едет в Америку по работе, Оле просто сухо объяснил, что так надо, а Андрюха... Андрюха не спрашивал, но Агате Миха всё же отправил короткую смс. Ей единственной он не соврал.
Почему?
Он всё ещё не знает. Он ходит бесцельно по таким чужим, но каким-то странно атмосферным улочкам, слышит на фоне непонятную речь, не видит узнавания и восторга в глазах прохожих и чувствует, что заземляется. При этом где-то в области сердца что-то зудит тревожно.
Америку накрывает сумерками, Миха всё ещё гуляет, периодически подкуривая, пересчитывая оставшиеся сигареты и вдруг ловя ступор, прикидывая, как именно он сам будет покупать новую пачку и вообще, как собирается в этих ебенях жить ещё две недели, не одупляя вообще абсолютно, как контактировать с местным населением.
Хотя всё это кажется каким-то фоновым продумыванием проблем, призванным лишь заглушить что-то действительно важное.
Миха это признаёт, но как разбираться с важным — он не знает совсем. Поэтому думает, что стоило всё-таки прихватить разговорник, который ему Яшка пихал.
Ноги гудят нещадно. Миха выныривает из своего родного ниоткуда, оглядывается. На углу мигает недорогой вывеской какой-то бар.
Ему кажется, что это — то, что надо.
Миха заходит, ловит дикую ностальгию от приглушённого освещения, задымлённого сигаретным дымом пространства, раздающейся откуда-то из дальнего конца зала живой музыки и самой атмосферы свободного рока, которая ударила ему в лицо, стоило только перешагнуть порог.
Ткнув на барной стойке в первое попавшееся название и получив в руки бокал со странной на вид, но довольно вкусной и крепкой бурдой, Миха выбирает столик поближе к сцене.
Он не знает, сколько проводит там времени — наличие пепельницы на столе и бармена, который стабильно подходит с полным бокалом ровно в тот момент, когда предыдущий пустеет, заставляют потерять счет времени. И счёт выпитого алкоголя, если честно, тоже. На сцену выходит новая группа — молодые совсем парни, рубят что-то на своём американском, но, Миха не может не признать, рубят вполне неплохо.
Его кроет, мысли скачут от прошлого в прошлое ещё более далекое, возвращаются в настоящее и тут же сбегают обратно в прошлое, испугавшись и задрожав от боли. Миха бы тоже убежал, он даже успевает встать, чуть пошатнувшись, но вдруг глаз цепляется за что-то.
Картинка перед глазами бьётся, как сотни разъёбанных зеркал его бурной юности.
Миха не понимает, что произошло, но чувствует, что ему нужно ещё ближе к сцене. Он двигается неуверенно, скованно, врезаясь в людей, извиняясь на русском и прорываясь туда, где, как ему кажется — ключ к решению всех его проблем.
Он наконец подходит вплотную, щурится, пытаясь разглядеть группу сквозь подсвеченный разноцветными огнями дым и яростное мигание прожекторов. Внутренне усмехается, осознавая себя по другую сторону привычной ситуации, но вдруг замирает.
Дым, словно по ёбаному волшебству, словно из ниоткуда вдруг немного разгоняет взмах выжженных длинных волос.
Миху мажет, и он готов свои снова целые зубы заложить, что это — не из-за бухла.
Он не верит в такие совпадения, он всё ещё не видит обладателя такой знакомой копны волос, но мозг уже дорисовывает идеальную реальность.
Вдруг песня заканчивается, прожекторы перестают слепить так яростно, включается фоновый свет. И Миха не знает — за что ему такое. Он точно не заслужил.
Но.
Среди молодых парней на сцене с басом в руках стоит Шурка. Не видит его, усмехается вокалисту, что-то шепчет на ухо гитаристу, облизывает губы так, что этот жест хочется выжечь в сознании и запомнить навсегда.
Признаться честно, Миха давно уже это сделал. Но сейчас, спустя годы всё это размазывает его какой-то неуловимой новизной и блядской надеждой, которой он никогда не давал шансов.
Сейчас он не может даже пошевелиться. Он на автомате забирает из рук бармена следующий лонг-айленд, широко улыбается, когда понимает, что парни собираются играть дальше, и больше не отводит взгляда от сцены.
Не отводит взгляда от Балу.
Михе кажется, что у него дрожат колени. И если раньше Шурка часто становился причиной такого состояния, но всё же не от одного своего присутствия.
Сейчас он волшебный, и Миха готов признать, что есть в Балу что-то ведьминское. Басуха как будто повинуется ему, издаёт звуки ещё до того, как он бьёт по струне то медиатором, то, по старой их шутовской технологии, большим пальцем. Миха ловит ритм, Миха чувствует в аранжировке что-то знакомое. Не спизженное, нет, просто что-то, что может принадлежать только мозгу Александра Балунова. И воспроизводиться может только его хрупкими руками с вечными бинтами на запястьях.
Миха усмехается, допивая очередной коктейль, и вдруг понимает, что всё.
Пиздец.
Приплыли, нахуй.
Шурка на сцене ловит вайб, прыгает, трясёт своими волосами эры шика нарко-девяностых, отбрасывает таким привычным жестом чёлку с лица, прикусывает нижнюю губу, откидывает голову назад.
Какая-то из Михиных девочек рассказывала недавно о скандальном американском журнале моды с сумасшедше-стильными обложками, всегда вызывающими дикий резонанс.
Вот Шурке точно надо на эту обложку.
Михе кажется, что время замедляется, он словно наблюдает вечность за этой секундной по сути сценой, не моргает даже почти. Не замечает, как сжимает в кулаки руки, не сопротивляется флешбекам в прошлое и нахлынувшей волне чувств, которые он в случае Балу уже больше шести лет тщательно пытается приручить и изгнать. Безуспешно, впрочем.
И, конечно, он не улавливает момент, когда Шурка останавливает свой взгляд на нём. Когда замирает на мгновение, чисто на инстинктах и опыте не сбиваясь со своей партии, когда хмурится недоверчиво, щурится. Когда вновь погружается в волну концертного кайфа, усмехается, словно знал всегда, что этот момент настанет, когда подмигивает вроде бы всем, но на самом деле — только Михе.
Миха ловит каждую эмоцию, каждую смену кадра в реальности, которая вдруг становится слишком похожей на трип, но осознаёт происходящее с задержкой. Сжимает в руках снова наполненный бокал, подкуривает дрожащей рукой.
Ему остаётся только наблюдать.
Тем более, что на сцене, видимо, начинается шоу спешл фо Горшок.
Миха тихо фыркает себе под нос, узнавая Шурку эпохи бесоёбства и ржевского шика. Отпускает все страхи и сомнения, позволяет себе хотя бы на этот вечер максимально залипать и быть ведомым.
Тем более, что сопротивляться невозможно.
Шурка творит что-то невероятное. Пристаёт к второму гитаристу, прогибается в спине на самых уносящих его моментах, снова кусает и облизывает губы, бросает на него вполне однозначные взгляды сквозь шторку снова упавших на лицо волос. Уходит в отрыв, тряся волосами и прыгая так, словно ему всё ещё двадцать, и он — та самая легенда пафоса и свободы нравов.
Хотя это же Балу. Вполне вероятно, что он-то умудрился сохранить себя.
Миха коротко качает головой, отгоняя лишние мысли. Видит, как Шурка в перерыве между песнями скидывает футболку, и пусть он слегка поправился в сравнении с девяностыми, но он всё ещё сексуален до дрожи. Он отбирает внимание на себя, он держит эту сцену и этот вечер, и Миха тихо стонет от понимания, что причина такого разъёба — он сам.
Разноцветные огоньки невесомо касаются едва тронутой загаром кожи Шурки, а Миха им завидует пиздец. Шурка ведь такой же открытый, такой же сучливый, судя по дерзким взглядам, которыми он его награждает каждые полминуты, всё так же способен перевернуть все представления о жизни в их странном мире.
У Михи словно в голове что-то на место становится, и Миха пытается заглушить возникшую тупую шутку, что просто кровь отлила, хотя, на самом деле, это и не шутка вовсе. Но не сдерживается, смеётся тихо, пытаясь спрятать улыбку в бокале.
Забывает, что с Балу можно не прятаться. Шурка смеётся в ответ со сцены, возможно, прочитав Михины мысли, возможно, просто зная, что все реакции Михи сейчас — про него. Он заканчивает партию и коротко дёргает головой в сторону неприметной дверки за сценой.
Снова — жест только для него.
Миха давится очередной затяжкой, но кивает. Ему весело и хорошо. Он готов примерить на себя роль группиз, прорываясь в гримёрку к басисту после концерта.
Он даже не будет против, если Шурка распишется ему на груди.
И если выебет где-нибудь в закоулке коридора — тоже.
Сегодня он готов хотя бы попробовать. Просто войти в эту дверь, просто продолжать следовать за непередаваемой энергией Шурки, просто позволить ей окутать и себя.
Миха готов даже поддаться. И немножко сойти с ума этой ночью, потому что Балу снова прикусывает губы, и Миха чувствует, что хочет кусать эти губы сам.
Он чувствует, что снова чего-то хочет. И этого ощущения достаточно, чтобы разбудить былую смелость и переступить ещё один порог. Чтобы заставить сердце сжаться от сожаления, что Андрюха сейчас не с ними. И чтобы позволить мозгу поверить, что, возможно, и это ещё может стать реальностью.
И даже если двухнедельный отпуск превратится в творческий перерыв с целью восстановления как здоровья, так и самого главного в жизни — кажется, он позволит этому случиться.
Потому что отказать Шурке, который ждёт его прямо напротив двери, так по-блядски прислонившись к стене и протягивая ему свою ладонь — выше его сил. Да и причин выёбываться давно уже нет.
Пусть он понял это слишком поздно, но понял же. В случае Михаила Горшенёва — это, блять, достижение, сравнимое с подвигом.
И Миха по-юношески уверенно подходит к Шурке вплотную. Вкладывает свою руку в его. Улыбается, втайне надеясь, что чуть позже Балу на эмоциях снова сломает ему передние зубы, которые до истерики бесят своей искусственной целостностью.
А потом не думает больше ни о чём, только позволяет Шурке утащить себя в таинственное никуда.
Цепко держась за его ладонь.