Work Text:
— Ли, звонят! — Хорхе отрывисто постучал в дверь ванной, прикидывая, что бы набросить на себя по-быстрому, и когда Лионель ответил, перекрикивая шум воды: «Это просто доставка, все оплачено, забери коробку», решил, что вряд ли его вид сильно смутит такого опытного человека, как работник службы доставки в талигойской столице.
Звонок повторился. Крикнув: «Иду», Хорхе поплотнее обмотал полотенце и распахнул дверь.
Манрик застыл на пороге, и каждая пуговица на его длинном кашемировом пальто темно-бордового цвета сияла так, словно он натирал их до блеска. Хорхе накрыло странной, оглушительной тишиной. В ней отчетливо скрипнула кожа перчатки, когда рука Манрика сжалась в кулак. Хорхе отчаянно затошнило, желудок сжался в тугой комок, на языке появился отчетливый привкус горечи. Нужно было говорить что-то, объяснять, но что? В виске билась одна застрявшая, бесконечно повторяющаяся фраза: «О, кошки. О, кошки! Кошки, кошки, кошки, рыжий, это действительно не то, что ты сейчас думаешь, правда, Лео, пожалуйста, нет». Тяжелое влажное полотенце неприятно холодило бедра. Дизайнерский свет, безжалостный и яркий, отражался в зеркалах и глянцевой плитке пола, пуговицы пальто Манрика отбрасывали зайчики на стены, выкрашенные в неяркий модный цвет «шеллшок». Шок. Шок — это было самое разумное, наиболее подходящее сейчас слово. Шок.
— А Лионель?.. — негромко, словно не решаясь беспокоить, спросил Леонард. Его рука на дверном косяке мелко дрожала.
Хорхе Дьегаррон дрался в Первой Варастийской и провел почти полжизни, обезвреживая террористов в Багряных землях, но сейчас ему не хватило смелости. Он даже вообразить себе не смог бы, как открыть рот и сказать: «Он в душе». И именно в этот момент вода в ванной перестала литься.
— Хорхе, в чем де… — сказал за его спиной Лионель и замолчал. Стало слышно, как вода, капая с его волос, разбивается о плитку пола.
— Я заберу Мани, — спокойно сказал Манрик, и Хорхе почти готов был ему аплодировать. Из них троих: тертого вояки, прожженного интригана и сынка тессория, слабака и мямли, — самыми крепкими оказались яйца у последнего. — Старая больная шиншилла сильно подпортит медовый месяц. И затруднит переезд в Кэналлоа.
Он прошел внутрь, отодвинув Хорхе плечом, и тот покорно отступил в сторону, бросив взгляд на Лионеля. Смотреть на того было страшно. Казалось, еще немного — и можно будет услышать хруст зубов, так крепко сжалась челюсть.
Хорхе запустил руки в волосы. Что делать? Схватить его за плечи, трясти? Дать пощечину, даже с риском получить в ответ кулаком в лицо? По крайней мере, он выйдет из шока и начнет что-то делать, а делать нужно и немедленно, сейчас, пока Манрик еще здесь, пока он идет по немыслимо длинному коридору со стенами в модном цвете шеллшок, держа на отлете клетку с серым комком нелепого меха. Нужно хватать его за руки, объяснять, говорить, что Хорхе — одноклассник, их общий одноклассник, это Дьегаррон, помнишь его по Лаик, он приехал на конференцию, ни одного места ни в одном отеле, зашел принять душ после утреннего поезда из Кэналлоа у нас, Лео, ради Создателя, что ты устроил… Это не его дело, и Хорхе молчит. Лионель молчит тоже, Хорхе не слышит даже звука его дыхания.
— Я пришлю за вещами такси, — буднично сказал Манрик, и только на щеках его горели ярко-алые пятна. Когда мелкий хлюпик успел вырасти в несгибаемого мужчину, Хорхе не знал и, если честно, не хотел ничего об этом знать. Если он чего и хотел, так это оказаться дома в Кэналлоа, в своей холостяцкой квартирке, с пиццей и бессмысленно бормочущим Тарника-ТВ. — Если уедете раньше, сообщи мне.
— Лео… — отмер наконец Лионель, и в этот момент в дверь затрезвонили.
— А вот теперь пицца, по всей видимости, — любезно сказал Манрик. — Всего доброго, Хорхе, рад был повидаться. В столице имеет смысл посмотреть парк Катарины, его недавно открыли. Ты наверняка там не бывал. Очень красиво. До свидания. Действительно, пицца.
В дверях они разошлись с пареньком из службы доставки. Комок меха невнятно ворчал в покачивающейся клетке. Кто там у них, шиншилла, ради Создателя? Что за странный каприз? Хорхе прислонился мокрой спиной к стене модного цвета шеллшок и закрыл глаза.
— Куда поставить пиццу? — робко спросил мальчишка из доставки. — Эры? Лучшая пицца в Олларии для самого лучшего дня… Эры?
***
Для человека, только что потерявшего последнюю надежду, Лионель держался неплохо: он дал на чай мальчишке, закрыл дверь и даже не сполз по ней спиной, а просто прикрыл глаза и сказал:
— Я сварю шадди. Не то чтобы я хорошо умел, но Лео купил… у нас есть машина. У меня. Давай, одеваемся. Нам нужно…
— Кошки с две, — сказал Хорхе, и у него так дрожал голос, что было бы даже неловко, не знай его Савиньяк с шестнадцати лет, с первого года Лаик. — Нам — ничего не нужно. Тебе — нужно догнать рыжего и поговорить с ним нормально.
Лионель посмотрел на него так внимательно и заинтересованно, словно Хорхе Дьегаррону только что у него на глазах вручили Гальтарскую премию по физике.
— Отличная идея. Свежая и небанальная. Даже звучит так, как будто я не занимался этим круглосуточно два последних месяца, но предположим. Предположим, мой добрый и смелый друг. А скажу я ему: тебе показалось, Лео! В нашем доме не было чужого голого мужика, только что из душа, в моем полотенце. Кэналлийца, Лео, обрати внимание, я учел твою постоянную ревность к Алве и заменил твой любимый объект ненависти другим. Точно таким же. Даже глаза синие.
— Голубые, — шепотом сказал Хорхе и прикрыл их локтем. — Но, Ли. Это ведь правда. То есть я, конечно, здесь был, но…
— Мне тридцать четыре года, Хорхе, — Савиньяк с силой провел руками по лицу и отрывисто рассмеялся. — Мы с тобой одноклассники, так что тебе тоже, верно? И что, тебя все еще интересует правда? Мне давно плевать. Но вот в такие лабиринты меня судьба давно не заводила. Будешь искать отель?
Хорхе пожал плечами.
— Подберу что-нибудь.
— Оставайся у меня.
Хорхе рассмеялся в голос.
— Чтобы уж наверняка, да? Когда он вернется поговорить?
— Лео забрал Мани, — странно тихо ответил Лионель. — Не представляю, как я сегодня останусь совсем один, в тишине. Ни шороха, ничего.
— Брату позвони, — внезапно рассердившись, рявкнул Хорхе. — И не устраивай трагедию! Умираешь без своего рыжего, ему это и говори! Ему, а не мне! Что ты сопли распустил! Звони ему, сто раз, двести, в дверь звони, ори на улице, в окно влезь! Делай что-нибудь!
Если бы Савиньяк начал с того, что заехал ему с размаху в нос, он нисколько бы не удивился. Но Савиньяк только негромко сказал:
— Начнем с шадди. Одевайся.
Оставалось лишь гадать, услышал ли он его вообще.
***
Секция по вооружению была нудной и бесконечно выматывающей. Хорхе начал скучать уже в середине собственной речи, устав поправлять переводчицу, и перешел на диалект Дигады, молясь лишь, чтобы зегинский акцент не слишком нервировал бородатых неторопливых шадов. Единственный вопрос, который ему задали: «Дор имеет полевой опыт или говорит теоретически?» окончательно похоронил всю программу: работа перешла из большого зала в небольшие переговорные вдоль галереи нового Олларианского Дворца Конгрессов. Комнаты для уединенных бесед вмещали от силы четырех человек — никто не хотел обсуждать стратегию и тактику в помещении на двести особ, в микрофон и под запись. После четвертой «индивидуальной консультации дора командира», до краев переполненной многозначительными намеками и тонкими иносказаниями, взмокший Дьегаррон затребовал перерыв. Шады вежливо кивали и поглаживали бороды, их белые одежды кружили вокруг него, как в Зегинской пустыне, напоминая безжалостный блеск слепящего песка и солнца. Он вышел в коридор и уткнулся лбом в прохладное стекло панорамного окна, выходящего прямо на Данар. В реке отражалось затянутое дымкой столичное солнце.
— Тебе лучше в хаки. — Хорхе развернулся всем корпусом, по въевшейся в кости привычке отводя рабочую руку назад, в замах. Манрик невозмутимо наблюдал за ним, склонив голову к плечу. Руки он убрал в карманы идеально обтягивающих длинные ноги брюк и видеть, дрожат ли его пальцы, Хорхе не мог. Лицом же рыжий владел отменно. — В хаки лучше, — спокойно повторил Манрик. — Видно, что в пиджаке тебе не по себе, дор полевой командир. И двигаешься красиво. Армия, выучка. Он такое любит.
Хорхе вздохнул, потер лоб, подошел и встал рядом, так же облокачиваясь на идущие вдоль окон бархатные перила. Ошибку он понял сразу — высокий и тощий, почти хрупкий Манрик рядом с ним, привыкшим к выматывающим ежедневным тренировкам на жаре, казался нелепой шуткой, бесполезным столичным хлыщом.
— Послушай, Лео, раз ты здесь…
Начало оказалось изумительно неудачным. Манрик выпрямился, зло сверкнув глазами:
— Я здесь, потому что веду финансовую секцию в соседнем блоке, и, говоря о поставках, вам, дубиноголовым, тоже не помешало бы послушать.
— Не помешало бы, — покладисто согласился Дьегаррон, поднимая руки ладонями вперед в международном, всем понятном знаке мира. — Лео, пожалуйста. Раз я так удачно здесь, я — я хотел сказать тебе, что он…
— Я всегда знал, что однажды это случится, — перебил его Манрик. — Что однажды найдется какой-нибудь мускулистый кэналлиец, не Алва, так еще кто-нибудь. Детский импринтинг — необоримая вещь, с этим ничего не поделаешь. Никакое искусство, поэзия или театры не могут противостоять этому, и…
— Мы все еще говорим о Лионеле? — изумился Хорхе. — Лионель не может противостоять?
Манрик замолчал, судорожно сглотнув. Он сгорбился, из его облика ушел весь лоск, и дорогие, аккуратно подогнанные по фигуре вещи вдруг стали казаться бесформенными и большими.
— А почему вы никогда не жили вместе? — спросил Хорхе, безжалостно наблюдая эту странную метаморфозу. — Это же ненормально…
— Да ты-то что об этом знаешь? — вспыхнул Манрик, и Хорхе пронзило настоящей яростью, он едва сдержался, чтобы не сгрести в кулаки отвороты щегольского пиджака:
— Я? Что я об этом знаю? Я? Я пятнадцать лет выслушиваю перипетии твоего причудливого любовного пути, рыжий! Пятнадцать лет! Дружба — понятие круглосуточное, слыхал? Ночами, в пустыне на заданиях, в каких-то Создателем позабытых деревнях на краю обитаемого мира, где и телефона-то толком нет, будка за монетки! Что ему подарить, Хорхе? Куда его сводить, Хорхе? А если это не подойдет, Хорхе? Прочитать ему эти стихи, послушай, вдруг ему не понравится? А мне, значит, можно читать дурные рифмы в два часа кошкиной ночи накануне операции, да? Я все об этом знаю, ясно? Все!
— Он пишет стихи? — неловко моргнул Манрик. Лицо его стало ярко-красным и казалось таким горячим, что прикоснуться хотелось нестерпимо — просто почувствовать этот пугающий противоестественный жар.
— Ага, — негромко сказал Дьегаррон и похлопал себя по карманам: в пиджаке курева, разумеется, не оказалось. Манрик достал из кармана новомодную курительную трубку — один запах и пар, и протянул ему. Дьегаррон помотал головой. — Не прочитал тебе, выходит. Зря я терпел.
— Зато тебе прочитал, — огрызнулся Манрик. — Понравилось?
— Нет, — честно сказал Дьегаррон. — Хорошие, значит, стихи.
— Точно, — кивнул Манрик. Голову он откинул назад, прижимаясь затылком к стеклу. За его спиной бурлила столица, носились машины, суетились казавшиеся маленькими с такой высоты фигурки людей. — Как бы мы могли? Он дипломат, после Саммита Золотых Земель будет полномочным послом, я, если сейчас сломаю хребет твоим шадам по поставкам через южные порты, стану тессорием. Я справлюсь, я хороший финансист.
— Справишься, конечно, — Дьегаррон пожал плечами и пожалел, что отказался курить. — Ты сломал хребет самому сильному, хитрому и изворотливому человеку из всех, кого я знаю. Что тебе парочка шадов? А я вернусь в свои пустыни, не стоит из-за меня разыгрывать такие драмы.
— А ты все же влюблен в него, — вдруг сказал Манрик и посмотрел ему прямо в глаза.
Хорхе мысленно представил наложенный на карту местности план «Три звезды», очертания береговой линии Астраповых врат, порядок эвакуации базы в случае воздушного налета, досчитал в уме до десяти на дигадском диалекте и обратно на зегинском.
— Ну нет, — сказал он. — Что еще за ерунда.
***
Вечерняя Оллария переливалась огнями, сияющие улицы упирались в сверкающие проспекты, смеялись и болтали люди за столиками модных кафешек под цветными зонтиками, гудели машины. Шум с улицы вливался в просторную и пустую квартиру окнами на площадь Оленя в Старом городе. Лионель стоял на балконе, не зажигая свет, и молча ждал, когда послышавшийся ему было тихий звук поворота ключа в замке превратится в абсолютную уверенность, подкрепленную тихими шагами. Манрик встал рядом с ним и негромко сказал:
— Я бы хотел услышать те стихи.
Лионель улыбнулся, закрыл глаза и уткнулся лицом в его прилизанные гелем рыжие волосы.
***
В «Талигойской розе» мест не было, как не было их ни в одной приличной гостинице в центре. Светилось что-то на дальней окраине с другого берега Данара, и Хорхе, прикинув маршрут — не меньше получаса пешком — закатал рукава рубашки. Пиджак он и вовсе оставил во Дворце Конгрессов, к концу дня его тяжесть на плечах стала невыносимой.
В кармане завибрировал телефон.
Хорхе достал его, повозился с блокировкой, проклиная нелепые многофункциональные гражданские устройства и уставился на сообщение с незнакомого номера:
«Посиди сегодня с Мани, она не любит оставаться одна. Королевский проспект 3, пентхаус, консьерж предупрежден».
Хорхе рассмеялся, потом выругался. Телефон завибрировал снова:
«Дьегаррон, я знаю, что тебе негде ночевать сегодня. В городе нет ни одного свободного отеля».
— На лавке посплю, — запальчиво сказал Хорхе вслух. Стайка девчонок в коротких платьицах прыснула от него в сторону, засмеявшись на разные голоса. Телефон завибрировал в третий раз:
«Женщин не води, Мани этого не любит, и дорого. Пицца — 001367542».
— Финансист, — горько подытожил Хорхе. — А крысу вашу чем кормить?
Огромное колесо обозрения в парке Катарины зажглось вечерними огнями. Город сиял и переливался, звучал голосами тысяч людей, а где-то в пентхаусе скучала старая одинокая шиншилла. Хорхе поправил рюкзак на плече и отправился ее искать.
Экран телефона загорелся вновь:
«И скажи спасибо, что это не минипиг Алвы!»
— Вашу мать, — горько сказал Дьегаррон. — Спасибо.