Work Text:
«Нравишься».
Табличку с такой надписью приносит сын кузнеца, работающего на параллельной улице. Доска выглядит неаккуратной, подрезанной по краям и разбухшей на середине, будто ему дали вырезку неудачного остатка. Однако буквы там высечены.
Чонгук касается впадин, глубоко вдыхая. Пахнет древесными стружками, вязкой золотой смолой и маслом. Запах рабочего.
Он поднимает взгляд на ожидающего ответа мальчика. Тот что-то тараторит, почёсывая затылок. На нём смешной берет, грязная рабочая рубашка и кузнечный жилёт с чёрными пуговицами. Мальчик высокий. Он выпрямляется ещё, становясь выше, прежде чем кричит на весь дом, указывая на табличку.
По буквам произносит.
Чонгук чувствует, что он произносит это слово. Хотя совсем его не понимает.
И не слышит.
На протянутую руку Чонгук просто кивает.
В церкви к новому знакомому монаха относятся отстранённо. Священники не пишут Чонгуку, дабы он принял какие-то меры. Чонгук никакие меры поэтому и не принимает, решив, что своеобразное общение с кем-то из городка — не грех. Скорее всего, так и есть. Сын кузнеца. Ничего такого. Вряд ли он может принести с жизнь глухого мальчика-монаха какие-то масштабные проблемы.
Так Чонгук думал в одиннадцать лет, знакомясь со светлым, старательным и трудолюбивым мальчиком по имени Тэхён.
«Под-сол-нух», — Тэхён произносит это по слогам, давая Чонгуку смотреть на то, как движутся губы.
Чонгук внимательно изучает каждое движение, потом опускает взгляд на принесённое ржавое ведро с названным цветком. Он смущённо теребит край рукава робы священнослужителя.
Чонгук чувствует от цветка запах свежести: это аромат утренней влаги, застывшей в виде лёгкого тумана после проливного ночного дождя. Чонгук чувствует и собственный запах растения — он горьковатый и безвкусный. От подсолнечника ещё пахнет чем-то едко жирным и солоноватым.
Глаза сразу закрываются. Чонгук поднимается на носочки, оглядываясь вокруг, открыв лишь один глаз. Разведав обстановку, мальчик делает шаг вперёд, принюхиваясь к Тэхёну в области шеи, тут же хватаясь за его плечи.
От Тэхёна пахнет летом кузнеца: картошка со сливочным маслом, древесная смола, лесная влага, ветер, дождь и почва. Он пахнет трудом, своей рутиной, буднями. Чонгук редко выходит из церкви без сопровождения. Однако сейчас он чувствует, как проходит с вдохами по венам лето, ощущаемое мальчиком как за занавесом. Чонгуку нравится то, чем пахнет Тэхён. Он отличатся от масляного запаха священника или сахарного аромата сестёр. В нём будто собирается вся «наружа».
«Ты так нюхаешь. Смущает», — говорит Тэхён. Чонгук читает по губам. Он тепло улыбается ему.
«Нравишься», — Чонгук знает, как это слово по буквам произносится. Он практиковался, дабы его произнести.
Конечно, себя Чонгук не слышит. Он не знает, как звучит его речь и воспроизводит ли он звук вообще. Насколько мальчик помнит со слов священника, его молитвы можно услышать, когда в горле после слов ощущается определённая вибрация. Будто воздух изнутри выходит.
Чонгук думает, что вышло у него сносно. Тэхён выглядит шокированным.
«Ты меня поражаешь», — произносит кузнец с улыбкой. — «У тебя красивый голос. Громкий».
Чонгук хлопает глазами. Он касается шеи, сглатывая. Потом опускает голову, отчаянно краснея.
В церкви Чонгуку говорят, что Бог лишил его слуха, дабы он посвятил жизнь молитвам в тишине. Это лишение во благо. Он обязан быть благодарен за столь жестокое, но справедливое решение Господа. Священник говорит, что гомоны и крики внешнего мира приносят лишь головную боль, трудности, слёзы и проблемы. Даже если получается с кем-то общаться — всё требует кропотливой и старательной работы. Забот в шумном мире больше, чем может показаться на первый взгляд.
«Молись. И все твои недостатки однажды будут исправлены. В Рай ты попадёшь под пение ангелов», — говорит священник.
Чонгук думает: «Наверное».
Тэхён приходит к нему весь подростковый период. Он делится творениями, записывая на каждом послания. Чонгук замечает закономерность изменений не по тому, как усложняется конструкция его изобретений от древесных игрушек до металлических механизмов. Чонгук замечает смену по запаху. Он чувствует приближение Тэхёна ещё издалека именно из-за того, что нюхает.
Смена этого запаха происходит постепенно.
Сначала летнего и яркого мальчика с табличками покидают подсолнечники, затем в примесь янтаря вмешивается едкий металлический запах. Постепенно лесной аромат перестаёт его волновать. Тэхён меняется в совершенно другую сторону, становясь более сдержанным, начитанным, скрытым и… удивительно, но интересным.
Чонгук теперь не может снисходительно ожидать его у алтаря. Он с надеждой ожидает друга у входа в церковь.
«У меня есть билеты. Кино», — делится Тэхён, показывая их.
«Вряд ли я пойму, что говорят на экране», — Чонгук качает головой.
«Люди туда ходят, чтобы целоваться в темноте».
«Разве? Мне говорили, что это для покадрового показа отснятой картины. Как в театре, но на стене».
«Так-то да. Но я же говорю о своём приглашении».
Чонгук удивлённо смотрит на него. Он опускает взгляд на билеты, потом внимательно вглядывается в числа задних рядов. Поцеловаться предлагает? В темноте. Так авантюрно. В духе Тэхёна.
Чонгук вздыхает, коротко кивая на предложение. Его друг радостно подскакивает на месте, ударившись о стену исповедальни, в которой они спрятались от священников. Чонгук смеётся, прикрыв рот рукой.
Поцелуй у них со вкусом мяты и запахом зубной пасты. Наверное, Тэхён слишком волновался об этом, поэтому влил в себя весь тюбик, а затем ещё мяту пожевал. Чувствуется сначала странно, но Чонгук потом думает о причинах, заключая, что такие вкус и запах поцелуя ему нравятся. Неловкое прикосновение губ во время сеанса, когда идёт какая-то трагедия на фоне. Чонгук ещё знает, что поодаль от него сопровождающий Гилберт из церкви, который в темноте не может различить, что происходит. Чонгук вдыхает всю эту обстановку. Пахнет попкорном, карамелью, засахаренным содовым и потом. Люди собираются здесь в такую большую кучку, что контраст запахов перемешивается.
«Тебе понравилось?» — спрашивает Тэхён.
Чонгук кивает.
«Мы можем сходить ещё раз», — предлагает он, поджимая губы.
«Много трат».
«Я могу тратиться», — слишком уверенно.
«Это глупо — приходить сюда только ради поцелуев».
Тэхён поникает, опустив плечи. Он задумчиво хмурится. Чонгук на это смеётся, крепко вцепившись в его руку.
«Можем спрятаться от сестёр в следующий раз», — и приставляет палец к губам.
Целоваться в церкви, наверное, греховно.
Вряд ли Бог рад таким прелюбодеяниям столь невинных существ под своим свидетельством. Однако же Чонгук, когда его касаются чужие губы, когда он обнимает Тэхёна, как только вдыхает его запах, закрыв глаза, уходит в совершенно другой мир, не заботясь о том, каким предстаёт в глазах Господа.
Вряд ли бы Бог рад, но он не может запретить Чонгуку гоняться за своей крупицей счастья, за тем, что приносит ему особое удовольствие.
Это похоже на наваждение. Чонгук чувствует головокружение, когда думает о Тэхёне. У него в мыслях сразу формируется образ, который он запечатлеет глазами. И сразу запах. Ужасно то, что аромат невозможно воссоздавать в памяти так же просто как картинки, что видел.
Чонгук чувствует головокружение, потом тепло, распространяющееся по всему телу. Ему внезапно хочется касаться всего себя. Сквозь робу это ощущается странно. Но в купальне, стоило Чонгуку найти кусочек хозяйственного мыла, которым Тэхён иногда благоухает после баньки… Чонгук вдруг поймал себя на том, что касается себя.
«Ты касался себя?» — Тэхён удивлён, что ему честно признаются в этом. — «Эм… ну…».
«Это неловко».
«Да. Точно неловко», — Тэхён улыбается ему. — «И как? Понравилось?»
«Мучительно. Я никогда таким не занимался. Ты это делал? Как ты это делаешь?»
Тэхён в ответ краснеет, пряча глаза. Он потом также честно признаётся:
«Я думал о тебе. Да и сейчас думаю».
«Правда? Ты тоже?»
«Тоже?» — Тэхён шокирован.
Чонгук прикрывает ладонью рот, сглатывая.
«Так как ты это делаешь?»
«Ну… фантазии», — неловко почёсывает затылок. — «А знаешь, ты же чувствителен к запахам. Возьми», — протягивает свой шарф. — «Поможет».
Чонгук смотрит на него. Он принюхивается к шарфу, тут же постучав ногами по полу.
Этой ночью церковь проснулась от громкого стона, доносящего со стороны комнаты монахов. Чонгук, не слыша себя, начал завывать от удовольствия, всё сильнее прижимая шарф к лицу, представляя, как ласкает его сейчас Тэхён, а он, на самом деле, лежит, уткнувшись ему в шею.
Такие фантазии явно не приветствуются Богом. Но Чонгук себя успокаивает тем, что это приносит удовольствие. Не грех — радовать себя.
Проходит ещё какое-то время.
Смена запаха Тэхёна на этот раз происходит внезапно. В его будни втискивается едкий, но приятный аромат душистой туалетной воды для мужчин. Чонгуку нравится этот запах. Он привлекателен, потому что не похож ни на что. В первый раз Чонгук так удивился, что вцепился в него с порога, утонув в шее. Так и просидел в исповедальне, пока Тэхён не начал его тормошить.
Чонгуку нравится парфюм. Он рад, что Тэхён начал ими пользоваться. Начал он вообще вводить этот элемент из-за образа хорошего работника. Снаружи идёт развитие производства. Тэхён идёт в ногу со временем, всё чаще и чаще принимая участие в новых проектах. Он теперь не просто что-то мастерит, он всё это продаёт. Его холщевые рубашки давно превратились в солидные костюмы. Он носит пальто, снимает при входе в церковь шляпу. И Тэхёну теперь всё реже и реже нужно подходить к нему.
Чонгук чувствует, как они отдаляются.
Не то чтобы Тэхён вообще был верующим. И сейчас его позиция совершенно не меняется.
«Скоро тебе исполнится восемнадцать. Уже думал, что будешь делать?» — Тэхён спрашивает. Не без скрытых намерений.
Чонгук его знает.
«Не думал».
«Я купил в центре квартиру. Она для двоих», — намёка толще и жирнее быть не могло.
«Мне неловко так. Да и как… с моим недугом…».
«Ты справляешься», — Тэхён говорит уверенно. У него на лице написано, что он знает, о чём говорит. — «Церковь этому не учит, но в одной стране я видел, что для глухих создали свой язык. На рынке сейчас просто бешеный спрос на мыльные средства. Ты с ума сойдёшь. Столько всего снаружи».
Чонгук глубоко вдыхает. В горле встаёт ком.
Немногие в жизни Чонгука с интересом наблюдали за тем, как он принюхивается к полу, пытаясь понять, из чего он сооружён.
Немногие в жизни Чонгука стояли рядом, позволяя гулять под проливным дождём, чтобы ощутить запах этой погоды.
Немногие в жизни Чонгука отважились бы справляться с его вечной тишиной и, вероятно, просыпаться и засыпать с ним.
Немногие бы согласились отдать вещь, чтобы партнёр получил оргазм, вдыхая запах.
Немногие бы поняли.
Чонгук почему-то был убеждён, что он из-за своего «недостатка» не может быть в чём-то лучше одного обычного, полноценного человека. Ему всегда будет не хватать способности слышать.
Священники всегда говорили о том, как этот недостаток должен тянуть Чонгука к свету, к отдалению от грязного общества, к чему-то высшему и особенному.
Тэхён же, когда вырос, когда заимел за спиной что-то побольше обещаний и хрупких цветков, протянул руку, чтобы вывести в это грязное и шумное общество. Это то общество, которое создаёт душистые воды, которое любит пристрастия Чонгука в запахах, которое не затрудняется с его недостатком, тут же протянув язык, которым можно общаться с такими же людьми, как и он, не рассматривая их губы.
Чонгук ступает в новую квартиру любопытствующе. Он идёт за Тэхёном. Тот поворачивается, когда достигает гостиной. Чонгук тут же начинает вдыхать.
«Чувствуешь?» — спрашивает Тэхён.
Чонгук ощущает эту знакомую нотку. Древесная стружка, только что станком содранная со свежей корой. Янтарная золотая смола, даже в запахе испускающая медовую вязкость. И горьковатый аромат подсолнухов. Это запах любви Чонгука. То, во что он влюбился. То, что пробудило в нём тонкое ощущение мира через ароматы.
«Я слышу», — шепчет Чонгук, определяя, куда идти, чтобы посмотреть на подсолнухи.
Да.
Он слышит этот запах.
И в этот момент думает, что Рай с пением ангелов ему точно не нужен.