Archive of Our Own

    Улыбнуться в ответ удаётся с трудом: по ощущениям, если бы Юлиусу вбили гвозди в уголки губ, мышцы сводило бы меньше.

    — Что ж, это... определённо самая необычная история знакомства из всех, что я слышал, — выдавливает он, надеясь, что его выражение лица, по крайней мере, не выглядит слишком ужасно. Райнхард либо не слишком хорош в считывании эмоций, либо невообразимо жесток, и Юлиусу хотелось бы рассчитывать на первое. Однако.

    — Сложно представить, что у тебя происходит много интересного в жизни, — Регулус (даже имя его, возьми его Ведьмы, неприятное, распирающее рот и застревающее в зубах) отпивает глоток кофе с сюрпаньем и уставляется на него мутно-жёлтыми, болезненными глазами — но тут же улыбается фальшиво и чересчур широко: — Не сочти за оскорбление, ничего личного, естественно: я просто имею некоторое представление о жизни студентов в подобных элитных учебных заведениях, и это, что ж, весьма загруженный образ жизни, разве нет? Не то чтобы я против: каждый, разумеется, может решать сам за себя, и я не сомневаюсь, что в итоге вложенные, гм, немалые деньги и усилия себя оправдают — но всё-таки тратить годы жизни на то, чтобы вызубрить учебники, написанные в прошлом веке замшелыми стариками.... Никакого эйджизма, разумеется. Я уверен, что каждое поколение может привнести свою мудрость, просто — акцент на «каждое», понимаешь? В таких университетах, я полагаю, имеют привычку сохранять преподавательский состав до последнего, и, несмотря на то, что такая преданность похвальна и иметь своё рабочее место на старости лет весьма хорошо, должны же быть какие-то пределы! В пределах разумного. 

    Однако: этот в чтении эмоций куда лучше.

    У Райнхарда дёргаются губы так, словно он хотел улыбнуться. Юлиус бы предпочёл, чтобы тот воткнул пластиковую вилку прямо ему в горло: было бы быстрее и милосерднее.

    — Нагрузка и вправду большая, — соглашается через силу он с приклеенным выражением лица, — но я бы всё-таки сказал, что это того стоит.

    (Переключается песня, играющая в кофейне: незамысловатая, лёгкая поп-музыка, нежный голос поёт о вечной, вечной любви. Юлиусу становится тошно.)

    Регулус фыркает, демонстративно — замахивается излишне, едва не сшибая стаканчик Райнхарда; бежевая кожа диванчика под ним скрипит визгливо и режет слух, — разводя руками:

    — Дело твоё! Я всего лишь говорю, что...

    — Ой, слушай, а ты сам-то где учишься? — ввязывается Феррис в разговор, округляя глаза невинно. — А то ты ни разу не упоминал, мяу.

    Юлиус готов аплодировать ей прямо за столиком, на виду у всех: лицо Регулуса перекашивается так, будто она плеснула в него содержимое её стакана, со всеми цветастыми маршмеллоу и густой пенкой.

    — Я!.. Гм... Это вроде как довольно приватный вопрос, тебе не кажется? Всё-таки...

    — Он работает, — отвечает Райнхард вместо него.

    Регулус бросает на него взгляд — Юлиусу хочется вскочить с диванчика, вцепиться Райнхарду в ворот футболки (с гербом университета на нагрудном кармане, подарок от ректора спортсменам их сборной по теннису — у Юлиуса есть такая же дома, и это проворачивается ножом в его сердце) и ткнуть его в это носом, как-ты-этого-не-видишь, — и выдыхает сквозь зубы:

    — Да, — отпивает кофе снова, шумно и демонстративно; его пальцы сжимаются с такой силой, что бумага хрустнула и по чёрно-белому логотипу пробежала складка, — спасибо, зайчик.

    Райнхард легко пожимает плечами: так, будто он и не заметил в его словах бурлящей под крышкой агрессии.

    — Ничего страшного в этом нет, — замечает он, отщипывая кусок от круассана. — Хочешь? Он с ванилью.

    Регулус переводит на него кислый взгляд. Райнхард улыбается поощрительно, придвигая руку ближе к его лицу: Регулус щурится, вздыхает — опять демонстративно, опять страдальчески, — но нехотя размыкает губы.

    Райнхард кладёт кусок круассана ему в рот. Юлиус хочет немедленно подойти к бариста и попросить засыпать ему в кофе смертельную дозу сахара, чтобы выпить его разом и на глазах у этих двоих — или, быть может, на улице, выйдя через заднюю дверь в грязный переулок, жалея себя и сочиняя в последние минуты прощальное сообщение, обвиняющее в произошедшем только его самого, желающее Райнхарду только хорошего, но настоятельно намекающее обрести уверенность в том, что в отношениях он заслуживает только лучшего.

    Регулус жуёт медленно и лениво, и глаза его — как же ему ненавистны эти глаза, и вызубренное знание, что книгу по обложке не судят, не спасает: что-то такое в их стеклянности, в их лихорадочном блеске, в их бродящем за зрачком намерении вызывает в нём чувство падения в бездну, — не отрываются от Юлиуса.

    — К слову, — едва прожевав, говорит он, — какие у вас планы на этот танмуз? Не сочтите за праздное любопытство, конечно же, у каждого есть право проводить время в соответствии со своими желаниями, но мы собирались сыграть свадьбу в танмузе, и было бы, на мой скромный взгляд, невежливым пропускать её, раз вы настолько близки, что...

    — Свадьбу? — вырывается у Юлиуса с Феррис в унисон.

    Регулус презрительно вскидывает густые брови:

    — Эй, вас не учили, что перебивать неприлично? Я вообще-то говорю на довольно важную тему, и мне бы хотелось...

    — Я очень извиняюсь, что перебиваю, — игнорирует Юлиус его слова, как бессмысленный шум, упираясь взглядом в Райнхарда, — но, гм, вы разве не встретились неделю назад?

    — Неделю и два дня, — поправляет его Райнхард, пожимая плечом. Он не делает и попытки оспорить эти дурные, ужасные, нелепые слова, и Феррис издаёт сдавленный писк, прижав уши, а Юлиус чувствует, как холод сковывает его изнутри.

    — Прошу прощения, — выцеживает Регулус, явно раздражённый, но в этих треклятых глазах сияет нескрываемое торжество, — но у тебя, что, с этим проблемы? Я не думаю, что у тебя есть право вмешиваться в частную жизнь двух посторонних людей, особенно учитывая проблемные подоплёки в свете того, что мы с Райнхардом оба мужчины, но если тебе так уж интересно знать, то заключение брака является важным юридическим актом, открывающим способным оказаться необходимыми возможностями, и в случае настоящей любви нет никакого смысла в том, чтобы оттягивать этот момент из-за такой нелепицы, как устоявшиеся социальное нормы, созданные, я хочу подчеркнуть.....

    Юлиус отпивает большой глоток кофе, сжимая стакан подрагивающими пальцами.

***

    — Вы что, вдвоем головой ударились? — интересуется Субару, подперев голову рукой и сощурившись критически. — Вы ему кто, мамочка и папочка? Не маленький, сам разберётся.

    Феррис и Юлиус переглядываются кисло.

***

    — ...и, говоря откровенно, попросту нелепо ожидать, что другие люди изменят свои планы насчёт настолько важного для пары события, как медовый месяц, только потому, что ты думаешь, что они «как-то чересчур». Как-то чересчур, что это вообще значит? Никто из нас не хочет ничего невозможного, я лично, если на то пошло, убеждённый приверженец скромного образа жизни по средствам, это просто соблюдение необходимых формальностей и...

    — Окей, понял, — шепчет полумёртвому Юлиусу Субару на ухо, вытаращив глаза.

***

    — Это всё деньги, — Феррис яростно вытаптывает круги в каменной кладке парковой аллеи, дёргая хвостом вправо-влево. — Его денег он хочет, ясно как день!

    — Мхм, — мычит согласно Субару, жуя кусок гамбургера. Он делает мощное глотательное усилие: — А он вообще говорил, кем работает-то?

    — Конечно, не говорил! — рявкает Феррис, бросив на него уничтожительный взгляд. — Перевёл тему, начал тереть про свадьбу — о-о, имеющий большое значение день в жизни пары, который определяет все дальнейшие отноше-е-ения! — словесный понос, вот и всё!

    Она пинает бордюр. Колокольчики на её балетках жалобно звякают.

    — И я же знала, что к этому придёт! Райнхард же такой — беззубый! Слова против никому не скажет! Любому поверит, только сопли распусти! И вот! Вот! Пожалуйста!

    — Да ну, — Субару хмурит брови, — преувеличиваешь уже, не?

    — Конечно, — фыркает Феррис, даже не удостаивая его взглядом: она расправляет кружевные рукава своей блузки так, словно это — чьи-то белобрысые волосы.

    — Нам нужно действовать рационально, — негромко говорит Юлиус, не отнимая руки ото лба. Рейки скамейки вдавливаются ему в спину — рубашка помнётся, но ему совершенно нет дела. — Что мы о нём знаем?

    — Его зовут Регулус, — Субару размахивает гамбургером, словно указкой, — и он зануда. Хотя стоп, это как-то не передаёт до конца — супер-мега-ультра-зануда, во.

    — На этом и всё, — цыкает Феррис. Она всплескивает руками, шагая ещё быстрее: — У него даже соцсетей нет! У какого нормального человека в его возрасте сейчас нет даже инстаграпа? У кого-то, кому есть что скрывать!

    — Мне всё ещё интересно, как у вас тут дошли до таких названий, — фыркает Субару, как всегда, о чём-то своём, непонятном. — Какой-то очень придурочный эффект бабочки.

    — Связано с законом Копи Райта, если мне не изменяет память, — бормочет Юлиус, едва отмечая, какие слова произносит. Он зарывается в волосы глубже, чувствуя, как пряди скользят между пальцами, и постукивает пальцами по черепу. — Можно прибегнуть к более традиционным способам.

    С тяжёлым вздохом он отбрасывает чёлку на лоб. Субару и Феррис смотрят на него вопросительно.

    — Мы могли бы... проследить за их свиданьями со стороны.

    — Взять бинокли и накладные усы, р-мяу? — изгибает брови Феррис и задумчиво морщит нос, постукивая пальцем по нижней губе. — Не уверена, что достигла такого уровня уверенности в себе, чтобы уйти в драг-кинги.

    — Нет, конечно, не так, но... Придётся постараться, чтобы остаться незамеченными, нельзя допустить, чтобы нас за этим застали, но....

    — Серьёзно? — фыркает Субару. — Ты думаешь, ты кто, сыщик?

    Юлиус смотрит на него.

    — Я думаю, я друг Райнхарда, Субару, — говорит он кратко.

    Субару фыркает, затем взмахивает рукой в неоконченном жесте, затем шарит по лицу Юлиуса глазами, затем смешивается, сдуваясь. Он вздыхает тяжело, и, помолчав немного, отрывает кусок гамбургера — с ненадкушенной стороны.

    — Хочешь? Он с майонезом.

    Юлиус смотрит на предложение несколько секунд и уже было открывает рот, чтобы отказаться — калории, холестерин, спортзал, диета, — но мерзкий голос в голове выводит:

    «Ты думаешь, ты можешь вот так запросто навязывать другим людям еду из-за твоего желания почувствовать себя лучше? Ты думал о том, что кто-то может не хотеть есть? Что у людей есть право не подвергаться твоим вредоносным кулинарным предпочтениям, которые, между прочим, могут нанести значительный ущерб здоровью? Ты знаешь, что от переизбытка холестерина...»

    — Спасибо, — кивает Юлиус, приподняв уголки губ в вежливой улыбке.

    Забирает кусок и жуёт.

***

    — Юлиус, ты знаешь, — шепчет Субару с едва сдерживаемым смехом, — ты выглядишь в этой кепке ну очень тупо.

    — Юлий, — поправляет его Юлий, натягивая козырёк пониже. — Это в целях конспирации.

    — Цвет ужасный, ты похож на слифу, — сообщает Феррис бесцеремонно, быстро оглядев его глазами. — То есть, пойдёт отлично — никто не подумает, что это у тебя такой кошмарный вкус. А теперь шевелитесь оба — быстро, быстро, они уходят, не видите, что ли?! — и пихает их под рёбра.

    Юлий проглатывает все имеющиеся возражения — на его вкус, это вполне приятный оттенок патины, — увидев, что Райнхард с Регулусом поворачивают за угол. Он ускоряет шаг так резко, что Феррис, начавшая буксировать его за локоть, возмущённо мявкает, а Субару, споткнувшись в ногах, давит в горле вскрик и вместо этого посылает Юлию свирепый взгляд. Другие посетители торгового центра оглядываются на них — Юлий надеется, что, по крайней мере, за поворотом их возню не слышно.

    (— Очень извиняюсь, — бросает Юлиус на ходу.

    Субару показывает ему язык.)

    Они успевают как раз вовремя, чтобы застать Райнхарда и Регулуса на входе в очередной магазин. Смотреть на них — всякий раз нож в сердце, но Юлий не может оторваться: рука Регулуса обвита вокруг локтя Райнхарда, взгляды — только на друг на друга, Регулус говорит что-то — как и всё время, за все те полчаса, что они ходили следом, он ни разу не замолчал дольше, чем на тридцать четыре секунды, Субару засёк, — и Райнхард слушает.

    (Они даже на вид не сочетаются вместе, стоит мысль у Юлиуса — Юлия — в голове: Райнхард, в чёрных футболке и бриджах, с лёгкостью несущий набитые пакеты — на чьи, интересно, деньги — вот же принцесса — какой ущерб экологии, — держащий спину прямо и улыбающийся всё время мягко — и Регулус, во всём белом, от мокасин до пальто, с вытянутыми нарочно из-под рукава на вид дорогими часами и дорогими же солнечными очками — в помещении! — со сгорбленной спиной и гадкой улыбкой. Ошибка в мироздании, горький привкус в родниковой воде, помарка в идеальном письме — и прямо у него под носом.)

    — Как этот придурок вообще читает книги? — бормочет Субару, разглядывая вывеску книжного. Популярная сеть, но определённо не у Юлиуса: здесь ему однажды продали роман с ни много ни мало шестью опечатками, а в другой раз он нашёл в их каталоге книгу, распространяющую возмутительно антиисторические идеи о Первом из Святых Меча. — Останавливается на каждом предложении и комментирует его вслух?

    — Лезет на форумы и спорит там по пять часов со всеми комментаторами, очевидно, — цедит Феррис. — Юлиус! Юлий! Не так быстро!

    Важное предупреждение, в ретроспективе: когда Юлий влетает в распахнутую стеклянную дверь, Регулус как раз крутит головой, выискивая, к чему бы прицепиться, и, избегая хищнического внимания, ему приходится широким прыжком метнуться за ближайшую полку, — это зарабатывает оторопевшие взгляды от пары школьниц и консультанта.

    Феррис и Субару просовывают головы в двери и, убедившись в чистоте горизонта, проскальзывают к нему в укрытие полки мелким бегом. Феррис больно щиплет его за локоть, прошипев: «Баран»; Субару крутит головой, осматриваясь, и дёргает его, указывая на полку с комиксами, за рукав футболки: «Эй, у вас тут что, есть "Трансформеры?"» — «Да, это классика, Джошуа нравилось», — «Чёрт побери, в чём смысл исекаиться в мир, где есть "Трансформеры"?!» — «Я не понимаю, о чём ты говоришь, Субару». Всё это отмечается лишь на задворках сознания Юлия: его внимание приковано к двоим у — сердце падает в желудок, когда он осознаёт, — стенда с романтической литературой.

    — Нет, ты только взгляни, — Регулус вертит книгу небрежно, держа её между пальцев, растопыренных по-нелепому широко, будто он никогда прежде книг и не держал, практически пошло; его голос сочится высокомерным презрением, предназначенным для, что ж, всего, начиная от начинки эклера и заканчивая ухоженностью колонны-аквариума, как будто бы Регулусу каждое занятие в мире давалось блистательно и без усилий, — кого они пытаются этим обдурить? Жалкие попытки коммерциализировать миф о бесконечной любви до гроба, романтике, высоком чувстве, тоже мне: химическая реакция и привыкание к удобству, вот и всё. И ведь ведутся же! Патологическая боязнь одиночества, вот что это такое. Никто не знает, как провести время наедине с собой без того, чтобы таскаться хвостом за каким-то случайным человеком, с которым у них едва ли есть что-то общее, и это, если тебе интересно моё мнение, очень печальный знак для развития личности...

    Райнхарду-то даётся, думает Юлий с мелочным торжеством, которое ему не удаётся в себе подавить. У Райнхарда бы вышло с первой строчки, с немедленным заявлением на премии и награды, и Юлиус бы хранил экземпляр с автографом даже не на полке, а за стеклом, сметая каждые выходные с него пыль — а то, что оказалось бы в словоизвержении Регулуса на бумагу, представить жутко.

    — Мне кажется, они могут быть и неплохими, — замечает Райнхард с присущей ему дипломатичностью. Он раскрывает книгу аккуратно, положив на корешок длинные пальцы и касаясь страниц только за самые края. — Мне интересно узнавать чужие представления об идеальном романе. У меня пробел в знаниях в этом аспекте, я полагаю.

    — Пф-ф-ха! Нереалистичные ожидания — вот и всё, что из этого выйдет, — разводит Регулус руками с нестерпимо высокомерным видом. Он суёт нос в книгу в руках Райнхарда, прежде не то что не вернув своё на положенное место, а и вовсе отбросив её на попавшуюся под руку полку. — Ты же вообще не читаешь такое, нет? У тебя на полках одни словари и справочники.

    Негодование поднимается у Юлия в груди: нет, это решительно недопустимо! Да, может быть, Райнхард и отдаёт предпочтение практически полезной литературе, но только потому, что он воспринимает учёбу серьёзно, ведь сам по себе он — серьёзный человек, который не строит из себя...

    — Всего два словаря, — поправляет Райнхард спокойно, до ужаса благодушно. — Ещё энциклопедии и кулинарная книга. У меня, как правило, нет свободного времени на художественную литературу, но мне интересно, что в ней находят другие.

    (— Он реально читает только справочники?! — шепчет Субару Юлиусу на ухо ошарашенно, обжигая ухо дыханием с запахом чипсов.

    — Он очень ответственный человек, Субару.

    — Ответственный за раннее выгорание, может быть, — бормочет Феррис.)

    — И потом, — продолжает Райнхард, изучающе скользя взглядом по страницам, — разве ты сам не говорил, что «не находишь особого смысла в чтении в это время и при этих тенденциях, с учётом всех существующих обстоятельств»? — его голос не меняется нисколько, оставаясь ровным и непринуждённым, и лишь по обилию пустых слов можно догадаться, что это — прямая цитата.

    Что-то сипит в горле Юлия. Райнхард — Райнхард, которого встретил он ещё мальчиком в библиотеке, читающий с таким сосредоточением, такой серьёзностью и несвойственным возрасту пониманием во взгляде медицинский атлас (который, признаться, Юлиус не разобрал бы тогда, несмотря на старший возраст!), что Юлиус не смог найти в себе воли оторвать его от этого, Райнхард, всегда читающий книги, указанные в источниках лекций, Райнхард, читающий учебник с невероятной быстротой, скорочтением, вызубривающий их содержание от корки до корки, вызывая восторги преподавателей, — и с человеком, который «не находишь особого смысла в чтении».

    Субару чуть ли не прыскает ему в ухо, давя смех. Он, однако, хлопает его по спине утешительно — Юлиус ценит жест, наверное.

    — Я!.. Ты!.. Кхм!.. — красные пятна проступают у Регулуса на лице, и это почти всего стоит. Он яростно одёргивает рукава пальто, смахивая с них, Юлиус уверен, несуществующие пылинки. — Д-да, я сказал так! А что? Ты видел, что сейчас вообще печатают? Едва прошло редактуру, всё скопировано с какой-нибудь другой такой посредственной книжонки, в своё время сшибшей кучу денег, ты думаешь, надо прочитать каждую книгу в мире, чтобы это заметить? Абсурдно!

    — Нет, но мне не кажется честным с нашим недостатком читательского опыта судить книгу по обложке, — мягко, убеждающе; Юлий думает, что сейчас у него треснут зубы. — А по содержанию я бы сказал, что эта выглядит вполне неплохо. Может, возьмём? — и Райнхард бросает на него взгляд, смысл которого Юлий — Юлиус понимает и с расстояния: подтрунивающий по-доброму, в сути своей невинный и мягкий, предназначающийся лишь тем, кто не увидел бы в нём насмешки над собой. Этот взгляд Юлиус узнал бы с другого конца улицы: ему доставался такой не раз и не два, но каждый раз он прятал в своей памяти, как драгоценное сокровище.

    Углы книжных обложек впиваются в кожу: в попытке видеть лучше он вжимается в полку всем телом.

    Регулус глотает ртом воздух, как выброшенная берег рыба.

    — Ну знаешь ли!.. — и он выглядит так, как выглядит всегда, когда собирается поспорить — и это после того, как на него взглянули так. Ярость распирает Юлиусу рёбра, как горячий воздух распирает воздушный шар — но тут вдруг, как будто подмененный, Регулус отступает:

    — Пожалеешь ты ещё об этом, и не говори, что я не предупреждал, — бубнит он себе под нос, отворачивая голову в сторону. — Не в моих силах, конечно, останавливать кого-то от плохих решений, я не собираюсь быть кому-то воспитателем, но...

    Как сдуваются, оседая на пол, шарики, так что-то сдувается, вызывая слабость в коленях, внутри Юлиуса, и ему кажется, что сейчас он в самом деле осядет на пол.

    Ему стучат по плечу — робко, осторожно.

    — Простите, — консультант оглядывает их троих нервозно, — но если вы ничего не собираетесь покупать, я бы попросил бы вас покинуть магазин.

***

    — Кхм. Гм, — Юлиус прокашливается в кулак.

    Фельт отпивает газировку из кричаще яркой банки. С её коротких — с его зрением с такого расстояния не разглядеть, но он подозревает, что обгрызенных, — ногтей ещё не до конца облупился чёрный лак.

    — Классная стрижка, — пытается ещё раз Юлиус с неубедительной улыбкой, оглядывая короткий ёжик волос. В прошлую их встречу — когда это было, в Синее Солнце? — они доходили ей до ушей, почти закрывая тоннели в мочках.

    Фельт фыркает прямо во время глотка с бульканьем.

    — Вынь золотую ложку из задницы и скажи, — советует она с энтузиазмом, — давай-давай, повторяй за мной: Фельт, пиздец ты страшная.

    — Что? Нет, ни в в коем случае, — Юлиус выставляет перед собой руки в знак несогласия. — Я полностью поддерживаю, это очень, гм, смелое заявление против гендерных стереотипов и...

    Фельт совершенно откровенно хрюкает. Юлиус с тоской думает, что если бы он выругался перед ней вслух, то, может, и заработал бы пару очков уважения. Он — он не очень-то понимает подростков, говоря откровенно. Он никогда таким не был! Его подростковые годы прошли за книгами, учёбой и тренировками: никогда в жизни не был даже ни на одной вечеринке, сходке, вписке или как это называли его сверстники. И Джошуа — вот тоже примерный, приличный ребёнок, ничего подобного... такому.

    — Может, ты всё-таки слезешь? — пытается он вновь её урезонить, не надеясь, впрочем на результат. — Мне бы хотелось говорить с тобой, гм, на равных...

    Фельт хохочет зло. Пятки её разношенных кед бьют в гофрированный забор, грохоча громом, и Юлиус обречённо прикидывает, как скоро до них доберутся охранники железнодорожной станции.

    Может, и никогда: непохоже, что его охраняют пристально. Граффити тянутся по нему бесконечной вереницей, перекрывают друг друга, сплетаются в головокружительную мешанину: яркие буквы, складывающиеся в слова, значения которых он даже не представляет, корявые подписи — кто был, кого любил, кто ублюдок, а кто чемпион, — огромная и длинная, до самого верха и на десяток метров, пересекающая без стеснения другие рисунки надпись «ГРЯДЁТ ОНА, И ВСЕ ВЫ ПОЗНАЕТЕ О ЕЁ ЛЮБВИ» — Юлиус поджимает губы: об этих сектантах в последнее время слышно всё чаще, и вовсе не в хорошем ключе, — подозрительные номера и адреса в соцсетях, изображение персонажа популярной у молодёжи игры в непристойном виде и громкие лозунги — левее них участок забора забит весь от высоты человеческого роста донизу пытающимися перебить друг друга слоганами за и против монархии.

    Что-то из этого наверняка написано рукой Фельт: Юлиус замечал у неё однажды в рюкзаке баллончики с краской. Ещё тогда он напомнил ей о незаконности и опасности этого занятия — едва ли есть смысл говорить, что эффект это возымело прямо противоположный.

    Он вздыхает. Может быть, просто честность сработает?

    — Я хотел спросить у тебя насчёт, гм-м, нового... парня Райнхарда. Регулуса. Ты, гм, проводишь с Райнхардом довольно много времени, вот я и подумал, что, возможно, ты осведомлена...

    Фельт презрительно хмыкает:

    — Я не «провожу с ним время», — она сплёвывает в свежепостриженный газон. Юлиус морщится, не сумев подавить отвращение. — Он таскается за мной, потому что он, ага, вот такой же чистюля с кучей бабла и свободного времени, как ты, и читает мне лекции.

    — Это несправедливая оценка, Фельт, — не удерживается Юлиус. — Райнхард беспокоится о тебе.

    — Он мне кто, мамочка? Я его об этом не просила, — отрезает Фельт. — А этого придурка на роль мачехи тем более.

    От удачи в переговорах Юлиуса совершенно постыдно окатывает надеждой:

    — Ты о...

    — О ком ещё-то? — перебивает Фельт с фырканьем. — Бледная моль, тупой как пробка, не затыкается даже когда сосёт, наверное. Теперь отвалишь?

    — Фельт!.. Некультурно там говорить о людях, — замечание вырывается из Юлиуса на автомате, хотя за краю сознания мелькает мысль, что, по сути, она не слишком-то... Он быстро поправляется, однако, осознав, что сейчас отобьёт у неё желание говорить: — Вообще-то я хотел уточнить... потому что мы все беспокоимся, понимаешь... не знаешь ли ты чего-то более конкретного...

    Фельт оценивающе щурится. Она цокает языком:

    — Ну, он определённо не будет в восторге, что ты пускаешь слюни на его сладкого зайчика, — сюсюкает она с омерзением и бросает на Юлиуса многозначительный взгляд. — На куколда он-то непохож.

    — Чт... Подожди, что? — моргает Юлиус, оторопев. Смысл слов Фельт просачивается в его голову: к лицу его приливает жар, а к спине — холод. — Чт... Подож... Фельт, нет-нет-нет, ты не так всё поняла, я совершенно не... стой, ты что, собираешься сказать ему?!

    Фельт смеётся заливисто и злорадно. Вдалеке гудит поезд.

    — О, — Фельт бросает быстрый взгляд в направлении рельс, — это мой.

    — Фельт!..

    Фельт поворачивается к нему снова, на краткое мгновение, уже перекидывая ногу на другую сторону забора, и — показывает язык, скорчив рожу:

    — Удачи, говнюк.

    И спрыгивает.

    — Фель!.. Ездить зайцем нельзя, ты же знаешь! — пытаясь перекричать поезд, выкликивает в её спину Юлиус по инерции.

***

    В голову Юлиуса закрадывается подозрение: после всего этого он, наверное, никогда не сможет ходить в кафе.

    И место ведь хорошее, вот что досадно: веранду заливает солнцем — волосы Райнхарда в нём сверкают рубинами, притягивая глаз, а вот Регулус выглядит блекло, чуть ли не прозрачно, как будто (хотелось бы) вот-вот исчезнет, — декор выдержан в стиле прованс, музыка играет расслабляющая и лёгкая, без каких-либо строк о любви.

    Как было бы неплохо: прийти сюда не по такому поводу, а потому, что цветы в горшках и лёгкие занавески выглядели достаточно заманчиво, а запах лёгких десертов пробуждал аппетит.

    (Как было бы неплохо: сесть в кресло с плетёной спинкой — сесть нормально, одёргивает себя он, отгоняя неподобающие мысли, от которых к щекам приливает жар, — и побеседовать непринужденно на нормальные темы — да, может быть, и с Райнхардом.)

    — Субару сказал, вы тут помогаете Райнхарду, — звенит над ним высокий, приятного тембра голос; о столик опирается совсем рядом белокожая изящная рука. Юлиус скользит по ней взглядом: на запястье повязан сплетённый с явным старанием браслет-кумихимо, выше по плечу виднеются изгибы мускулов, ещё выше — тонкий сарафан в мелкий цветочек, ещё выше, почти касаясь кожи — широкие поля соломенной шляпы.

    — Эмилия! — взвывает Субару шёпотом, что, Юлиус должен отдать ему должное, непростая задача. — У нас тут конспирация!

    — Ой, — Эмилия прикладывает ко рту ладонь; её глаза блестят восторженно, как у ребёнка. Она понижает голос до шёпота: — Привет все-е-м! У тебя кепка такая пригожая, Юлиус, ты знаешь? Мне о-очень нравится!

    — Кто сейчас говорит «пригожая», Эмилия-тан?! — Субару чуть не подскакивает с места: восклик его выходит возмущённым и громким, без тени шёпота.

    Феррис пинает его под столом:

    — А ну! Цыц, — Субару округляет глаза и беззвучно, одними губами шепчет: «Предательница»; Феррис не уделяет его вниманием, вместо этого переведя взгляд на Эмилию.

    — Он у нас сейчас Юлий, дорогая, — хихикает она. — Конспирация-мяу.

    — О-о, — тянет Эмилия впечатлённо, морща кожу на переносице. Её лицо вдруг озаряется энтузиазмом: брови подскакивают, глаза блестят, на губах заговорщическая улыбка. — Я тогда могу быть Эмили! Можно я буду Эмили?

    Она смотрит на Юлиуса выжидательно отчего-то: в поле его зрения попадает Субару, таращащийся на них с, говоря откровенно, пугающим лицом.

    — Конечно, — кивает он отчего-то деревянно, отбрасывая со лба прядь. Он ловит на себе многозначительный взгляд Феррис — значение, однако, расшифровать Юлиусу не удаётся.

    — Ты садись, Эмили...-тан, — голос Субару звучит замогильно. Глаза его перебегают в направлении столика в углу, за которым — тошнота подкатывает к горлу Юлиуса в очередной раз от этого вида, — Райнхард и Регулус сидят на одном, между прочим, совершенно не предназначенным для этого стуле. И это выражаясь щедро: на стуле сидит по большей части Райнхард, а Регулус — у него на коленях, прижимаясь всем телом тесно и не прекращая говорить. — Э-э... э-э, если хочешь, то...

    — То? — вопросительно наклоняет голову Эмили, усаживаясь на выдвинутый Феррис стул между ней и Юлием.

    Субару краснеет и мрачнеет.

    — Да ничего, — бубнит он в топорщащийся ворот толстовки.

    — Это и есть?.. — вытягивает шею Эмили, не замечая перемен в настроении Субару. Брови её строго хмурятся, и она наклоняет голову, как небольшая серебристо-серая птичка: — Нехорошо клеймить по внешности, вы же знаете, да?

    — Он и по личности такой же, — Субару угрюмо сползает ниже по стулу. — Говнюк редкостный.

    — М-м, — тянет Эмили. — Уточнила на всякий случай. Я доверяю твоему суждению, Субару.

    Щенячий восторг выступает на лице Субару мгновенно, Юлиус замечает краем глаза, и уголок его губ сам собой ползёт вверх: умилительная всё-таки предсказуемость в проявлении своих чувств. Но и от взгляда Субару его реакция не укрывается: тот моментально вспыхивает красным и строит серьёзное лицо с переменным успехом.

    (Тоже предсказуемо и в своём роде умилительно, но в то же время несколько печально: Юлиус успевает наставительно покачать головой, заведя кверху глаза выразительно.)

    Очаровательная улыбка расцветает на губах Эмили. Она опускает голову, глядя на Субару исподлобья, смущаясь, и вдруг встрепенивается — её глаза загораются восторгом, и она кусает губу, но не может преодолеть пузырящееся в ней предвкушение:

    — Ой, или не Субару? — шепчет она заговорщически. — У тебя же есть псевдоним, да?

    — Э-э-а-а... — мычит Субару, пойманный врасплох. — Э, а, ну-у, допустим — о, да, Натсуми Шварц, во, — он заправляет за ухо короткую прядь отточенным жестом. — Скажем, у неё был кризис личности в три часа ночи и она коротко постриглась. И, и, и пошла выбрасывать мусор в старой толстовке, но случайно наткнулась на друзей в кафе.

    — М-м-ххм, — Феррис ухмыляется в чашку, — ну, если что, всегда можешь через пару лет попросить меня показать, как колоть эстроген.

    — О-о, — кивает Эмили с уважением. Она постукивает пальцем по подбородку: — Может быть, мне нужна предыстория для Эмили? Юлий, у тебя есть предыстория?

    — Гм, — Юлиус моргает, озадаченный вопросом. Он называет первое, что приходит в голову: — Что ж, гм, простой историк, зашедший на чашечку чая в перерыве от написания диссертации по периоду Великого Бедствия?

    — Изумительно! — Эмили хлопает в ладони (надо отметить, очень тихо), — И Феррис?

    — Мрм-м, более чем довольна своим именем и личностью, спасибо, — отфыркивается добродушно Феррис. — Мне кажется, что мы отошли от, — она кивает в сторону чужого столика, — сути проблемы.

    Эмили серьёзно кивает:

    — Прости. Ты права. Так что, мы его, — она ударяет в ладонь кулаком — мышцы на плечах сокращаются резко, — глядя на них чистыми, ясными глазами, — собираемся?

    Натсуми попёрхивается слюной:

    — Эмили-тан!.. — выдавливает он с ошеломлением и восторгом вперемешку.

    (Юлиус позволяет себе вообразить: Эмили, в лёгком сарафане и в шляпе в цветочек, с праведным выражением лица врезает Регулусу кулаком в челюсть со всей своей безудержной силой. Чувства, которые вызывает в нём эта фантазия, заставляют его задуматься об необходимости пересмотреть свои взгляды о себе как личности, и потому он усилием воли выталкивает эту картину из разума.)

    — Мы бы хотели разрешить эту, гм, ситуацию без применения грубой силы по возможности, — прокашлявшись, отвечает Юлиус, сцепив перед собой пальцы.

    — Акцент на «грубой», мр-р? Я могла бы стащить какой-нибудь интересненький образец из лаборатории кафедры, — прищурив глаза, изгибает хвост Феррис. — Мягкий намёк, на мой вкус.

    Натсуми беспокойно ёрзает, метнув быстрый — пытаясь остаться незамеченным, — взгляд в свою чашку:

    — А это не разве нарушение, э-э, клятвы... кого там у вас дают? Гиппокампусу?

    — Гиппократу, дурик, — фыркает Феррис. — На шестом курсе. Да не ёрзай ты так, нет у нас там ничего интересного, плесень всякая. Он и так уже, вон.

    Юлиус скашивает глаза: Регулус, закинув руку на плечи Райнхарда и прижавшись виском к его щеке, выглядит так, словно и впрямь сейчас в него врастёт.

    — Не хочу оскорблять чьи-то вкусы, но я не понимаю всю эту привычку устраивать из свадьбы какое-то, — Регулус крутит рукой в воздухе с брезгливо поджатыми губами, — претенциозное не пойми что. То есть, я, естественно, не собираюсь считать чужие деньги, но всё же, между нами говоря, это немного нелепо, нет? В смысле, это должно быть мероприятие только для вас двоих, так зачем пытаться впечатлить каждого встречного от соседа до покойной бабушки? Все эти мудрёные костюмы, кипа украшений — все в мусорку, между прочим, а какой ущерб экологии, кто-нибудь подумал? — тему соблюди, в тупые игрища сыграй, две тонны гостей развлеки, клятвы на две страницы распиши, а, а, а, да кому это надо? — он вздыхает выразительно, покачав головой. Пальцами он всё сминает-разминает ткань футболки — всё той же, — на другом плече Райнхарда, и что-то в этом собственническом жесте заставляет кровь Юлия гореть; и когда Регулус затем, вернув взгляд к лицу Райнхарда, придвигается ближе и изгибает губы в улыбку в чужое ухо — в его голосе слышно, Юлиусу кажется, что сейчас у него лопнут вены.— Лично я бы предпочёл что-нибудь скромное, понимаешь? Белый костюм — у меня как раз есть один, всё никак не приходилось надеть, — чёрный костюм —не сочти за навязывание, но чёрный тебе к лицу, подчеркивает цвет волос, — небольшая церковь, может быть — опять же, я не слишком религиозен, но в этом есть определённая торжественность, согласен? — минимум гостей, так, знаешь только самые близкие, ни к чему тащить смотреть на чужое счастье целый сброд непонятно... — его выражение лица вдруг искажается омерзением. — А-а, этих твоих друзей точно так уж звать нужно?

    (Юлиусу представляется живо и против воли: Райнхард, запертый в стенах собственного дома, в воображении похожем на старую, смыкающуюся над головой непомерным весом церковь, заткнутый в формальный чёрный костюм, который, да, идёт ему к лицу, но, с прилипшим к нему белёсой плесенью-паразитом, чьи очертания, пусть и разбухшие, разросшиеся, безошибочно выстраиваются в гнусно ухмыляющегося Регулуса.)

    (Затем последняя фраза его нагоняет.)

    Райнхард вздыхает.

    — Ты же знаешь, моя семья этого не одобрит, — он скользит изучающим взглядом по профилю Регулуса, и укоряюще покачивает головой. — И мои друзья — хорошие люди, мы же говорили об этом.

    Регулус всхрюкивает: звук громкий, резкий и совершенно неподходящий для общественного места.

    — О да, конечно, — выплёвывает он язвительно. — Хорошие люди, только смотрят так, как.... Ты вообще видел, как они на меня смотрят, нет, ты видел? Думаешь, так ведут себя хорошие люди? Осуждают едва знакомых людей, между прочим, дорогих их близким людям, на основании каких-то... поверхностных выводов? Я никогда так не делаю. Я, в отличие от некоторых, знаю, что...

    Райнхард смотрит на него — снова так, со слегка приподнятыми бровями, с неотрывным вниманием во взгляде, под которым кажется, что тебя видят и понимают всего и насквозь, с запрятанной улыбкой в уголке рта, знакомо до боли, и у Юлиуса что-то идёт трещинами внутри.

    (Райнхард, знает Юлиус так, как не хотел бы знать, не понимал никогда всего и насквозь.)

    — Странно, а мне кажется, — Райнхард убирает вьющуюся слегка на конце прядь волос с чужого виска и — щёлкает по нему аккуратно, с неоспоримой нежностью, — что ты прямо сейчас это делаешь.

    Регулус открывает и закрывает рот, глаза вытаращены, краска разливается по лицу. На бледной ладони в воздухе пальцы дёргаются судорожно, как если он хочет начать привычно спорить, распаляясь с каждым словом, жестикулируя активно и с яростью, — но вместо этого он трясет головой неверяще и с выдохом сквозь стиснутые зубы откидывается на Райнхарда всем телом; рука со шлёпаньем падает на колено.

    — И заботиться об одобрении твоей семьи — это самое нелепое, что в тебе есть, ты в курсе? — хмыкает он тихо, но с пробирающим льдом в голосе. Как прокручивая нож в ране — такая картина проскальзывает в голове Юлиуса мгновенно. — Кучка случайно приписанных друг к другу незнакомцев, которые думают, что у них есть эксклюзивное право относиться к тебе, как к ничтожеству, потому что все с чего-то решили, что какие-то там гены этого стоят. Ты их видел вообще хоть раз, эти гены? Нет! Но почему-то клянчишь у этих людей чего — «семейной любви»? — как псина бездомная, ради дряни, которую надо выискивать в микроскопе.

    Райнхард отводит взгляд. Он не говорит ничего против — не говорит и ничего за.

    Юлиус осознаёт, что задерживает дыхание. Кровь пульсирует в висках — выдох выходит судорожным, и на мгновение его тело слабеет, а голова становится очень лёгкой.

    Мелодия прерывает тишину. Громкая и непритязательная, знакомая очень смутно, через пелену годов в памяти, — причину Юлиус понимает, когда Регулус вытаскивает из кармана телефон: кнопочная раскладушка, у Юлиуса была похожая, когда ему было где-то одиннадцать, и стандартный рингтон был на ней точно такой.

    (У Субару, вспоминает он невпопад, до сих пор раскладушка: как-то раз, когда они ещё только-только встретились, Юлиус застал Субару вскипячённо спорящим с каким-то студентом, посмеявшимся над его несовременностью и — что, признаться, было важнее, — нестатусностью, о достоинствах раскладушек, их функциональности, расходе заряда и прочности. В доказательство последнего он тогда, гиперболизируя, сказал, что им можно пробить череп: шутку восприняли не очень удачно, и Юлиусу пришлось вмешаться, пока в кампусе не произошла вторая репутационная катастрофа.)

    Взглянув на небольшой экран, Регулус кривится — трёт переносицу, взмахивает рукой в воздухе раздражённо, бормочет неразборчиво что-то себе под, — но отвечает:

    — Что опять, Лей? Тебя не учили, что у других людей есть свободное время? Я не прошу о многом, но базовое уважение, мне кажется, должно быть... 

    Он, соскользнув с колен Райнхарда, с раздражением идёт к выходу широкими шагами. Столик Юлиуса и остальных находится прямо у него на пути — и Феррис, заметив это первая, резкими жестами выгоняет их из-за столика: Юлиус едва успевает бросить на скатерть пачку купюр в оплату счёта.

***

    Лекции слушать надо внимательно, Юлиус знает, конечно: на них дают важные знания, необходимые для его будущей карьеры, материал отсюда спросят на экзамене, и деньги, потраченные его дядей на обучение, совершенно недопустимо тратить впустую. И всё же его разум сегодня не концентрируется ни на сухом хрипловатом голосе лектора, ни на схемах с его презентации, ни на собственном конспекте — бумажном; Феррис, округлив глаза, спросила однажды, почему не использовать ноутбук, но Юлиус находит записи от руки куда более полезными для усвоения информации, — вместо того возвращаясь мыслями к Райнхарду.

    Что несложно, вот в чём дело: он здесь, по левую руку от него. Они всегда сидели на первом ряду вместе, вдвоём с первой недели первого курса, с тех пор, как начали общаться. Немногие — недальновидно, на его взгляд, — решаются сидеть так близко к преподавателю: только они и ещё несколько человек, устраивающихся через пару сидений, — так они всегда остаются в центре внимания.

    (Райнхард по большей части: заслуженно и неудивительно. Один из четырёх студентов на бюджете на всей их специальности, самый молодой на четвёртом курсе (не будь Феррис на другом направлении, правда, она бы забрала этот статус), лучший по отметкам, без единой оценки ниже «отлично» и без единого пропуска за все годы, составляющий наиподробнейшие записи каждой лекции (тоже на бумаге, между прочим), надевающий ежедневно белую рубашку с чёрными пиджаком и брюками без всякого требования к дресс-коду (Юлиус не поддавался соблазну оставить дома пиджак и галстук из-за его примера), всегда получающий от преподавателей указание подождать, дав другим время ответить, староста группы, активный участник внеучебных мероприятий, гордость университета, — всё это — только он, и Юлиусу нет и смысла пытаться с ним потесниться.)

    И Райнхард в центре внимания Юлиуса сейчас: скрупулёзно записывающий лекцию идеально ровными и чёткими — без излишних завитушек; Юлиус лет в тринадцать из детского желания выделиться приучил себя к изящному стилю почерка и так с тех пор не разучился, — иероглифами, с прямой спиной и неотрывной сосредоточенностью на материале. Вид, к которому за за четыре годы привыкаешь так, как привыкают к виду за окном спальни квартиры в районе у прекрасного парка: обыденный настолько, что большую часть времени и не замечаешь вовсе, но порой приглядишься — и дух захватывает по новой.

    Оно не уходит, это наслаждение созерцанием. Оно становится душным, мучительным, выворачивающим грудную клетку чувством тревоги и чувством потери. Райнхард не становится в его глазах хоть на каплю несовершенней, ни на каплю скверней — только теперь ему кажется, что он смотрит на прекрасный парк сквозь ограду, через которую ему нельзя пройти.

    (Сжимает и давит: была ли ограда всегда здесь? Сложилось ли так, что ключ от калитки был никогда не его — или воздвигли её только что, а он лишь воображал её из воздуха, считая, что ей положено быть?)

    Есть мягкость в чертах лица Райнхарда — была всегда. Но что-то кажется в ней Юлиусу другим, чужеродным и предназначенным не для всех — не для него. Быть может, то в нём говорит предвзятость; быть может, выводя на бумаге слово «документооборот» Райнхард думает о Регулусе так, как Юлиус — о нём.

    Телефон вибрирует в его кармане. У Юлиуса есть принципы на этот счёт — никаких отвлечений до звонка, — но мысль впивается в его затылок: со всех рядом выше, от второго до последнего, то, как он смотрит, видно.

    Он достаёт телефон осторожно, чувствуя себя чуть ли не преступником, и от этого ему становится почти смешно. Фельт — студентка колледжа при университете, попавшая туда, говоря откровенно, не без помощи Райнхарда, — по его же словам, устраивала на парах и что похуже.

    Юлиус и не кандидат на золотой диплом, однако. Куратор, напротив — должен подавать пример.

     Клуб фанатов ЭНА [10:14]: эй

     Клуб фанатов ЭНА [10:14]: алё

     Клуб фанатов ЭНА [10:14]: юлиус

     Клуб фанатов ЭНА [10:14]: эээээй

     Юлиус Юклиус [10:14]: Что-то случилось?

     Клуб фанатов ЭНА [10:15]: ты выяснил

     Клуб фанатов ЭНА [10:15]: наша сладкая парочка сегодня

     Клуб фанатов ЭНА [10:15]: куда-то идёт?

     Юлиус Юклиус [10:15]: Ещё нет.

     Клуб фанатов ЭНА [10:16]: ну так выясни

     Клуб фанатов ЭНА [10:17]: эй чел чёкак какие планы на вечер винишко свечки розы твой ванильный зайка

     Клуб фанатов ЭНА [10:17]: простой мужской разговор

     Клуб фанатов ЭНА [10:18]: у нас с Эмилией вроде как кое-какие планы на вечера

     Клуб фанатов ЭНА [10:18]: не хотелось бы обломаться о твои рога юноу

     Юлиус Юклиус [10:18]: Что должно значить это «юноу»?

     Клуб фанатов ЭНА [10:18]: контент для избранных

     Юлиус Юклиус [10:18]: Ты постоянно это говоришь, и я по-прежнему не вижу в этом смысла.

     Клуб фанатов ЭНА [10:18]: сказал же избранных

     Клуб фанатов ЭНА [10:19]: моё тайное знание письмен латиницей остаётся непокоримым!!

     Юлиус Юклиус [10:19]: Я полагаю, ты всё ещё не собираешься объяснять, что такое «латиница»?

     Клуб фанатов ЭНА [10:19]: ю гат ит корректли бро

    Эмилия ♡⸜(˃ ˂ )⸝ [10:19]: Субару, ты же знаешь, что переписываться на занятии нехорошо

    Эмилия ♡⸜(˃ ˂ )⸝ [10:19]: ?

     Клуб фанатов ЭНА [10:19]: Эмилияяяяяяя!!!

     Клуб фанатов ЭНА [10:19]: менеджмент меня убивает Эмилия-тан

     Клуб фанатов ЭНА [10:20]: в чьём геройском походе есть пункт получить высшее образование???

     Клуб фанатов ЭНА [10:20]: я не думаю что это было в наруто

     Клуб фанатов ЭНА [10:20]: саскеееее вернись писать диплом

    Эмилия ♡⸜(˃ ˂ )⸝ [10:22]: Субару, ты пообещал, что сделаешь это ради меня... ૮(˶╥︿\

    Эмилия ♡⸜(˃ ˂ )⸝ [10:22]: Ой.

    Эмилия ♡⸜(˃ ˂ )⸝ [10:23]: ૮(˶╥︿╥)ა

    Эмилия ♡⸜(˃ ˂ )⸝ [10:23]: Никто не тянул тебя за язык, Субару!

     Клуб фанатов ЭНА [10:23]: .......................

     Клуб фанатов ЭНА [10:23]: я понял Эмилия-тан!!

     Клуб фанатов ЭНА [10:23]: раскраиваюсь всецело и всем сердцем!!!

     Клуб фанатов ЭНА [10:23]: макроэкономика это мой любимый предмет в жизни!!!

     Юлиус Юклиус [10:23]: Поэтому и не позволяют быть кураторами на первом курсе, Субару.

     Юлиус Юклиус [10:23]: Кроме того, правильно будет «раскаиваюсь».

     НЕНАВИСТЬ ЖИЗНЬ И ГУМАНОИДЫ [10:23]: правильно будет «я раскрою вам всем черепа если вы сейчас же не заткнетесь»

     Клуб фанатов ЭНА [10:23]: у тебя всё ещё на уведах это миу мяу уииии АААА хруст костей ААА да?

    Взгляд преподавателя Юлиус чувствует кожей — взгляд Райнхарда, улавливающего такую перемену мгновенно, тоже. Жар распространяется по его телу мгновенно, сжигая внутренности — и, спешно сунув телефон в карман, он утыкается взглядом в конспекты.

    На удержание взгляда в определениях, актах и поправках его внимания хватает минут на пять.

***

    — По-моему, я сейчас зажарюсь, — стонет Субару, обмахиваясь взятым не то из жалости, не то для замены веера рекламным флаером. — Не могу поверить, что Райнхард реально ходит во всём чёрном. Даже совершенству должны быть пределы, а это, это что, а? Это просто нечестно, он человек вообще?

    — Да, — сухо отвечает Юлиус, бросив на него косой взгляд. Субару встречает его кислым взглядом: по его виску течет капля пота, губы, несмотря на то, что на его памяти и под его взглядом Субару их облизывает уже в четвёртый раз, выглядит пересохшими даже с расстояния, лицо выражает измученность, и Юлиус, помолчав немного, смягчается: — Могу уступить кепку, если хочешь.

    — Щас! — реакция предсказуемая, если подумать. — Ты хочешь, чтобы у меня все очки харизмы в минус ушли? Коварный план подсунуть мне проклятый предмет в инвентарь?

    — Не говори, как геймер, Субару, Юлиус в глаза ничего интерактивнее Вовор-р-рда не видел, — хихикает Феррис, с притворным ужасом тараща глаза.

    — Гм, вообще-то мне Джошуа недавно показывал, как играть в Майнкравл, и я нашёл её весьма занимательной и не лишённой своего шарма...

    — Что?! — почти подскакивает на месте Субару. — Я притворюсь, что этого не слышал, спасибо!

    — «Майнкравл» звучит занятно, — Эмилия, приоткрыв рот, постукивает языком по нёбу. — Стучит во рту. Это тот современный сленг, о котором всё говорит Натсуми? Расскажешь потом, что это, Юлий, если не сложно? Мне жу-утко интересно теперь.

    — Это даже не правильное слово!!

    — Натсуми, не дуйся, — хихикает Эмилия. Она задумчиво хмурит брови: — Знаешь, что, у моей шляпы поля широкие поля... если ты положишь мне голову на плечо, то тебя, наверное, от солнца прикроет...

    — Э-э-э, ха-ха, а-а-а, — Субару немедленно становится багровее и бессловеснее. — О-о, это, э-э, очень мило, Эмилия-Эмили-тан, ха-ха, а, о, о-о...

    — Э, э, может, вы прямо здесь и поебётесь?

    Субару чуть не подпрыгивает на месте. Юлиус давит в себе этот рефлекс усилием воли, вместо этого стоически медленно, на социально приемлемой скорости поворачивая голову.

    В стороне от них — слишком близко, говоря откровенно, но Юлиус, по крайней мере, надеется, что ряд тополей, высаженный рядком на тонкой полоске газона, их скрывает, — Регулус — заметно красный и заметно разъярённый, — нависает над сидящей на бортике фонтана Фельт — заметно невпечатлённой и заметно раздражённой, — и Юлиус может вычленить слова:

    — Ты соображаешь вообще... в публичном месте... думаешь, что... да кто тебе право дал, а?

    Фельт слушает его молча, качая ногой, закинутой на ногу. Выждав, когда Регулус замолчит, — Юлиус, приловчившийся, к своей же неприязни, читать его выражения, узнаёт даже издалека это: давящее требование согласиться с ним сейчас же и безоговорочно, иначе, — она встаёт не на тротуар, а на бортик, так, что её голова оказывается над головой Регулуса.

    Она нагибается: её голос холодный и лишь ненамного более тихий, чем прежде.

    — Ты в курсе, что плюёшься, когда говоришь, да?

    (— Не могу поверить, что мне хочется встать на сторону этого говнюка, — бормочет Субару, — Вот сказал, и хоть язык с мылом мой! Что не так с ней, а? Что, никто уже не воспитывает детей в наши дни?

    — Вопрос, который я мечтала задать твоим родителям не раз и не два... — тянет Феррис, вздыхая нарочито с мечтательностью.

    — Эй, не втягивай сюда моих родителей! Мой идиотизм — он совершенно независимо выращенный вообще-то! — шипит Субару, полный праведного возмущения, но вдруг запинается, добавляя уже неуверенней: — Ну, может, конечно, и...

    Феррис фыркает.)

    Регулус замирает с полуоткрытым, перекошенным ртом. Фельт улыбается с торжеством. Юлиус понимает отвращение Субару.

    — Не то чтобы она неправа, — вмешивается, как Юлиус уловил, Лей, со чпокающим звуком достав изо рта чупа-чупс. — Слюни, слюни, слюни, слюни, слюни. Иу! Ты пытался, не знаю, приклеить к лицу пакет, м-м?

    Затягивается пауза, во время которой Юлиус успевает всерьёз озаботиться вероятностью, что он станет свидетелем убийства несовершеннолетнего с особой жестокостью. Регулус делает глубокий вдох — опять же, подневольно выученный паттерн: демонстративная попытка успокоиться. никогда не ведущая к результатам, — и начинает замогильно спокойно:

    — А ты-то, — он разворачивается так резко, что Фельт пошатывается, едва не рухнув в фонтан, — вообще заткнись!

    Слышно было, думает Юлиус, непроизвольно касаясь мочки уха, на краях площади.

    Лей улыбается широко до неестественного:

    — Неа.

    Юлиус оглядывает его беспокойно.

    Подросток, возраста Фельт, если не младше — очень уж худой и низкий. Из одежды дырявые джинсы и цветастый пуховик (в Зелёное-то Солнце? хотя, может, очередной подростковый «тренд»), волосы длинные и собраны в два высоких хвоста, а кончики окрашены в красный, лицо расслабленное, манера поведения развязная. На вид Регулусу явно не родственник, на друга (смешно подумать даже) точно не походит хотя бы по возрасту, не говоря уж о поведении, и в целом — нет в нём ничего, намекающего, что у них с Регулусом есть что-то общее.

    Что он с ним делает? Вовлекает ли его, может быть, Регулус в какие-то свои подпольные схемы?

    Лей лающе, хрипло хохочет, глядя на лицо Регулуса. С этого ракурса не разглядеть, но, как Юлиус представляет, зрелище весьма выразительное.

    Райнхард вмешивается: касается локтя Регулуса и смотрит на Фельт с мягким упрёком. Та в ответ демонстративно суёт два пальца в рот.

    — Фельт, так вести себя на улице неприлично.

    — Лизаться при всех тоже, и чё? — обрубает Фельт, и от одних её слов Юлиусу резко становится так тоскливо и тошно, что перехватывает на мгновение дыхание.

    — Ты!.. — хрипит Регулус, дёргая рукой в попытке вырваться. Райнхард его удерживает: всего лишь пальцами одной руки, твёрдо, но осторожно, с бесконечным терпением на лице — так, Юлиус вспоминает, он однажды нёс в руках отчаянно брыкающуюся уличную кошку, прокравшуюся на веранду загородного поместья Астрея с намерением вылакать сливки для кофе; Феррис возмущалась из солидарности, хоть и не могла перестать хихикать, а Юлиус всё пытался дать советы, что с ней делать, но Райнхард лишь, улыбнувшись той самой своей улыбкой, понес её в сад — и захватил по пути чайник со сливками и блюдце, — и только лишь вздыхает.

    — Фельт, перестань.

    — Перестань меня таскать на всякую хрень, ещё и вместе с этим, — Фельт фыркает. — Я не хочу смотреть никаких идиотских опер, и я точно не хочу слушать, как вы двое надрачиваете на настоящее искусство и прочую херь.

    (— Оперу? Серьёзно? — спрашивает Субару тихо, выразительно округлив глаза. — Мне иногда кажется, что все в вашей компашке родились сразу восемнадцатилетними!

    — Но опера — это красиво, Субару, — возражает Эмилия.

    — ...Мне стоило ожидать этого удара в спину.

    — Джус водил нас с тётей на одну, когда я была маленькой, и было очень здорово. Костюмы были красивые, и там была такая красивая женщина, и она пела с такой, такой страстью!.. — она смущённо хихикает. — Я даже хотела стать певицей после этого, и но тётя сказала, что мне надо дать моему таланту подрасти, а потом пробовать. После недели моих тренировок... она была очень терпеливая.

    — Э-э. О! Может, тебе основать новый жанр музыки, Эмилия-тан? Ангельское пение! Уникальные жанр, подражающий музыке неземных существ, не поддающихся человеческому пониманию...

    — К твоему сведенью, Субару, — не может удержаться от замечания Юлиус, — опера...)

    — ...это важное направление в искусстве, и для всестороннего его понимания без неё не обойтись, — говорит Райнхард мягко, уговаривающе. — Для тебя это полезно.

    — Да щас.

    — И с проходом по твоей студенческой карте это засчитается за внеучебную активность, что будет плюсом при рассмотрении комиссией кандидатов...

    — Сколько раз мне нужно говорить, что плевала я на ваш золотой диплом? Я деда Рома расстраивать не хотела, вот и всё!

    — Взрослые таки-и-ие лицемерные, — поддакивает ей Лей с хихиканьем. — Сделай то, сделай это, это для тебя полезно... Зачем я-то здесь, кстати?

    Регулус смотрит на него мрачно.

    — Затем, что у него, — он тычет пальцем в Райнхарда, — были деньги на лишний билет, и тебе полезно в кои-то веки не шляться не пойми где, а приобщиться к культуре и саморазвитию, потому что, между прочим, если бы у меня в твоём возрасте были такие возможности...

    Лей неприятно скалится.

    — Ай-я-яй-я-я-яй. О чём это я? Регулус, Ре-е-егулус, ты знаешь, что такое «компримарио»?

    (— Пожалуйста, не говори, что вы так называете Марио, — вопросительно пихает Юлиуса локтем ужаснувшийся Субару.

    — Это оперный артист, исполняющий второстепенные роли, Субару, — вздыхает Юлиус.)

    — Какое это имеет значение...

    Лей оглушительно громко хлопает в ладоши, исхитрившись зажать чупа-чупс между пальцев.

    — Вот! Вот! Лицемерие! Одно лицемерие! — он указывает на Регулуса пальцами и раскачивается на пятках, смотря на Фельт победоносно. — Он ни разу в жизни в опере не был.

    — Ха-а? Ты, что ли, был? — взрывается Регулус снова. — У нас в городе консерватории никогда в жизни не было!

    Взгляд Лея — снисходительный (совсем откровенно, Юлиус бы сказал, что заслуженно):

    — Консерватория — это училище, дедуля. Оперу исполняют в театре. — Он отбрасывает волосы с плеча демонстративным жестом. — Я люблю читать Вилкипедию.

    (— Просто, — цедит Субару Юлиусу на ухо, обжигая его дыханием с запахом чипсов, — идиотизм.)

    — Задрот, — оценивает Фельт. Ухмыляется: — Да Райнхард тоже никогда не был. Он когда не в своей учёбе копается — у него любимое занятие ходить, и никаких опер. Чокнутый.

    — Да ну? — тянет Регулус с показным недоверием, смотря на Райнхарда, однако, с новым интересом.

    — Это называется «гулять», Фельт, — вздыхает Райнхард. — Это полезно для здоровья.

    — Да щас. Через весь город? Пешком? «Это такой живописный маршрут, Фельт, тебе нужно знать это город, если ты хочешь выиграть, Фельт», да-а-а, ты-то лучше всех из своей усадьбы этот город знаешь, что ли? Я тут всю жизнь живу и ни разу без тебя не оттоптала ноги! Здоровье, ага!

    — И я признал свою ошибку, Фельт, и я за это извиняюсь, — говорит Райнхард серьёзно. — Ты знаешь этот город лучше меня, и я всего лишь, как ты выражаешься, «мальчик-мажор», — он слегка склоняет голову, и Юлиус не сомневается — чувствует, — хоть и с такого угла не видно, что он улыбается краем губ. — Но тебе всё равно будет полезно сходить в оперу. Твой дедушка тоже будет рад знать, что ты проводишь время с пользой.

    Фельт подпирает подбородок кулаком для вида.

    — Тебе никогда не кажется, что ты проецируешь на меня свои проблемы с семьёй?

    Лей взрывается смехом так громко, что на него, вздрогнув, оборачиваются случайные прохожие.

    Райнхард сводит к переносице брови так, словно он правда задумывается над вопросом.

    — Нет?

    — А, а-а, а, а, ну, это всё объясняет, конечно, объясняет, — шепчет Лей с нескрываемым восторгом в голосе.

    — Ха-а? — голова Регулуса вертится с такой скоростью, что Юлиусу на секунду кажется, будто сейчас у него с хрустом сломается шея. — Ты на что намекаешь, Лей? Ты считаешь, это вежливо, разговаривать всякими... непонятными инсинуациями, вместо того, чтобы сказать прямо? На мой взгляд, это несколько грубо, не находишь? Может, у тебя есть какие-то новые нормы морали, о которых я...

    — А? А? А? Я тебя даже не упоминал, вообще-то! — Лей тычет в него пальцами восторженно. — Принимаешь это слишком близко к сердцу, а? С чего вдруг?

    — Ты!..

    — Мне жаль прерывать, — вмешивается Райнхард, — но мы опоздаем, если не ускоримся, так что, может быть...

    Регулус, отфыркнувшись, с хмурым лицом переводит внимание на Фельт, избегая пытливого взгляда Лея:

    — Слышала? Не трать ничьё время, будь добра, оно, к твоему сведенье, ни у кого здесь не бесконечное, и...

    — У меня развязался шнурок.

    — Что? У тебя вообще есть совесть...

    Фельт бесцеремонно суёт ему ногу под нос:

    — Во.

    — Чт!.. Ты!.. Ты думаешь, ты можешь просто совать людям под нос свои немытые ноги — какое у тебя есть на это право, в конце концов!..

    Райнхард, вздохнув, тянет Регулуса за собой за локоть — удаётся ему это без всяких усилий.

    — Фельт, завяжи шнурки и догони нас, пожалуйста, — он оборачивается на секунду. — Я пообещал позвонить твоему дедушке, когда мы будет возвращаться домой — не разочаровывай его, хорошо?

    — Пф-ф-ф! — фыркает Фельт, но всё же, плюхнувшись обратно в сидячее положение на бортик фонтана, яростно завязывает шнурки.

    Лей, качнувшись с носков на пятки пару раз, сует в рот чупа-чупс, поворачивается и нагоняет Райнхарда с Регулусом. Доносится удаляющийся голос:

    — И что ты носишь, вот скажи мне на милость? В оперу нужно одеваться скромно, но со вкусом, — Юлиус практически уверен, что видит, как Регулус механически теребит одну из многочисленных золотых цепочек на своём пиджаке, — а не так, чтобы на тебя пялились все, кому не лень. А вот это, — он расправляет капюшон пуховика Лея, переливающийся цветами на солнце, — это что вообще? Ты пытаешься привлечь внимание, чтобы все смотрели на тебя и думали, что у тебя, наверное, не всё в порядке? Весьма эгоистичное желание, если спросишь моё мнение, вот я, к твоему сведенью...

    — Тебе никогда не кажется, что ты проецируешь на меня то, что ты олух?

    — Фельт, нагоняй!

    — Ща!

    Фельт, соскочив с бортика, стучит носком кеда об асфальт. Она отряхивает сзади джинсы, откидывает волосы с глаз — и, повернувшись прямо в том направлении, где за деревьями стоят Юлиус, Субару, Эмилия и Феррис, и глядя прямо, безошибочно на них, показывает средний палец.

    Разворачивается и уходит.

    — А она быстро ухватила идею, — после недолгого молчания бормочет Субару.

***

    Фельт, оказавшись наконец на свежем воздухе, трясёт головой. Сонливость с неё не сползает, как прилипшая, — хотя, если этот говнюк попытается сделать ей ещё одно замечание, это не помешает ей убить его: можно подумать, она не заметила, как он подпирал голову рукой и не-так-чтобы-скрытно зевал в ладонь весь, какой, сто десятый акт?

    Она замечает Лея затем. Он торчит в сторонке от выходящей театра толпы и треплющихся о чём-то с ажиотажем придурков, рассасывая — нет, стоп, вообще-то это сигарета.

    — Стрельнёшь? — подойдя к нему, пихает она его слабо плечом.

    Лей поднимает на неё заинтересованный взгляд. Глаза у него всё-таки страшнючие — бутылочно-зелёные и будто дохлые. У Регулуса такие тоже — заразное, может.

    Он, фыркнув, лезет в карман пуховика и протягивает ей сигарету.

    Если подумать, в таких глазах есть стиль. Хорошо будет смотреться на постере.

    Фельт закуривает. Дым поднимается в сумеречное небо.

    Она бегло осматривает окружение: эти двое говнюков, кажется, сейчас начнут опять пихать в друг друга языки, другие толкутся в стороне, треплясь не пойми о чём.

    В поле зрение попадает движение пальцев: Лей кликает кнопкой сигареты. В дым вокруг них примешивается запах имбиря.

    Фельт, отняв от губ сигарету, откусывает с указательного пальца заусенец.

    — Эй, — придвигается она ближе к Лею, ткнув его куда-то в рёбра локтем, — никогда не думал начать панк-рок-группу?

***

    — Вам никогда не кажется, что мы занимаемся ерундой какой-то? — осведомляется Субару светски, прикладывая к глазам позолоченный театральный бинокль. Юлиус купил их на всех: Субару сопротивлялся так отчаянно, что едва не привлёк внимание всех в кулуарах, но очень быстро свыкся.

    (Юлиусу не надо — не хочется — даже переводить взгляд, чтобы знать, куда направлены объективы: там, в стороне от плотного потока выходящих людей, но всё ещё на виду у всех, стоят Райнхард и Регулус — к друг другу так, так близко.)

    — Лично ты? Постоянно, — фыркает Феррис, озабоченно осматривая пятно на белом кружеве платья. Лимонад из буфета: она плеснула его себе на ворот, пытаясь скрыться от внимания Регулуса под скатертью. На рубашку Юлиуса тоже попало немного — придётся отдать домработнице на стирку.

    — Ай, да ну тебя, — отмахивается Субару. — Я том... не знаю, эти двое... у них есть какая-то, знаешь, стрёмная гармония. Match made in heaven или типа того. Тебе не кажется, что мы, ну, вторгаемся, куда не звали?

    — Пф—ф! — смеётся Феррис, прикрыв рот ладонью. — Это-то с каких пор тебя волнует?

    — Эй!

    — Да, Натсуми, — Эмилия тоже посмеивается, безуспешно стараясь спрятать улыбку. — Мне казалось, это твоя «фишка» — правильно говорю, да?

    Субару демонстративно хватается рукой за сердце:

    — Я безмерно тронут! Но в то же время смертельно ранен! Эмили-тан!

    — Я бы безмерно оценила, если бы ты всё-таки иногда спрашивал, — наклоняет голову Эмилия, коснувшись задумчиво щеки пальцем. — Хотя так это бы и потеряло весь смысл, что правда, то правда...

    — Вот видишь! Ну! — Субару яростно трясёт головой. — И вообще! Я говорил о том, что... С тех пор меня это волнует, как они начали вести себя, как престарелая супружеская пара, типа... Знаете, как когда заходишь на кухню, и там твои родители целуются, и ты понимаешь, что ты зашёл ну в очень неподходящее время?

    Эмилия сводит брови к переносице, постукивая пальцем по подбородку:

    — М-м, я мало что помню о маме и папе, если честно? И я не думаю, что заставала так тётю Фортуну и Джуса... наверное, было бы мило увидеть их, как семейную пару... Хорошее воспоминание осталось бы, — она выглядит теперь немного грустной.

    — Мгм-м-м, — мычит Феррис. — Да-а, не могу сказать, что супружеская пара из моих родителей вышла такой уж милой... Субару, тебе никто не говорили, что ты супер-дерьмово подбираешь аудиторию, мр-мяу?

    — Чт!... — Субару чуть ли не подскакивает на месте и бешено озирается по сторонам. — Я не!.. Я не это имел в виду!.. Просто!.. Юлиус? — он поворачивается к нему с надеждой на поддержку — редкое зрелище, Юлиус бы насладился, если бы время выдалось другое.

    — К сожалению, воспоминания о моих родителях с возрастом становятся всё призрачнее, — отзывается он отстранённо. — А что до моих дяди и тёти, то они весьма сдержанные люди, так что, боюсь, я не разделяю твой опыт.

    — О-о, да ладно-о, — тянет Субару, вцепляясь рукой в волосы. — Как здесь столько сирот на один квадратный метр? Это против всякой статистики!

    — Вот как? Как у тебя дела с математической статистикой, напомни?

    Субару приобретает зеленоватый оттенок и прячет лицо в ладони.

    — О-о, нет, не напоминай, а? — он издаёт глухой стон. — Окей, окей, проехали, мне очень жаль, я, — он раздвигает безымянный и указательный палец, одним глазом глядя на Эмилию, — как выражается Эмили-тан, балбес, я больше так не буду.

    Эмилия расправляет складки на платье и отвечает с достоинством на лице:

    — Вы прощены, о мой благородный куратор.

    Субару — притворно? — смахивает слезу:

    — Ваша ангельская добродетель не знает границ, Эмилия-тан, — он качает головой, вновь прижав руку к груди. Косится на Феррис затем: — Не могу сказать того же про дьявольское коварство Феррис-чан, однако...

    Феррис в ответ угрожающе изображает в его сторону царапанье своими длинными голубо-бело-розовыми ногтями, выглядя, впрочем, скорее польщённой.

    — Кхм-кхм! — Субару прокашливается. — Так вот, может, мы всё-таки?.. Насчёт них?... Потому что, ну... — он смотрит почему-то на Юлиуса, и почему-то — со странным, нечитаемым выражением на лице.

    — Здесь не о чем говорить, Субару, — отвечает Юлиус неожиданно резко, чувствуя внезапно приливающий приступ досады. Усталость, должно быть. — Этот Регулус — крайне подозрительная личность, и оставлять его один на один с нашим другом...

    — Тип он, конечно, скользкий, — цыкает Феррис, но затем — смотрит на него пытливо. — Ты выглядишь очень тухло в последнее время, ты в курсе?

    Юлиус моргает, озадаченный.

    — И? Что это должно значить? Мой лучший друг находится в таком опасном положении, и я...

    — Я хочу сказать, — начинает Феррис. Бегает взглядом по его лицу — и вздыхает. — Неважно.

    Вдалеке Регулус отстраняется от Райнхард так быстро, что запинается о свою собственную ногу и едва не падает: Райнхард подхватывает его под спину. Крики Регулуса слышны на всю улице: пожалуй, более несуразные, чем обычно.

***

    Субару беспокойно ёрзает:

    — А что, если они... ну знаешь, — он показывает характерный жест, — на сиденьях?

    — Тогда мы будем выносить бренное тело Юлиуса, — отвечает Феррис мрачно, забрасывая в рот попкорн, — так что я надеюсь, кроссовки ты метаешь лучше, чем ракеткой машешь, мр-мяу. 

    — Это было год назад, чё ты...

    Юлиус сползает в кресле ещё на пару миллиметров.

    Эмилия сочувственно похлопывает — лёгкое касание, едва ли не поглаживание, — его по руке.

    — Говорить в кино — это ужа-а-асно грубо, Натсуми, — шепчет она громко, вытягивая шею и перегибаясь через подлокотник кресла Юлиуса, — а о том, как другие люди занимаются, — она повторяет жест Субару с зеркальной точностью, — так уж совсем!

    Субару издаёт сдавленный, хрипящий звук.

    — Эмилия!.. Кто!.. Откуда!..

    Эмилия с довольным видом усаживается обратно на место.

    — Юлиус, — окликивает его тихо Феррис, не обращая внимания на держащего лицо в руках Субару, — а ты знал, что Райнхарду нравятся фильмы, м-м, такого характера?

    Юлиус усилием воли фокусирует внимание на происходящем на экране. На носу корабля обнимающий девушку сзади юноша светится в лучах заката, словно обсыпанный блёстками. Кадр, на непрофессиональный взгляд Юлиуса, поставлен неплохо, но он не может не отметить, что такое представление вампиров исторически совершенно недостоверно.

    — Гм, — отвечает он. — Я полагаю, в рамках расширения кругозора просмотр подобного может быть, гм-м, в некотором роде...

    — Да нет, для ребута не так уж и плохо, — Феррис дёргает ухом, — хотя каст, конечно... Но я к тому, что Райнхард... Он когда-нибудь вообще интересовался?..

    — А он что, смотрит только туториалы по матанализу на — как его? — Ютрубе? — стонет Субару, не отнимая ладоней ото рта.

    Феррис дёргает плечом:

    — Вроде того.

    Субару хмурится:

    — Да ну.

    — Юлиус иногда таскал нас исторические фильмы, и это вроде как были единственные разы, когда он был в кинотеатре, кроме того раз, как Фельт вытащила его смотреть Безумного Стива — по-моему, ему не понравилось, слишком много жестокости...

    — Прошу прощения? Я никогда не «таскал», это всегда было исключительно предложение с моей стороны, и если тебе не нравилось...

    — Всегда любила посмотреть на девушек в красивой одежде, — отмахивается Феррис, — а Райнхарду всегда нравился «опыт совместного времяпровождения», — она хихикает. — Ну и попробуй тебе откажи, когда у тебя только новый фильм про осаду Пристеллы один на уме.

    — Кхм-м, — Юлиус прокашливается в кулак, стараясь отогнать чувство неловкости, — между прочим, там был очень высокий уровень точности в воссоздании архитектуры и военного оснащения того временного периода...

    — Я знаю, Юлиус.

    — Так а в чём проблема? — прерывает их Субару, кивнув в сторону экрана. — Вроде тоже исторично, нет? У вас же здесь есть вампиры.

    Юлиус, к своему стыду, не может не таращится. Феррис, как он замечает — тоже.

    — Знаешь, иногда я думаю, что ты вроде и ничего, соображаешь, — делится Феррис, — а потом ты как ляпнешь.

    — Феррис! — возмущается Эмилия. — Субару не виноват, что он такой... своеобразный!

    — Ну спасибо, Эмилия-тан!

    Юлиус сжимает переносицу и откидывает прядь со лба.

    — Субару, я понимаю, конечно, что твоё образование до недавнего момента было, гм, очевидно, специфическим, но всё же... никому в здравом уме не пришло бы в голову делать корабли такого размера. Это попросту нерационально, во всём мире не существует водоёмов такого размера, чтобы подобные затраты на производство имели смысл, это попросту...

    — А, — Субару откидывается на спинку кресла. — Конечно. Как я мог подумать иначе.

    — Кто там не может заткнуться, а? — раздаётся громко с двух рядов впереди. — Я очень извиняюсь, конечно, но вообще-то у других людей есть право слушать фильм, а не ваш бессмысленный трёп, который, по-хорошему, порядочные люди должны вести дома, а не...

    Над спинкой сиденья под жалобный скрип подлокотников показывается макушка с белыми волосами. Юлиус — сказывается опыт в спорте, хвала его тренеру, — успевает среагировать раньше появления остального, сорвав с лица и бросив на пол очки для экрана, чтобы нырнуть за ними следом.

    Шум и давка образуются рядом с ним практически немедленно.

    — Нет, это что за безобразие, я вас спрашиваю? Люди купили билеты, пришли, чтобы насладиться произведением так, как оно было задумано режиссёром, чтобы вы что, попортили его тем, что не умеете вовремя засунуть языки в одно мест...

    — Извините, пожалуйста, — голос Эмилии, несмотря на то, что она вжата между сиденьями и Юлиусом так плотно, что он может услышать запах морозной зимы и снега от её кожи, звучит ясно и звонко. — Мы не хотели вам помешать. Этого больше не повторится.

    — Да, кхм, — Субару говорит нарочито басом. Он ёрзает на месте, и Юлиус чувствует его ботинок на своей штанине и его локоть под своими рёбрами. — Нам очень жаль.

    Юлиус не решается сказать что-то.

    Регулус собирается сказать что-то ещё, но шёпот Райнхарда — слов не разобрать, — его утихомиривает, и он опускается обратно в кресло с раздражённым брюзжанием.

    Они же возвращаются на места медленно, не смотря на друг на друга. Юлиус откидывает упавшие на лицо волосы — не в первый раз его посещает мысль, что стоит иногда собирать их в хвост. Взглядом он старательно не пересекается ни с кем.

    — Иногда мне кажется, что мне пора ходить на эти недо-около-свидания с Круш, — слышит он бормотание Феррис.

    — Ебутся как кролики там, это уж точно, — доносится до него бормотание Регулуса.

    Кровь приливает к щекам Юлиуса, обдавая их жаром. Он лишь надеется, что полумрак кинотеатра этого не выдаёт.

    Райнхард издаёт сдавленный, непонятный звук, Юлиусу незнакомый. Он смеётся? Скрывает смущение?

    — Я уверен, это не так, — замечает он мягко.

    Регулус фыркает громко:

    — Наивный ты.

    — А ты всегда видишь в людях только плохое, — поддёвка незлобивая, добродушная.

    — Ха-а? А что ещё тут видеть? — через кресла не видно многое, но, как Юлиус догадывается, Регулус закидывает ногу на ногу размашисто — так, что спинка скрипит. — У всех только одно на уме! Как безволосые обезьяны, ничего в голове ничего нет, только сиськи-письки. Все на этом просто помешаны, продыхнуть нельзя, все эти их, — он трясет рукой в воздухе брезгливо, — тренды современные, одежда не пойми какая, в фильмы все суют... вот в этом будет, э? Коне-е—ечно, куда они без этого, как же мы деньги за билет потратим без голой задницы на всю стену! Вот зачем оно здесь, а? Ни стыда, ни совести ни у кого в наше время, хоть...

    — Практически уверен, что люди занимались сексом на протяжении всей истории, — по голосу Райнхарда слышно, как он прячет улыбку.

    Юлиус может представить, как выразительно Регулус закатывает глаза:

    — Да уж заметил, спасибо. Ты меня за идиота держишь? Могли бы и поменьше, между прочим, — он сползает ниже в кресле, упираясь коленом в спинку того, что впереди него. — Я не вижу смысла в этом всём, вот и всё. Тонны людей этим одержимы — и хоть бы было чем! Что в этом, — он цыкает, разводя руками широко, — продвинутом обмене телесными жидкостями должно меня привлекать, а? Тупость просто.

    — Не могу говорить из личного опыта тоже, но, — Райнхард звучит задумчиво, — я полагаю, идея в чувстве близости?

    — Гадость какая. У проктолога у них тоже чувство близости? С чего бы мне вдруг почувствовать близость от того, что кто-то смотрит мне в... гх-х, мерзость просто. Примитивное, омерзительное, на инстинктах, как у животных, вся эта физиология, пот, слюни... — он роняет руки на подлокотники гулко. Пауза воцаряется — но только на пару секунд. — И фильм этот идиотский.

    — Мы даже не закончили смотреть! — Райнхард смеётся — искренне, чисто. — Вредно делать поспешные выводы.

    — Кто сказал? Тебе нужно съесть целую кастрюлю дерьма, чтобы иметь право сказать, что это дерьмо?

    — Ты говорил о же самое про спаржу, — замечает Райнхард, и в его голосе слышен — азарт? — Тебе понравилась спаржа.

    — Кх!.. — Регулус едва не подскакивает с места. Он шипит: — Это другое, причём тут!.. — он яростно скрипит сиденьем. — Это попросту нелепо! На фундаментальном уровне! Все эти.... сюжеты, это просто чушь! Вся эта запретная любовь, о-о, на каждом шагу! Нам запрещает семья, мы не можем, но что скажут родители! Никто не может решить за себя, все бегают за одобрением случайных людей, которые тёрлись рядом с тобой лет двадцать, случайного человека, с которым вы вместе тёрлись пару дней, и теперь считаешь, что это «любовь всей твоей жизни!» Ха! Абсурд! Кто-нибудь в этих фильмах способен на самостоятельность? Думать своей головой? Не быть овцой на поводке, не выкидывать своё самоуважение в канаву, не... терять себя как личность ради не пойми кого?

    Райнхард издаёт смешок, слабый и странный, незнакомый и полный эмоции.

    — У тебя очень мрачный взгляд на жизнь, — вздыхает он. Молчит задумчиво. — Но не могу не признать, что... что ж, в нём есть своего рода некоторое раскрепощение.

    Регулус несколько секунд сидит неподвижно — затем, прокашлявшись, откидывается на спинку кресла.

    — А то. Люди просто не хотят признавать, что их волнует только бессмысленная чепуха. Куча ограничений, и всё для того, чтобы притворяться, что их жизнь имеет какой-то смысл, потому что иначе...

    — Молодые люди, можно потише? — слышен голос молодой женщины, сидящей через несколько сидений от Регулуса.

    Пауза натягивается в воздухе — мыльный пузырь, готовый лопнуть.

    — Ха-а? — Регулус поворачивает голову стремительно. — Я очень извиняюсь? Это новый уровень наглости. Подслушивать чужие приватные разговоры — и, мало того, ещё и перебивать их? Нет, не надо тут — у тебя есть уважение к другим людям? Понимание того, что ты в общественном месте? Если тебе так хочется идеальной тишины, смотри фильмы дома, а не...

    Воспользовавшись шумихой, Юлиус встаёт из своего кресла. Не оглядываясь ни на кого, он проталкивается сквозь ряд к выходу из зала.

    С экрана за его спиной раздаётся шум волн.

    — Регулус, — доносится полуутомлённое-полусмеющееся. — Сядь, пожалуйста.

***

    — Как-то не цепляет меня этот фильм, — Фельт подпирает подбородок рукой, облокачиваясь на подлокотник. — Унылие одно. И что за блёстки?

    — Безвкусица, безвкусица-а, безвкусица одна! — вытягивает противным голосом Лей, раскидываясь на сиденье во весь свой невнушительный рост. — Зато какая драма! М-м, может, Барбигеймер лучше будет? Как ты ешь этот попкорн?

    — Отцепись, гурман хренов, — фыркает Фельт. — Кстати, я тут нашла одного чела, который нам проспонсирует наш проект — ты это оценить не сможешь, но это охуеть как смешно.

***

    Юлиус никогда не относил себя к людям, которым нечем занять себя в одиночестве — избегающих собственных мыслей, собственного разума, собственного себя. Он никогда не был затворником, но никогда и не жаждал человеческого общества, как воздуха, всегда способный найти непрочитанную ещё книгу, достойное пересмотра документальное кино, нуждающиеся в заучивании конспекты — учёбы никогда не было мало, и мысли она занимала превосходно, не оставляя места почти ни для чего другого.

    Только сейчас — в огромной квартире, где не живёт никто, кроме него, в бледно-белом свете, соскальзывающем по тщательно выдержанной в одном стиле мебели, под еле слышный гул холодильника из кухни и звон электричества в проводах, — он чувствует впервые её в полную силу: разверзнувшуюся на бесконечные километры холодную и чёрную бездну, в которой нет никого другого — только он сам.

    Сейчас — ощутив её сковывающую своей непокоримостью величину, пронявшись её неизбежной пустотой, — он понимает наконец: тень её всегда крылась у его ног, выжидая своего часа. Всегда — так долго, что всё равно что всегда, — был человек, одна мысль о котором заставляла его браться за тетради и учебники — всегда был человек, расстояние до которого измерялось вытянутой рукой и световыми годами.

     (Мальчик с закатно-алыми волосами, написавший олимпиаду по математике за десять минут и безупречно. Юноша с пронзительно-голубыми глазами с первого ряда, самый первым ответивший на вопрос на самой первой лекции. Человек с самой тёплой улыбкой из всех, кого Юлиус знал, без всякой корысти и высокомерия вызвавшийся объяснить ему сложную задачу, хоть Юлиус и не просил его даже — не смог бы.

     Райнхард, смеющийся в ладонь на слова Регулуса: «Нет, но вот всё-таки некоторые люди учатся слишком много, разве нет? Такая неудовлетворимая тяга к знаниям ради знаний не может привести ни к чему полезному, это, на мой взгляд, уже попросту жадность. И того, чему учат в школе, на мой взгляд, вполне достаточно.» )

    Он мог бы пойти в бар, думает Юлиус отстранённо. Топить одиночество в алкоголе, так говорят ведь? Забыть обо всём, потеряться в знакомых стенах, опозорить семью и честь университета, отпустить себя и позволить себе-другому, пустому и беззаботному занять место.

    Вот только — вот только в баре недалеко от его дома они с Феррис и Райнхардом отмечали успешное закрытие первой сессии, успешный перевод на второй, третий, четвёртый курс, завершение хорошего выходного, и, и, и.

     — Вот эти люди, у которых в жизни бутылка — это радость, им же вообще на всех плевать, — разглагольствует Регулус, глядя на пару, стоящей у выставленных на витрине вин, с явным презрением. — Заткнуться не могут о том, как они кого любят, как нажрутся, а толку от этого? Нормально ли этим кем-то наблюдать, как они с пола себя подобрать не могут? Да плевать им. Нет, тебе надо пожалеть их, они же виноваты, они же так страдают. Им жаль! Да нихрена им не жаль. Почему это проблема всех остальных? Почему все должны плясать вокруг того, что они, видите ли, слишком уж расстроились, жизнь у них тяжёлая, давайте их пожалеем! А у остальных не тяжёлая? Остальным, значит, нормально? На побегушках у их проблем? Караулить их, чтобы они в канаве не подохли, бегать за ними, отбирать бутылки? И они главные пострадавшие? Они? На них всю свою жизнь положить полагается? И у нас ведь только одна жизнь, и она-то должна уйти вот на это? Просто омерзительно. Как такие люди вообще живут, зная, что отнимая у других даже такую мелочь, как право пожить в покое, чтобы их не трогали?

     Пара, отойдя от витрины, оглядывается на него с осторожностью.

     Райнхард только вздыхает. Ему хочется согласиться, Юлиус видит.

    (Казалось ли Райнхарду иногда, что Юлиус превращается в его отца — отца, против которого у Юлиуса никогда не было смелости пойти?)

    Его взгляд скользит к стене, к шкафу с отделкой под старину: кубки и медали за спорт — достались всей команде, но к победе их привёл Райнхард; грамоты за учёбу — у Райнхарда больше в разы; статуэтка, изображающая легендарные зубочистки Рейда Астреи — куплена на аукционе, по словам продавца, создана в точном подобии зубочисток, которым однажды тот разбил отряд из шестерых воинов, решившихся попытать удачу против него и проигравших с позором, — Юлиус предлагал её Райнхарду, но тот, улыбнувшись странно, отказался; книги, книги, книги — давно была провалена попытка нагнать, но привычка — осталась.

    Фото в центре: Юлиус, Райнхард и Феррис у ступеней университета, одетый официально, улыбающиеся широко.

    Юлиус упирает взгляд в пол, всматриваясь в изгибы на искусственно состаренном паркете.

     (И все эти люди, у которых куча денег ещё от прапрапрапрапрадедушки с непроизносимым титулом, у них же заскоки по всей семье, в кого не тыкни! Уж не знаю, как ты живёшь так.)

    Трель дверного звонка разносится по квартире.

    Юлиус, моргнув, бросает на старомодную мини-башню времени взгляд: почти Время Земли, слишком поздно для — чего угодно, пожалуй?

    Трель звенит снова, длинная и упорная. Прерывается — и возобновляется снова чередой коротких, нетерпеливых дребезжаний. За то время, пока Юлиус, встав с кресла, идёт через коридор, череда становится подозрительно похожей на одну прилипчивую мелодию, с которой его познакомил...

    — Ты там что, спишь, что ли? — спрашивает Субару требовательно, глядя на него с раздражением. Он тянет шею, заглядывая через плечо Юлиуса. — Ничего себе у тебя там коридорчик! Окей, вопрос снимаю.

    — Но спать ночью — это вполне рассудительно, Субару, — замечает Эмилия, непонимающе хлопая глазами. Она выглядит одновременно и обеспокоенно, и сконфуженно. — Извини, что так поздно, Юлиус.

    — Я не спал, — заторможенно отвечает Юлиус. Он хмурится: — А как вы... гм... не слишком удобный вопрос, но...

    Субару фыркает, строя страшное лицо:

    —Твоя консьержка — это зверь какой-то, ты в курсе? Непрошибаемая! Неумолимая! Мне пришлось использовать всю свою дипломатическую мощь, чтобы провести нас сюда!!

    Эмилия прикладывает ладонь ко рту, хихикая смущённо.

    — Мы позвонили Феррис, — поясняет она, прокашлявшись больше для вида, чем из нужды.

    — Вот надо было тебе растоптать мою репутацию, Эмилия-тан! — драматически стонет Субару, хватаясь за грудь. Он корчится в притворных мучениях несколько мгновений, затем распрямляется, говоря совершенно нормальным тоном: — Так ты нас пустишь, нет?

    Юлиус, не найдя на это какого-либо здравого ответа, посторонившись, пропускает их внутрь.

    — Это косплей французского аристократа? — Субару вертит головой активно. — Вносим гильотины, как облегчение от страданий?

    — Я не знаю, что такое «французский», Субару, — вздыхает Юлиус по инерции, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее. Голова его кажется словно забитой ватой.

    — Субару! — Эмилия возмущённо, но с осторожностью тыкает в Субару пальцем в щёку. — У Розвааля обстановка почти такая же, ты чего?

    — Меня постигла кара ЭНА!.. Ауч! Моё сердце разбито! Кстати, если у вас нет французов, значит, гильотин тоже нет? Какая беспощадная кара! — Субару прикладывает руку в шее и издаёт хрипящие звуки, притворяясь умирающим. Эмилия строго хмурит брови, и тот мгновенно оживает, возвращаясь снова к обычному голосу: — Почти, да не совсем. Здесь она ещё и скучная, — он наклоняется к Юлиусу, шепча ему заговорческим тоном так громко, что смысла в этом нет никакого: — У Роза-чи посреди гостиной стоит батут.

    Юлиус моргает.

    — Вот как, — только и находит он, что сказать.

    — Ага, — фыркает Субару, отстраняясь. Он облизывает губы и внезапно выглядит так, словно ему очень неуютно. Его взгляд беспомощно находит Эмилию. Та отвечает ему ещё более потерянным взглядом.

    — Так, гм, вы зачем здесь? — подсказывает им Юлиус, не выдержав зрелища.

    Помогает не слишком: лица выражают ещё большую неловкость.

    — М-м-м, мы... — Эмилия сталкивает друг с друг пальцы рук, уперев в них взгляд. — Феррис сказала, что нам стоит сходить и проверить, как ты, потому что... — её лицо выражает недоумение. Она делает глубокий вдох, прикусывает губу — и, встряхнувшись, откидывая, видимо, слова Феррис, поднимает голову и говорит решительно и от себя: — Мы пришли, потому что, когда ты ушёл сегодня, ты выглядел явно расстроенным! И мы хотели проверить, что ты в порядке!

    Субару шумно и облегчённо выдыхает.

    — Ну да, можно и так сказать, — бормочет он себе под нос.

    — Гм, — говорит Юлиус. — Гм.

    Его дядя с тётей питали непоколебимое убеждение, что чай облегчает все сложные разговоры.

    — Что ж, я могу сделать чай.

    Чай не облегчает этот разговор.

    (Никакие не облегчал никогда, если быть совершенно откровенным: ни самого первого, про установление опеки, ни самого последнего, о недостаточно высоких для поступления баллах, ни всех, что были между.)

    — Так, — с сомнением начинает Субару, продолжая размешивать давно растворившийся сахар с хаотичным звоном. — Регулус.

    — Он заметил? — вскидывает голову Юлиус.

    Субару издаёт хрюкающий звук.

    — Да щас. Ныл про сиджиай, когда мы уходили, — он морщит нос. — Не то чтобы я хочу быть с ним согласен, но вампиры в этом фильме были, э-э-э...

    Юлиус усердно старается вспомнить из фильма хоть что-то.

    — Корабль выглядел впечатляюще, на мой взгляд. Почти достоверно.

    — Мхм-м.

    — А мне понравилось, что они блестят, — Эмилия обводит пальцем край кружки. — У этого есть такой, знаете, завораживающий шарм?

    — Кто говорит «шарм» в наше время, Эмилия-тан... — вздыхает Субару притворно.

    — Я говорю, — замечает Юлиус.

    — Спасибо, Юлиус.

    — П-ха!.. Ну да, в тебе я и не сомневался!

    — Гм, стоит ли мне чувствовать себя жертвой твоих двойных стандартов после такого заявления?

    — Мне кажется, это больше равноправие? Субару тако-о-ой грубый со всеми.

    — Чт!.. Нож в спину!! Нож в спину!!

    Юлиус улыбается в свою кружку.

    Преследующие его мысли, однако, не уходят.

    — Так всё-таки, — начинает он искусственно бодро, — вы не думаете, что я, возможно...заблуждался в своих оценках Регулуса?

    Эмилия и Субару переглядываются.

    — Неа.

    — М-м, я бы так не сказала, пожалуй...

    — Говнюк он, вот и всё. Но, — Субару чешет затылок, — Райнхард от его говнючества явно тащится, и это вроде как дурное влияние, но ему, э-э, может быть полезно немного дурного влияния, так что?.. Не знаю.

    — Думаешь? — Эмилия насупливается. — Нельзя стать лучше из-за дурного влияния, это... это просто вздорно!

    — А-а, не думаю, что Райнхард физически может стать ещё лучше, — неопределённо машет рукой Субару. — Типа... О, представь, что это вакцина! Доверься моему опыту эксперта по отношениям! Ты ставишь вакцину, и ты получаешь дозу болезни, но в итоге ты получаешь навык борьбы с ней! Ну и вот, иногда есть такие отношения, где ты вроде и становишься хуже, но...

    — Это весьма... противоречащая самой себе аналогия, Субару, — подмечает Юлиус, отпивая чай. Ему хочется до боли прикусить губу.

    — То есть, у тебя есть такой опыт отношений, Субару? — встрепенивается Эмилия, глядя на него не то тревожно, не то обиженно.

    — А?! Нет, нет, конечно, нет, это не то, о чём ты подумала, Эмилия-тан!! Мой статус эксперта по отношениям был выдан исключительно за теорию! Я... н-ну, в дейт-симы играл... много... И больше ничего такого!!!

    — А-а, — Эмилия успокаивается, хотя складка между её бровей всё ещё не разглаживается. — Хорошо.

    Юлиус прячет за ладонью полуулыбку.

    Очаровательная картина — только вот — не стоит ему так думать, — что-то колет у него от её вида в сердце.

    — Кхм-м-м, — Субару гулко прокашливается в кулак; кожа его лица залита стыдливо-красным оттенком. — Минуточку! Мы пришли сюда поговорить о... ну, вообще-то и о Регулусе, но! В первую очередь о тебе! — он тычет в него пальцем с напористым и суровым видом. Юлиус вскидывает брови озадаченно.

    — Ладно?

    Субару с сипением втягивает в себя воздух решительно. Смотрит на Юлиуса прямо — затем, издав измождённый стон, оседает на стуле, сгорбившись, и сжимает лицо ладонями.

    — А-а-а, не могу поверить, что мне надо говорить с тобой об этом, — неразборчиво бормочет он. — Куда меня заводит жизнь?

    — Субару!

    — Гм, тебе вовсе не обязательно...

    — Так! — Субару, отняв руки, глухо хлопает ими по столу. — Как признанный эксперт, — быстрый взгляд на Эмилию, — теоретический! — по отношениям, я имею кое-какое понимание... ну-у, вообще-то, если совсем честно, и какое-какое практическое... — он бросает ещё один, виноватый взгляд на Эмилию, которая в ответ непонимающе нахмуривается. — Там всё... это сложно.

    — Ты имеешь в виду?.. — озадаченно начинает Эмилия.

    — Рем, да, — Субару кривится страдальчески. — Сложно, всё сложно.

    Знакомое очень смутно имя: кажется, год назад с ним была связана какая-то история, по слухам — печальная.

    — Я что сказать хочу, — выдаёт Субару резко, взмахнув рукой и едва не пролив чай. — Юлиус. Ты в порядке? Потому что ты не выглядишь так, как будто ты в порядке. Последние недели ты всё больше и больше похож на ходячий мешок с дерьмом, и это вообще не в твоём духе, «Совершенный Студент», — он показывает в воздухе кавычки пальцами. — Никому из нас не нравится этот козёл, ты в курсе? Но только ты один шляешься так, словно он убил твою родную м... э-э, нет, это была плохая идея, игнорируй, игнорируй, э-э-э, э, твою аквариумную рыбку, вот. Да. Мы пришли поговорить об этом.

    — Я не уверен, что тут есть, о чём... — начинает Юлиус.

    — Юлиус, мы же друзья, — Эмилия строит брови домиком. — Если тебя что-то беспокоит, ты можешь поговорить с нами.

    Юлиус бросает вопросительный взгляд на Субару. Тот закатывает глаза и бурчит что-то себе под нос, уперев ладонь в рот. Эмилия смотрит на него строго.

    — Да, мы друзья, — цедит тот сквозь стиснутые зубы. — Ну? Смотреть на тебя невозможно, а. Как собака побитая.

    — Я серьёзно не уверен, что непрекращающийся поток оскорблений...

    — Субару!

    — Что? Ты его видела? Видела, как он на них смотрит? Хатико бы разрыдался, это не просто собака, это собака, которую побили, бросили и ещё и средний палец ей показали перед уходом!

    —Субару! Юлиус, по меньшей мере, очень хорошая собака! А то, что ты говоришь, невообразимо грубо!

    — О Од Лагуна, — Юлиус не знает, смеяться ему или плакать. — Ладно, ладно, хватит. Я в порядке, хорошо? В основном.

    Субару и Эмилия, замолкнув, смотрят на него недоверчиво.

    — Просто... Это... это сложно, — начинает оправдываться он спутанно. Левый уголок губ Субару приподнимается криво, и взгляд его — под ложечкой у Юлиуса сосёт, как в преддверии прогорклого, нежеланного понимания. — Мы дружили многие годы, так что это естественно, что меня беспокоит его благополучие и...

    Субару пинает его под столом.

    — Это тон «Совершенный Куратор пишет объяснительную записку в деканат», — поясняет он, глядя Юлиусу прямо в его вытаращенные глаза. — Не прокатит.

    — Субару...

    — Ты в самом деле невозможный человек, Субару, — качает головой Юлиус с поражённым смешком. Он отставляет чашку на стол и сцепляет в замок пальцы. — Я не знаю, что тебе сказать. Я в самом деле за него беспокоюсь.

    Субару оттягивает губу указательным пальцем.

    — И?

    — Мы все за него беспокоимся, — говорит Эмилия деликатно, — но...

    Она плотно сжимает губы, не подобрав слов.

    — И, — Юлиус заправляет за уши пряди и зарывается пальцами в волосы на лбу, — меня беспокоит, что человек его уровня... с его складом характера, с его способностями... выбирает проводить время с таким, — он заминается, — пустышкой. Регулус не может ничего ему предложить, всё, что у него есть — это одни жалобы, и это... — выходит торопливо, сбивчиво.

    — Ноу шит, Шерлок, — закатывает Субару глаза. Юлиус не разбирает ни слова из сказанного - решает, что лучше не спрашивать. — И-и-и?

    — И меня беспокоит, что Райнхард что-то в нём находит, считая, по-видимому, что это лучшее, что для него есть, и... И, не знаю, — Юлиус всматривается в свои ровно постриженный ногти, — может быть, может быть, на каком-то уровне, как ты говорил, Субару, это и есть для него лучшее, и вот это... Не знаю.

    — И-и-и-и-и?

    — Какое ещё «и» ты пытаешься из меня вытянуть, Субару? — не выдерживает Юлиус.

    Субару распалённо взмахивает руками:

    — Да просто скажи уже, что ты ревнуешь, а!

    Чашка со звоном бьётся о пол.

    — Упс, — Субару издаёт нервный смешок и вскакивает с места. — Вот это было незапланированно. Я... я достану тряпку. Где у тебя тряпки?

    Юлиус открывает и закрывает рот.

    — Что.

    — Я спрашиваю, где тряпки, твой пол будет липкий...

     — Субару.

    Субару, выдохнув сквозь зубы, плюхается обратно на стул. Он не смотрит на Юлиуса — только в стол, ковыряя скатерть пальцем.

    — Заметно, ну, — он смеётся нерадостно. — У меня опыт распознавания безнадёжных симпов, знаешь ли. Каждый день вижу одного в зеркале.

    Юлиус встаёт со своего места.

    — Я сам уберу, — сообщает он дёрнувшемуся Субару. — Я не знаю, что «симп» значит, — он тянется к пачке одноразовых тряпок на верхней полке кухонных ящиков, — но я знаю, что ты упрощаешь чрезвычайно сложную ситуацию.

    — Нет, дай я... камон, ты хоть умеешь этим пользоваться, «Совершенный-Я-Позвоню-Домработнице»?

    — Да, Субару, вопреки сложившемуся у тебя впечатлению, я в совершенстве владею искусством половой тряпки.

    — В жизни не поверю!..

    — Э? — Эмилия растерянно вертит головой, глядя на то на Субару, то на Юлиуса.

    Юлиус опускается на корточки к расползшейся на паркете луже. Субару, следуя за ним, едва не врезается в него лбом.

    Слышен шум отодвигаемого стула. Эмилия присаживается рядом.

    — Трое человек — это немного чересчур для одной небольшой лужи, — вздыхает Юлиус, не смотря никому в глаза.

    Субару тычет в него пальцем.

    — Тебе он нравится, признай.

    — О, — Эмилия хлопает глазами. — А. Так вот что?.. Феррис об этом?..

    — Кому вообще не нравится Райнхард, ну? Над ним только таблички «Первая любовь каждой первоклашки» не хватает.

    Эмилия морщит нос задумчиво:

    — Мне не нравится так Райнхард... наверное?

    — ...Каким-то образом твоё «наверное» разбивает мне сердце, но и твоё «не нравится» заставляет меня испытывать такой стыд, как будто я пришёл в школу в одних трусах, Эмилия-тан!..

    Юлиус вздыхает. Тряпка в его руки пропитывается остывающим, в самом деле липким чаем.

    — Может быть. Да. Это не основная проблема.

    — Но это твоя основная проблема, — возражает Субару, звуча нестерпимо уверенно. — В самом худшем случае у Райнхарда будет разбито сердце и он проведёт пару месяцев, страдая над фотками тухлой рожи Регулуса — не особо и пострадаешь, а? Он же ничего не сможет ему сделать, семья Райнхарда его живьём сожрет! Это как... не знаю, переть на кита с зубочисткой, я понятия не имею, о чём ему надо думать, чтобы хотя бы попытаться, хотя он, наверное, не думает вообще...

    — Не самое лучшее сравнение, Субару, — бормочет Юлиус себе под нос.

    — ...Упс.

    — Субару!

    В ответ Субару начинает с усердным рвением собирать своей тряпкой пролитый чай. Его движения хоть и не неаккуратны, но поспешны, и его рука быстро сталкивается с рукой Юлиуса. Он использует это, чтобы предпринять, как Юлиус может понять, какую-то неловкую попытку стукнуться с ним кулаками — прямо так, посреди лужи чая.

    Юлиус останавливает себя от того, чтобы зарыться в волосы мокрыми руками.

    — Моя основная проблема, Субару, — говорит он с расстановкой, спокойно, — не в моих чувствах, с которыми я научился справляться очень давно. Райнхард никогда не рассматривал меня, как... потенциального партнёра, и меня это полностью устраивает. Моя основная проблема заключается в том, что его текущий партнёр, как я уже неоднократно подчёркивал, абсолютно не принадлежит к числу тех, кого я бы мог представить в этой роли, и...

    Эмилия морщит кожу на переносице:

    — Я не экспертка, правда, но... — она старается звучать осторожно и мягко, — мне кажется, это и называется ревность?...

    — Совершенно точно, — фыркает Субару.

    — «Ревность» подразумевает, что я бы хотел занять место Регулуса, — отрезает Юлиус, — и я не... — он осекается. Резким жестом он вытирает вытянувшуюся по доске струйку. —Такое развитие событий было бы для меня попросту невозможным, так что сокрушаться над нелепыми... несбыточными фантазиями совершенно неразумно.

    — Но почему? — Эмилия пригибается, заглядывая в опущенное к полу лицо Юлиуса. Она выглядит... огорчённой. — Ты хороший человек, Юлиус.

    Юлиус поджимает губы.

    — Спасибо, Эмилия, — отвечает он сдержанно, заставляя себя не отводить взгляд. — Но в том, чтобы быть порядочным, на мой взгляд, не должно быть ничего примечательного. Ничего, заслуживающего... особого внимания.

    Эмилия закусывает губу. Её глаза бегают по его лицу.

    — Но ты не просто порядочный. Ты добрый, — она вытягивает руку — и касается его плеча, сжимая слабо. — И отзывчивый. И чуткий. И... и благовоспитанный, и умный, и начитанный, и смешной, и!.. Почему?..

    — И горячий, — хихикает странно Субару. Он закусывает во рту пальцы: когда Юлиус бросает на него быстрый взгляд, тот под его вниманием заливается краской и ёрзает на месте. — Что?! Это, это просто объективная истина!!

    Эмилия смущённо хихикает, розовея.

    — Я к тому, — прокашливается она аккуратно, — что ты... Юлиус, почему ты думаешь, что не заслуживаешь Райнхарда?

    Юлиус останавливается, глядя на блестящий, полностью протёртый пол.

    — Это очень мило с вашей стороны, — смешок сбегает с его губ, — спасибо. Но Райнхард... Райнхард превосходит меня во всех, —он бросает быстрый взгляд на дёрнувшегося панически Субару и ощущает, как уголок его губ дёргает вверх, — всех этих аспектах. И, помимо этого... — метким броском он забрасывает мокрую тряпку в мусорное ведро у двери. — Всё очень просто, на самом деле. Я ему не нравлюсь в таком качестве. Что-что, а происходящее последних недель это подтвердило как нельзя лучше.

    Эмилия приоткрывает рот, но не произносит не слова — вместо того поджимает губы с обидой во взгляде.

    — Дурак твой Райнхард, — выражает Субару и свою, и как Юлиус подозревает, её мысль.

    Юлиус подбирает осколок чашки и крутит его между пальцев.

    — Субару, мне ведь хочется думать, что я по природе не кровожадный человек.

    — Но? — Субару вздёргивает брови.

    — Но ты проделываешь ужасающе хорошую работу в вызове во мне желания отобрать у тебя тряпку и кинуть ей тебе в лицо.

    — Юлиус! — Эмилия давится смехом, зажав рот ладонью.

    — Ну ты! — взвизгивает Субару. Он угрожающе взмахивает в сторону Юлиуса своей тряпкой: брызги приземляются ему на лицо. — Мы тут тебя чуть ли не на тройничок зовём, а ты!

    Юлиус протирает лицо рукавом. Смысл слов Субару доходит до него с опозданием.

    На кухне становится очень, очень тихо.

***

    — Кто-нибудь из вас знал — Регулус указывает на сымпровизированную сцену подрагивающей в омерзении рукой, — про вот это?

    — Да конечно, в кустах сидели, с биноклями за ними следили, — фыркает Феррис, брезгливо счищая веткой с подошвы туфли налипшую грязь.

    — Я тебе кто, нянька? — цыкает Субару, облокачиваясь на стену одного из гаражей. — Это же твой... кто-он там-тебе... И-и, вообще-то, я его не знаю! Первый раз в жизни вижу!

    — Но ты же ладишь с детьми, Субару...

    — Да какие дети, Эмилия-тан! Здоровые лбы!

    — Не морочьте мне голову своим бессмысленным бредом! Вот ты, — Регулус рывком тянет Юлиуса к себе за рукав рубашки и тычет в сторону «сидений» из пустых баков, — это же твой брат там, да? Ты думаешь, я настолько тупой, чтобы не заметить? К твоему сведенью, у меня нет проблем с распознаванием лиц, и предполагать, что все вокруг полные идиоты и никто не заметит!..

    — Я понятия не имею, что он здесь делает! — Юлиус предпринимает попытки вырвать рукав из его удивительно цепких пальцев. — Мы живём отдельно, он никогда не упоминал ничего подобного, и...

    — О-о, я уже понял, что ты любишь смотреть на людей свысока и считать, что все купятся на твои красивые глаза! Все старшие братья одинаковые, только и дай нос засунуть в дела чужие! Всё ты знал, а теперь покрываешь и лжёшь мне в лицо!

    — Приношу извинения, но эти необоснованные обвинения не имею совершенно никакого смысла!..

    — На мой взгляд, вышло у них очень здорово, — Райнхард возникает рядом внезапно, словно снизошедший с небес. Улыбка у него подходящая для этого, солнечная — больно смотреть. — А вы что думаете?

    Регулус немедленно отпускает рукав Юлиуса и отряхивает руки с отвращением в лице.

    — Они тебе случайно не сказали, они ставили своей целью издевательство над людьми? Кто-нибудь учил их в школе, что пытки людей незаконны? Скажи на милость, насколько бессовестным надо быть, чтобы оторвать взрослых людей от работы при такой-то, между прочим, состоянии экономике, чтобы заставить их слушать...

    (Юлиус может поклясться, что Райнхард хочет закатить глаза.)

    — О-о, мне понравилось! Они такие... о-о-очень воодушевлённые, смотреть приятно.

    — ...я очень извиняюсь, но!..

    — Ужасающе. Передай им мои пожелания успеха, мр-мяу.

    — ...эй, минуточку!...

    — Э-э, ну, Юи Хирасава тоже с чего-то начинала... Они, э-эээ, о, очень громкие, это, э-э, хороший старт!

    — ...вы все тут, что вообще совесть потеря!...

    — Безусловно поддерживаю творческую самореализацию молодёжи. Райнхард, гм, а Джошуа не говорил тебе ничего по поводу того, что он здесь делает?..

    Райнхард бросает быстрый взгляд назад, туда, где Джошуа сидит на — холодных! — баках, поправляя его излюбленные очки с тяжёлой оправой — всё ещё носит их без надобности, и Юлиус не уверен, что это так уж полезно для зрения, хоть стёкла там и обычные, — и старательно делая вид, что не видит Юлиуса.

    — Сказал, что он большой поклонник и пришёл поддержать.

    — Этот задрот-то? — Субару тянет шею и привстаёт на цыпочки, глядя на Джошуа через плечо Райнхарда. — Он хоть раз в жизни что-то свежее позапрошлого столетья слышал?

    Юлиус одаривает его суровым взглядом:

    — Он большой фанат «Папа мио!», — он снова всматривается в Джошуа, пытаясь разглядеть выражение его лица, — но это, пожалуй, в самом деле не в его вкусе.

    — Мы входим в ту арку ромкома, где главный герой вынужден сразиться с финальным боссом, семьёй любви всей его жизни? — морщится делано Субару в ответ на его слова. — Может, это поздний подростковый бунт.

    — Думаешь? — Юлиус хмурится обеспокоенно.

    — Я извиняюсь!.. — Регулус прокашливается громко и окидывает их подозрительным взглядом, вскинув брови. — Я, что пропустил какое-то важное развитие событий?

    — Не то чтобы мы информируем тебя о наших развитиях событий, — фыркает Субару. Возможности он не опускает: берёт Юлиуса под руку и высовывает Регулусу язык, оттянув пальцем веко.

    (Жар распространяется под кожей ЮЛиуса, но ещё он чувствует себя несколько отмщённым.)

    — Ха-а? Мне казалось, держать своих знакомых, которые, между прочим, озаботились тем, чтобы позвать вас на свою свадьбу, в курсе дел — это банальная вежливость? И, во-вторых — это ещё что за публичные лобызания? Может, вы ещё полезете друг другу в штаны?

    Райнхард кладёт руку ему на плечо — тот замолкает немедленно, — и смотрит заинтересованно и с радостью:

    — В самом деле? Поздравляю!

    — Гм, вообще... — Юлиус мнётся, внезапно растеряв все слова.

    — Ну, по крайней мере, если эти двое вместе, может, они наконец собой займутся, — тихо цедит Регулус сквозь зубы.

    — Ам-м, вообще-то, — Эмилия выпархивает из-за плеча Юлиуса и кладёт руку ему на плечо, — это не только Юлиус и Субару. Я... — она прокашливается и старается звучать деловито: — Мы решили, что нам подойдёт такой формат отношений. Так что... она подтягивает к себе Субару и широко-широко улыбается: — Мои хорошие.

    Феррис глубоко вздыхает. Брови Райнхарда взлетают вверх.

    — Ого. Что ж... очень рад слышать! — он смеётся. — Тогда поздравляю дважды?

    Регулус, всё ещё стоящий с рукой Райнхарда на плече, не выглядит так, словно он рад это слышать.

    — Вы — втроём — что?! Вы с ума сошли? Это вообще что такое? Это... попросту недопустимо! Непристойно! Такая степень жадности... ну знаете ли! А дальше что?! Кого ещё вы втянете?! Может, вы ещё и...

    — Регулус... — предупреждающе начинает Райнхард.

    С тихим стуком о землю и шорохом кто-то спрыгивает в траву позади.

    — О-о, о, о, Регу-Регу опять притворяется, что у него есть какие-то моральные принципы? — слышно издевательское хихиканье.

    Лей, обнаруживает, обернувшись, Юлиус, скалится им всем в лица: в этот раз одетого в аляповатую джинсу с совершенно диким количеством заклёпок, шипов, вышивок и пятен краски, и с волосами, собранными в сложную косу, уже рассыпающуюся от, надо полагать, количества движений.

    Субару озадаченно приоткрывает рот:

    — А как ты?..

    По железному настилу грохочут ботинки: Фельт, прошагав без всякой попытки скрыться, спрыгивает рядом с Леем. Одета она примерно также, если не ещё более безвкусно; с плеча свисает чехол с гитарой. Юлиус предпочитает не задаваться вопросом, где она её достала.

    — Почему по крыше? — не может удержать вздох Юлиус.

    Фельт фыркает, глядя ему в глаза с вызовом:

    — Почему нет?

    — Я бы мог назвать много причин, почему нет!

    — Вы вообще затыкаетесь, а? — рявкает Регулус. Он тычет в Лея и Фельт пальцем: — Вы двое! Подвергать людей вашему... безобразию, отрывать от работы!...

    — Да совесть у вас вообще есть? Что это вообще такое, какую наглость надо иметь! Подумать о моей несчастной бледной заднице, которой пришлось стоять аж тридцать минут молча, потому что никто бы не услышал мои проливающие свет мудрости нотации — вы представляете, какая это пытка? — пискляво и высоко передразнивает его Лей, копируя интонации с такой точностью, что мороз продирает по коже. Локтем он пихает Фельт с довольной улыбкой, шепча так громко, что слышно всем: — Его это та-а-а-ак бесит, зацени!

    Юлиус ловит себя на невыносимой желании развернуться, чтобы поглядеть на лицо Регулуса — но в этот момент взгляд Лея вдруг замирает на нём.

    — Эй, эй, эй, где твоя дурацкая кепка? Я тебя помню, помню-помню! Сталкер из тебя дерьмовый, ты в курсе?

    На мгновение становится очень тихо — так, что слышно, как вдали кто-то поливает из шланга машину.

    — Придурок, — Фельт дёргает Лея за капюшон куртки. — Я хотела у него ещё вышантажировать бухло из этого!

    — М? М, м? — Лей указывает пальцем на — Джошуа, подошедшего неуверенно ближе, но заметно держащегося в стороне.

    — А? — голос Джошуа становится неестественно высоким. — Что, а что происход...

    — Да это не то, —- Фельт закатывает глаза, но внимание на Джошуа всё равно переводит: — Эй, позер! Торчишь нам сигареты — мы твою кривую рожу с первого ряда отлично рассмотрели!

    — Я!..

    Юлиус поворачивается к нему лицом, пользуясь моментом:

    — Джошуа? Можешь, пожалуйста, пояснить, что происходит?

    — Я, я...

    — Мы можем вернуться к моменту про сталкерство? — прерывает их Регулус совершенно спокойным голосом.

    — Поразительные проявления интеллигента в самых неподходящих моментах, — комментирует Феррис вполголоса. — Было приятно знать вас всех, ребятки.

    — Эта вот очаровательная четвёрка, — очерчивает их в воздухе полукругом Лей с хихиканьем, — за нами ходила по пятам.

    Юлиус резко осознает количество глаз, направленное лично на него. Пара принадлежит Джошуа — что, надо сказать, может быть одной из худших воспитательных проблем в его жизни.

    — Гм, — откашливается он. — Это было всего один раз, и мы ни за кем не следили, я не понимаю, о чём ты говоришь. Всего лишь так совпало, что у нас были билеты на один спектакль в опере...

    Лей улыбается хищно:

    — Ты хотел сказать, в кино? Вы были в кино! Были-были!

    На лице Регулуса отображается сложный мыслительный процесс.

    — В жизни не поверю, что тебе нравятся вампиры в блёстках, придурок — Юлий, а? — Фельт присоединяется, явно смирившаяся с потерей предмета шантажа, и Юлиусу становится почти что дурно.

    — Гм-м, по мне, конечно, не скажешь, но, вообще-то, я, э-э, могу периодически оценить...

    Регулус поворачивается к Райнхарду с каменным лицом.

    — Ты слышал? — его голос звучит необычайно нормально, и Юлиус уже успевает — о Од Лагуна — обеспокоиться за его состояние, как громкость поднимается до максимума: — Ты слышал?! Эти, эти, эти!.. Извращенцы! Животные! Скоты! Они следили за нами! Слышишь?!

    Райнхард вздыхает. Это очень терпеливый вздох.

    — Я заметил.

    — ...Что?! — взвизгивает Регулус.

    — Чего?! — давится слюной Фельт.

    — Что? — не удерживается Юлиус.

    Райнхард снова вздыхает.

    — Ещё начиная с торгового центра, — он бросает взгляд на Юлиуса — такой, тот самый. Кроткая улыбка играет на его губах. — Я подумал, это очень мило. Мне нечасто выдаётся случай быть объектом такой заботы. Спасибо.

    Регулус открывает и закрывает рот. Юлиус с ужасом осознаёт, что делает тоже самое.

    — Райнхард, я даже не знаю, как это диагностировать, но ты ненормальный, — отмирает от молчания Феррис. — М-хм. Почему-то мне кажется, что теперь я понимаю всё это, — она указывает жестом на Регулуса, — чуть лучше.

    Райнхард виновато пожимает плечами.

    — Что? Что?! Как?! Что... Почему я узнаю об этом только сейчас?! — Регулус вцепляется пальцами в ворот футболки Райнхарда, тяня её на себя.

    Райнхард даже не пошатывается.

    — Ты бы расстроился, — говорит он тоном констатирующего очевидное.

    — Х... Ха-а?! Да?! Что я должен... — он, отдёрнув руку, зарывается её в волосы. — Да, я был бы расстроен? Как ты ожидаешь, что я не, это просто!... — и начинает ходить кругами. — Попросту!.. Невероятно, это!.. Как вообще можно, ожидать, что!... Я извиняюсь, но!... Такое грубое нарушение моей приватности, это, это просто, просто аморально!..

    — Ам-м, эм-м, — Лей высовывается из-за спины Юлиуса: тот вздрагивает, не успев заметить, откуда он взялся. — А раз уж мы говорим об аморальности и раскрываем секреты, Регулус, ты уже рассказал им, как ты заложил в кредит квартиру своих родителей и с деньгами смылся?

    — Что?! — вырывается коллективное.

    Регулус, остановившись, смотрит на Лея с покрасневшим до нездорового лицом.

    — Да я тебя убью сейчас, блять!

    — Даже не думай! — Юлиус едва ли не хрипит, загораживая Лея рукой. Его пальцы сталкиваются с рукой Эмилии: та делает то же самое.

    Регулус всасывает воздух со свистом.

    — Да что вы вообще знаете?! — взвизгивает он. Слюна разлетается в стороны. — Эти!.. Эти люди!.. Да! Да, а что?!Что вы понимаете вообще?! Они бы сгноили с собой в нищете вообще всех! Бесполезные слизни! Свиноматка и бесхребетная пьянь! Потакающие им уродцы! Вот это их семейная любовь, а?! Затащить всех в своё болото и ныть о том, как мы всё в нём застряли? Подумали ли они о том, чтобы дать кому-то шанс выбраться из этой дыры, скажи, пожалуйста? Не-е-ет, конечно, нет, им нужно жалеть себя, жалеть остальных, жалеть меня! Как будто это не их вина, что все мы — убожества? И они-то не заслужили? Они? А я виноват? Я никогда ничего этого не просил! Я не просил, чтобы меня рожали в эту дыру! И ещё иметь наглость притворяться, что это и есть «любовь»?! За это мне нужно им ноги целовать? Вся моя жизнь!.. Вы хоть представляете, как тяжело это?! Да вы!.. Вы не понимаете ничего!..

    — Мы немножечко были соседи, — Лей хихикает, абсолютно невпечатлённый. — Все вы, взрослые, такие: слова, слова, «мы хотели как лучше», а делаете в итоге... Кстати, чел, классный кошелёк, — он дёргает Юлиуса за футболку.

    В руках Лея и в самом деле его кошелёк.

    — Вообще-то, они ещё и коллеги, — поучительно говорит Фельт, смотря на вытянувшееся лицо Юлиуса с нескрываемым торжеством. — Он хорош — упёр у меня десятку на перекуре, я сперва даже не заметила. Я-то её потом назад стащила, ясное дело, но сам факт.

    —Мы не коллеги, — морщится Лей. — Так, периодически сотрудничающие на одной работе люди... Эй, эй, руки-руки! Кошелёк я себе оставлю! Финансовая компенсация за сталкинг, и вообще, добро в мир несёшь...

    — ...Коллеги где? — находит в себе силы выдавить Юлиус.

    — Если ты только посмеешь открыть рот, я!.

    — Я же сказал, не коллеги, — фыркает Лей. — Да так, знаешь-знаешь, небольшая частная организация! Про Последователей Общества Ведьмы слышал когда-нибудь, может?

    Кровь в жилах Юлиуса стынет.

    — Не твоё дело собачье, чем я занимаюсь! Я, чтоб ты знал...

    Он сжимает плечо Лея и трясёт:

    — Что он сделал? Отвечай!

    — Руки убрал! — рявкает Фельт.

    Лей, вывернувшись из его хватки, хихикает:

    — Вот всегда так: все взрослые говорят, как они детей любят, как все второй шанс заслуживают, а в итоге что, что, что? Ладно, — он показывает Юлиусу язык, — раз ты так просишь. Его зовут разводилой, знаешь? Не, на самом деле не зовут, но должны знать — классно же звучит, скажи-скажи? Стратегия у него такая: на женщине жениться, деньги все перевести нам, и всё, чао-какао, хи-хи, всё-ё-ё! — он качает головой. — Взрослые, что с них взять.

    — Я так и знала! — шипит Феррис. — Да я тебя!.. А ну пусти!

    Эмилия перехватывает её за пояс.

    — Регулус, — начинает она грозно, — ты знаешь, что это очень, очень плохо?

    — Да как ты!.. Да я тебя!..

    — Как много женщин? — из горла Юлиуса выходит лишь хрип.

    — Ноль, — Лей хихикает из-за его спины. — Ты его видел вообще?

    — Заткнись! Заткнись!! Заткнись!!!

    — Да-а, — тянет Лей с удовольствием. — У него ведь, бедолаги, только сейчас шанс появился! Наверное. Кто знает, кто знает? Я не знаю! Он-то, он-то, — он тычет в Райнхарда, — он-то ему и в самом деле нравится, может? Кто знает! Кто знает! Такой же на голову грохнутый, два сапога — пара!

    Юлиус поворачивается к Райнхарду так стремительно, что в шее его что-то простреливает.

    — Райнхард! Не слушай!.. — и осекается.

    Райнхард выглядит виноватым: погрызший любимый хозяйский диван собака.

    — Я знал, — говорит он, помедлив.

    Пауза затягивается.

    — Что?! — крик Регулуса разносится эхом между гаражами. К нему присоединяются и другие голоса: и Юлиуса, и всех остальных.

    Райнхард пристыженно склоняет голову. Его взгляд находит Регулуса.

    — С моей семьёй... не так уж сложно узнать такие вещи. Мне не положено проводить время, ну, — он вздыхает, — вы знаете. Так что... с самого начала, практически.

    — Тогда почему, — Юлиусу не хватает моральных сил, чтобы придать голосу вопросительной интонации.

    И Райнхард — Райнхард улыбается осторожно, краешком губ.

    — Ну, он же не трогал никого другого, пока был со мной, — что-то ещё, искрящееся и светлое, мелькает в его взгляде. — Никто раньше не пытался меня — как ты говоришь, Субару, «заскамить»? Было весело.

    Тихо — вдалеке всё ещё льётся вода.

    — Пиздец, — нарушает молчание Фельт.

    — Охренеть, — вторит Субару. — В смысле... охренеть.

    — О, — голос Джошуа дрожит странно, полный эмоций. — О-о.

    — А. Теперь я вижу, о чём пацан говорил, — кивает утвердительно всё ещё висящая на руках Эмилии Феррис. Она прикладывает руку к лицу. — Я так устала.

    — Об этом я не знал, — отзывается Лей. Широкая ухмылка не сходит с его лица. — Говорю ж, подходят-подходят!

    — Гм, — выдаёт Юлиус. Ничего, идущего после «гм», в голову не приходит.

    — Что за херня, — бормочет Регулус совсем тихо. Он зарывается руками в волосы — и тянет. — Что за херня, что, что, что!... Как?.. Как!.. Что с тобой не так?! Я!.. Ты!.. Ты!.. Это просто!... Этого не может быть. Этого просто не может. Я не верю. Я отказываюсь верить. Я не понимаю. Как ты можешь. Как. Не отвечай. Заткнись. Заткнись!

    Он пинает ближайший бак.

    Бак гудит металлически. Регулус издаёт ужасающий вопль.

    — Райнхард, я не буду тратить на него свою аптечку, ты учти, — предупреждает Феррис.

    Райнхард понимающе кивает, поджав губы.

    Регулус оседает на землю, спрятав лицо в руках.

    — Мне кажется, — слабым голосом говорит Юлиус, — нам всем стоит оставить вас наедине, да?

    Райнхард, помедлив, кивает.

    Они уходят.

    Юлиус оборачивается один раз, перед тем, как пролезть в тонкую щель между двумя гаражами.

    Райнхард, опустившись на корточки, неловко треплет Регулуса по волосам. Регулус издаёт тонкий, протяжный вой.

    Юлиус содрогается.

    Субару и Эмилия, поймав его руки, сжимают их слабо и молча.