Chapter Text
Доно припарковался на огражденной под личные автомобили полосе прямо у главного входа, перед маленьким серым крылечком, от которого вбок отходил такой же серый пандус с коваными перилами. Наверху, над крылечком, гнулась арка с лепниной. Я покосился на декоративную кирпичную кладку на стене. Она шла чередующимися полосами темно-красного, терракотового и песочно-желтого кирпича, как кольца на спине у королевского аспида. Сразу пришла на ум южная поговорка про то, как отличить условно плохую дикую змею от хорошей: "Красный и черный – друг непритворный, желтый и красный – смертельно опасный".
- Он точно тут будет? - спросил я у Доно. - Уверен, что его не вытолкают со служебки?
Доно сделал страшные глаза.
- Ты что! Это лучшая больница в Мидтауне, - сказал он мне драматическим шепотом, как будто мы сидели в соседних креслах в Тринити-Реп и я осмелился заговорить поверх партии Колхауза. Я покорно кивнул. Доно тоже покивал - несколько раз, как сувенирная фигурка-болванчик с канадским лосем из машины мисс Гриммонд. Его руки все никак не могли распутать провод для автомагнитолы, и даже костяшки у него от смятения сильно порозовели.
- Давай я, - сказал я, забирая у него провод. - Ты в порядке?
- Не совсем, - честно сказал он. - Столько всего случилось... но выбора нет, надо жить дальше. Им в общей сложности занимались восемь человек, все написали хорошую характеристику по итогу. Но знаешь, как оно бывает... просто хочется верить, что ему стало лучше. Хотя бы немного полегче.
- Ага, - сказал я.
- А ты сам-то, Робби? - спросил Доно. - Ты в порядке? Я знаю, что спрашивал уже, но мало ли.
Поздновато метаться, подумал я. На его вопрос у меня не было однозначного ответа; никакое гипотетическое моделирование не подсказало бы мне, что я в сухом остатке думаю о Кормаке Гейлорде. Боюсь ли я его? Злюсь ли я на него? Почему напросился поехать с Доно забирать его из клиники в Челси? Может, не хотел оставлять Доно одного. Может, не хотел оставлять их наедине. Может, хотел сам убедиться, что в этой буре действительно было або офо. Неисповедимы пути.
- И я в порядке, Доно, - сказал я, с той же комической безуспешностью пытаясь совладать с проводом. - Мы справимся. Мы все.
Меня мои руки тоже не слушались, так что и я особо не преуспел. Доно какое-то время наблюдал за моими зеркальными страданиями, а потом вдруг коснулся пальцами моего подбородка, как будто приподнимал клубничку на кусте - посмотреть, не поспела ли, - и улыбнулся такой всеспасительной, робкой и нежной улыбкой, что я почувствовал себя в силах донести и его, и его брата до дома на руках, если потребуется.
- Как я тебя люблю, Робби, ты бы только знал, - шепнул он, но я не успел ответить, что вообще-то прекрасно все знаю, потому что лицо у него вдруг переменилось, и я понял: понеслась. Я выронил провод на центральную консоль и обернулся через плечо.
От крылечка до тротуара вели три ступеньки: Кормак перешагнул их одним махом.
Не знаю, почему ожидал, что его выведут под конвоем и в больничной робе: он был один. Доно не хотел, чтобы Кормак вышел в люди в том, в чем мы его привезли, и за пару дней до выписки, конечно, прикупил ему в Сохо красивой и удобной одежды со скидкой на похудение, но она все равно висела на нем, как блаженный лён владельца апельсиновой плантации - на измученном новильеро. Остановившись на тротуаре, Кормак прищурился и посмотрел по сторонам так, как будто не видел света божьего несколько месяцев (не ври, Кормак, я читал буклет: прогулки на свежем воздухе до шести раз в день при хорошей погоде). Могло показаться, что он поначалу не заметил машину Доно, но мне в это почему-то не верилось.
Он постоял. Размял плечи. Он был высокий, но теперь словно каждый злой угол в его теле вытопился наружу. Его длинные поредевшие волосы были собраны в хвост. Хорошо, что не обрили, подумал я. Все его пожитки уместились в синюю спортивную сумку с эмблемой "Американ Игл Аутфиттерс", от вида которой меня передернуло, потому что я вспомнил, как паковал ее под звуки рвоты, плеска и плачущих увещеваний: "Не жми челюсть, открой рот, ОТКРОЙ РОТ!".
Скорбный и темный, как анку. Трудно сказать, какое впечатление на меня произвел его вид. Жалко, подумал я. Жалко и страшно. Хотелось бы, чтобы не, но оно - да.
Клацнула дверь: Доно вышел из машины. Я остался сидеть, как хранитель, наблюдающий со стороны. Доно обошел машину перед капотом, остановился, сжал-разжал кулаки, потом протрусил вперед и заключил Кормака в исполинское объятие. Кормак в одной руке продолжал держать сумку; вторую он поднял и обхватил Доно поперек спины. Его непроницаемое лицо вдруг все скрючилось, как будто ему захотелось заплакать, и я тактично отвернулся. Теперь, подумал я, по ним вообще ни за что не догадаешься, кто из них на самом деле родился весом полтора килограмма.
Кормака посадили на заднее сиденье. Сумку он хотел взять с собой, но на Доно уже напал раж услужливого шофера, так что он отнял ее и пошел класть в багажник. Без сумки Кормак сделался будто бы еще более обворованным. Он сел, широко расставив ноги и свесив руки между бедер так, словно был церковной скульптурой, от которой отломали купель. Эти несколько мгновений, на которые мы с ним остались в машине одни, были как эпинефриновый укол. Я покосился на Кормака через зеркало заднего вида. Он, словно почувствовав это, уставился на меня в отражении.
- Привет, приятель, - сказал он наждачным голосом.
- У меня есть имя, - резко сказал я.
- Привет, Роберт, - сказал он, не меняя интонации, и отвернулся к окну.
Вернулся Доно. Он был бледный, но держался с преувеличенной бодростью.
- Нам ехать где-то полчаса, - сказал он, садясь за руль. - Ты голодный? Хочешь, заедем в "Сеймур Челси"? В "Мюссель" В "Сагапонек"? - это было адресовано Кормаку.
От еды Кормак отказался. Я вздрогнул, когда его рука протянулась между передних кресел и стянула спутанный провод. В считаные секунды она просунулась обратно: провод был ровным и гладким, как новый.
- Музыку, - попросил он. - Поставьте чего-нибудь бодренького.