Work Text:
Семь.
Кое-какие воспоминания детства у Яньцина остались.
Одна девочка, примерно его возраста, часто приходила поиграть после занятий. Когда генерал с очередной витиеватой речью, — смысл которой ускользал от Яньцина, — отпускал его отдыхать, девочка была тут как тут, выглядывала из-за раздвижных дверей. Генерал смеялся, подталкивал Яньцина своей большой мозолистой ладонью и смотрел золотыми глазами с такой любовью, что у Яньцина замирало сердце. Но что это было за чувство, он не понимал.
Сейчас Яньцин даже не смог бы вспомнить конкретно, чем они занимались, когда гуляли. Наверное, играли во что-то, но в голове ничего не осталось. Даже лицо той милой девочки больше не всплывало в памяти.
Запомнил только ее золотистые глаза.
Золотые.
Цвет — единственное, что было общего у нее с генералом. Ее наивные круглые глаза никак не вязались с его острым, вдумчивым взглядом. А еще у нее тоже была родинка, у самых губ, которая всегда сдвигалась вслед за улыбкой.
Однажды девочка захотела поцеловаться с ним.
Яньцин был еще слишком мал, чтобы понять ее просьбу, и потому просто наклонил голову и посмотрел недоуменно. Девочку его замешательство не остановило, наоборот, от невинности семилетнего Яньцина она захихикала.
Прикрыв ладошкой рот и сдерживая смех, она повторила за ним жест и тоже наклонила голову. Он понял, что она улыбается, лишь по сощуренным глазам и покрасневшим щекам.
— Глупый. Ты не знаешь, что значит целоваться?
Яньцин помотал головой:
— Не знаю.
— Тогда я тебя научу, — гордо возвестила она и показала пальцем на свои губы. — Прижмись губами сюда.
— Зачем?
Застигнутая врасплох, девочка распахнула глаза. Но стоило ей опомниться, как на лицо вернулась легкая, хоть и неловкая, улыбка.
— Потому что так надо.
— Почему надо?
— Ну, пф. Когда тебе кто-то нравится, ты его целуешь, — пояснила она и снова указала на губы. — Давай. Целуй.
— Но я не хочу.
Она сникла и насупилась:
— Это как? Я видела, мама и папа целовались, мы тоже можем.
Раздосадованный ее настойчивостью, Яньцин нахмурился:
— Так это же твои папа и мама.
— Разве я тебе не нравлюсь?
В тот миг Яньцин был готов утонуть в ее глазах. Золотых, как у листочков в форме веера, проносившихся перед глазами; золотых, как звезды, мерцавшие на черном ночном полотне; золотых, как теплый свет бумажных фонариков ночью.
Золотых, как у генерала.
— Нравишься.
С этими словами Яньцин уступил и приник к ней. Губы у девочки оказались мягкими и нежными, такими теплыми, что у него затрепетало сердце. Ее щеки густо покраснели, и Яньцина так и тянуло потрогать их.
Но она закрыла глаза, наслаждаясь приятными касаниями своего друга, и это разрушило всю прелесть момента. Медовая сладость мгновенно исчезла и сменилась скребущимся холодом, как будто он делал что-то неправильное.
Когда они отстранились, она смущенно хихикнула, как и положено девочке ее возраста. Яньцин же, наоборот, просто вернулся к своему прежнему занятию.
Поцелуй не выходил у него из головы еще несколько дней после этого. Сбитый с толку, он чувствовал себя плохо и так волновался, что не мог спать. Это сказалось на его учебе. На занятиях он стал вялым и едва боролся с тяжестью собственных закрывающихся век.
— Яньцин, что с тобой? — спросил генерал; его голос был глубоким и бархатным, таким мягким, что едва не убаюкивал. Как здорово было бы — засыпать, слушая его.
Но посреди урока подобное недопустимо. Яньцин выпрямился и сделал вид, что весь внимание.
— Всё хорошо, генерал, я просто...
В этот момент Яньцин потерпел поражение и, не в силах больше сдерживаться, зевнул. Он поспешно прикрыл рот и засмущался, совсем как девочка, когда просила поцелуй. Он поднял на генерала взгляд, подозревая, что тот недоволен таким хамством, но золотые глаза полнились нежностью.
Он протянул руку и потрепал Яньцина по волосам, будто тот был обычным ребенком. Наверное, так оно и было; едва ладонь коснулась головы, как сонливость наконец обрушилась с полной силой. Он весь ссутулился и принялся тереть глаза.
А генерал лишь усмехнулся.
— Нет нужды бороться с собой. Иногда не помешает хорошенько отдохнуть.
Обычно Яньцин остервенело убеждал генерала в обратном. Но, как ни странно, не в тот день. Он позволил себе передышку. И даже разрешил генералу взять себя на руки, обнял его за плечи и прижался щекой к шее. Белые непослушные пряди щекотали нос, но Яньцину было так уютно, что жаловаться не хотелось.
Генерал опустил его на мягкий матрац, и он ухватился за край его рукава. Позже, спустя годы, поумнев и повзрослев, Яньцин наречет этот момент самым постыдным в своей жизни. Правда, в будущем Цзин Юань будет говорить, что это очень мило; а может, он считал так уже тогда, в полумраке маленькой комнатки.
— Генерал, — слабо позвал Яньцин, лежа с закрытыми глазами и уже почти засыпая.
— М?
Свободной рукой Яньцин показал на уголок своих губ.
— Поцелуйте меня?
Тот медлил с ответом. Яньцин не мог видеть его лица, но ощутил, как генерал вздрогнул от удивления и застыл в сомнениях. Но взять назад свою ребяческую просьбу Яньцин уже не мог. Как он ни пытался открыть глаза, сил продолжать разговор уже не было. Даже ладонь, державшая генерала за рукав, расслабилась.
Но прежде чем сон окончательно забрал Яньцина в мир грез, он услышал знакомый смешок. Кровать чуть прогнулась под весом генерала, и Яньцин неосознанно сжал его руку.
Свободной рукой генерал убрал волосы с лица Яньцина и неожиданно мягко поцеловал его в лоб.
С годами события детства поблекли, но касание губ генерала, чуть обветренных, но теплых, осталось с ним навсегда.
Яньцин спал с улыбкой.
Четырнадцать.
Раздосадованно рыча, Яньцин со всей силы взмахивает мечом. Где-то в голове знакомый низкий голос упрекает его в плохой подготовке, и он снова поднимает меч, глубоко вздыхает и рубит вниз.
Вновь кряхтя, он заставляет себя поднять оружие и двигаться. А потом еще. И еще. Снова и снова, пока в конце концов не наносит финальный удар по воображаемому противнику перед собой. Рассекая воздух мечом, Яньцин кричит раздраженно, почти по-звериному, вкладывая всю свою злость, уже давно кипящую внутри.
Но этого всё равно недостаточно. Оно никуда не девается, это никак не унимающееся чувство, от которого сдавливает горло, а голова наполняется странными мыслями. Всякий раз, стоит генералу даже просто взглянуть, как Яньцину становится неловко и обидно, но названия этому он не знает.
Ранее утром Яньцина вывели из себя невнятные генеральские инструкции (они правда были непонятными? или это он слишком тупой?), и он сорвался. Если называть вещи своими именами, закатил истерику. Наговорил какой-то некрасивой ерунды, так что генерал аж застыл на месте, глядя во все глаза, и не мог сказать ни слова, чтобы приструнить его. Чем Яньцин и воспользовался и, улучив удачный момент, сбежал и спрятался.
Он падает на траву, тяжело вздыхает и выпускает меч из руки. Остроконечные травинки колются, но это даже помогает отвлечься от противоречивых чувств, распирающих его изнутри. В его укромный уголок задувает приятный прохладный ветерок, и Яньцин прикрывает глаза, наслаждаясь кратким отдыхом.
Вдох.
Выдох.
Повторить.
Как Яньцин ни старается прогнать сложные чувства, превращающие его жизнь в кошмар наяву, но они остаются на месте. Прячутся в уголках его разума и подгадывают время, когда он вновь даст им возможность проявиться. Может, в виде очередной вспышки гнева. Может, как-то еще. Ему будто хочется чего-то, но никак не получается понять, чего именно.
Вот бы кто-то еще мог помочь и дать ему подсказку.
— Похоже, он всё еще ни сном ни духом не догадывается о тебе. Не могу себе представить, что в этом сложного.
Голос выбивает Яньцина из своих мыслей, и он подскакивает, едва не завалившись назад и не распластавшись как последний кретин прямо перед Верховной провидицей. Он поднимает на нее глаза; она отвечает ожидаемо бесстрастным взглядом, стоя перед ним в полный рост и вздернув подбородок. Ошеломленный ее визитом, Яньцин пытается пробормотать подобающее приветствие, но Верховная провидица перебивает его:
— Он трясется над тобой, будто ты величайшая загадка во вселенной, ну а я считаю, что ты просто мальчишка с дурными мыслишками.
— Простите, что? — выпаливает Яньцин, склонив голову и пытаясь понять, что Верховная провидица имеет в виду.
Она не дает никаких пояснений, а только подходит к островку зелени, где Яньцин до этого лежал. Стук камня под каблуками сменяется шелестом травы и, к удивлению Яньцина, Верховная провидица усаживается рядом с ним. И делает это так грациозно и решительно, будто в том, что Глава комиссии по предсказаниям обращается к какому-то Яньцину, нет ничего странного.
Яньцин хочет сесть, как она, и старается выпрямиться, но в его позе нет и капли ее изящества. От этого ему становится как-то неловко.
— Вольно, молодой человек. Я пришла с предложением.
Пораженный и сбитый с толку, Яньцин некрасиво ойкает и хмурится, силясь понять, что же Верховной провидице нужно от него.
— Не беспокойся о деталях. Просто знай, что мне довелось заглянуть в будущее, которое будет выгодным и для тебя, и для меня. Скажу без ложной скромности, что так будет лучше для всего Лофу Сяньчжоу.
Теперь Яньцину интересно. Что бы Верховная провидица ни увидела, он сыграет в судьбе всего Лофу важную роль. Воображение подкидывает всё более невероятные картины и мечты о больших приключениях и героических похождениях, которыми генерал мог бы гордиться.
Он подается ближе; он помнит о правилах приличия, но от волнения не может усидеть на месте и скрыть блеска в глазах.
— И чем я могу служить, Верховная провидица?
Яньцин готов поклясться, что ее губы на мгновение изгибаются. Может, это такая улыбка, но слишком скоротечная, чтобы как следует осознать ее сущность. А может, ему кажется, это лишь игра света, и лицо Верховной провидицы остается таким же безмятежным, как и всегда.
— Ради наступления светлого будущего я попрошу у тебя две вещи. Сделай, как я говорю, и ты вкусишь плоды своих стараний, — говорит она, подняв два пальца.
Яньцин живо кивает.
— Хорошо. — Довольная его энтузиазмом, она продолжает: — Во-первых, я прошу тебя быть терпеливым. Хоть я и жду не дождусь дня, когда он уй... кхм... светлое будущее наконец наступит, но всем сердцем верю, что твое упорство станет ключевым элементом этого плана. Ты понимаешь меня?
— Да, понимаю, Верховная провидица, — непринужденно отвечает Яньцин, едва сдерживая улыбку. — Если это для блага Сяньчжоу, то буду воспитывать в себе терпеливость изо всех сил!
— Славно. Тогда перейдем ко второй части моих указаний. Слушай внимательно, молодой человек.
Яньцин застывает от предвкушения. Что же это будет? Многолетние тренировки? А может, ему предстоит пересечь вселенную в поисках чего-то? Суждено ли ему столкнуться с противниками сильнее, чем он может себе представить?
— Вернись к генералу и проси прощения.
Все мечты о великом рассыпаются на кусочки, а голова идет кругом. Он открывает рот, но не может издать ни звука в ответ на странную просьбу Великой провидицы. Мозг отказывается обрабатывать ее слова и не способен задать хоть сколько-нибудь осмысленный вопрос.
Видя его смятение, Верховная провидица вздыхает.
— Или, иными словами, просто держись к нему поближе. Пока что он ни о чем не догадывается, но всё встанет на свои места, если ты не откажешься от него. Так что ступай. Иди и извинись, потому что даже одного слова от тебя, я уверена, ему хватит.
Яньцин в замешательстве хмурит брови сильней, так что на лбу появляются складки. Как извинения и общение с генералом могут повлиять на будущее Лофу Сяньчжоу? Как это может привести к прекрасному будущему, которое открылось Верховной провидице?
— Доверься мне, — заверяет она и встает с земли, отряхивает юбку. Она кидает на него еще один взгляд, и в этот раз, Яньцин может поклясться, на ее губах играет легкая улыбка. — Тебе отведена огромная роль в реализации моих планов. Так что держи обещание, ладно?
Яньцин, всё еще не до конца понимая, что произошло, просто кивает.
Удовлетворенная этим, Верховная провидица кивает в ответ и собирается уходить. Но стоит ей ступить на каменную дорожку, как в маленькое святилище Яньцина врывается генерал. Его улыбка подрагивает, но, столкнувшись с Верховной провидицей, он быстро принимает подобающее выражение лица.
— Рад видеть вас, Верховная провидица, — приветствует он ее.
Она в ответ лишь фыркает.
— Вижу, вы пришли за своим птенчиком.
Дальнейшую беседу Яньцин пропускает мимо ушей. В смешанных чувствах после разговора с Верховной провидицей, он просто наблюдает за ними, и в груди разгорается странное чувство. Между генералом и провидицей большая разница в росте, и ходят слухи, что многие считают это привлекательным. Говорят, что эти двое очень милые. Яньцин не согласен.
И сам не знает, почему.
Хотел бы он сейчас посмотреть на свое выражение лица.
Больше времени витать в облаках собственных чувств ему не дают. Генерал со сложенными за спиной руками возвышается над Яньцином, крупной тенью загораживая свет, и улыбается.
— И какое у Верховной провидицы было к тебе дело? — спрашивает он.
— О, ну, — Яньцин мнется, будто его поймали с поличным. — Эм, Глава комиссии по предсказаниям сделала мне предложение...
От этих слов генерал едва не давится слюной и заливисто кашляет, силясь выговорить хоть слово. Забыв о всех своих заботах, Яньцин подпрыгивает к нему, стучит по спине и придерживает его.
Только через некоторое время им удается прояснить это недопонимание.
Пятнадцать.
После решения проблем с Охотниками за Стелларонами, Яньцин становится частым гостем на Звездном экспрессе. И, как ему всегда мечталось, отправляется в большие приключения на разных концах вселенной и встречает всевозможных людей, которых никогда не увидел бы на Лофу.
Путь Освоения оказывается ему очень по душе.
Но одиночество то и дело нагоняет Яньцина, лишая привычной болтливости. Ни самая вкусная еда, ни захватывающие испытания не дают того, чем были наполнены обычные дни на Лофу. Ничто не может заменить ему дом.
Ночами, оставшись один в комнате, Яньцин смотрит на бесконечное море звезд за окном, слушает мягкое урчание двигателей поезда и музыки, доносящейся из общего вагона, и это чувство лишь усиливается. Пока все спят, он мысленно возвращается на Лофу. В те деньки, когда он мог прибежать к генералу и дергать за рукав, пока тот не сдастся и не согласится на партию в сянци или на пару раундов с мечом.
Кстати приходит на ум — а чем генерал может быть сейчас занят?
Раз он решил остаться на Лофу и нести службу, может, разбирает административные бумаги, которые никогда не любил? Или читает книгу за кружечкой чая, со свернувшимся под боком Мими? А может, играет в сянци с кем-то другим? Верховной провидицей, возможно?
Яньцин яростно мотает головой, вытрясая мысли, и падает обратно в кровать, натягивает одеяло до самого подбородка. Но глаз так и не может сомкнуть, потому что знает, какие видения будут его преследовать. Сейчас-то он понимает, что за чувства начали терзать его, когда наступил пубертат.
Осознание пришло к нему в виде одного позорного сна. Наполненного возбуждением и отчаянием, горячими вздохами и руками, трогающими его слишком медленно. В тот день Цзин Юань разбудил его, взволнованно стуча в дверь, и Яньцин сел в кровати, прекрасно чувствуя нарастающую твердость у себя в штанах.
Он крикнул, чтобы генерал не входил, но тот беспокоился, что с Яньцином что-то случилось, и всё понял, едва открыв дверь. Покрасневший подросток, ранним утром прячущийся под одеялом, — тут сложно ошибиться. Генерал усмехнулся и заверил, что такие вещи совершенно нормальны. В ответ Яньцин швырнул в него подушку и попросил уйти.
Генералу будет противно, если только он узнает, что именно за сон видел Яньцин, что ученик может думать об учителе в таком ключе.
К счастью, он очень вовремя отправился на приключения с экипажем Звездного экспресса. К сожалению, столь постыдные чувства сложно вытравить из себя.
Устав от мысленных хождений по кругу, Яньцин выбирается из кровати и идет в общий вагон. Звук шагов и музыка, доносящаяся из фонографа, заглушают звон в ушах. Пока все спят, у него есть возможность посидеть и хорошенько подумать.
Но, как назло, в вагоне уже кто-то есть, отдыхает, закинув ноги на красные диванные подушки и скрестив руки за головой. Стоит зайти, как Стелла открывает глаза и кидает полный любопытства взгляд.
Яньцин проходит к ней и надеется, что гормональная буря, творящаяся у него в мозгах, не очень заметна.
— Пом-пом будет вне себя, если увидит тебя ногами на диване.
— И с каких пор это твое дело, молодой человек? — ехидно спрашивает Стелла, подняв бровь.
Он дуется, и между ними повисает напряженная тишина. В конце концов, Яньцин со вздохом сдается и встает на ее сторону. Взгляд приковывается к белому потолку, и Яньцин растворяется в мягкой музыке. Стелла больше не говорит, и они наслаждаются уютным молчанием, которое укрывает их подобно одеялу.
— Ну, и что тебя так тревожит? — спрашивает наконец Стелла, разрушая заклинание безмолвия вокруг них.
Не открывая глаз, какое-то время Яньцин молча размышляет.
— Дом.
Звучит странновато даже для него. Обычно он громкий и деятельный, но почему-то прямо сейчас ему сложно притворяться, всё нормально, и скрывать нарастающую в сердце тоску.
— Страдаешь, да? — замечает Стелла. Они снова молчат, но недолго: — Или скорее, как говорится, пиздострадаешь?
В этот раз Яньцин не сохраняет хладнокровия и заваливается назад, едва не упав со своего места. Но от одного взгляда на Стеллу становится неловко за столь бурную реакцию. В отличие от него, она остается недвижима и лежит, заложив руки за голову. Только теперь закидывает ногу на ногу, чуть покачивая ею в ритм мелодии.
Он хочет отнекаться, но Стелла наносит добивающий:
— Скучаешь по Цзин Юаню, разве нет?
Хмурясь и усаживаясь поудобнее, он пытается собраться с мыслями:
— И почему ты решила, что это как-то связано с ним?
— Я узнаю краш из тысячи.
— Да неужели? — Яньцину с трудом верится, учитывая, какие за Стеллой выстраиваются очереди из ухажеров, но раз за разом их постигает разочарование: ворошить ближайшую мусорку ей намного интересней, чем потенциальные отношения.
— Продолжай в том же духе, и я расскажу Цзин Юаню, как ты кричал его имя, когда тебя отравили.
— Эй! Мы договорились, что ты меня не сдашь!
— Только если ты перестанешь хандрить, — отвечает она извечно спокойным голосом, и Яньцин всякий раз поражается, как ей удается оставаться такой безмятежной. — Так ты хочешь говорить об этом или нет? Если нет, то я спать.
— Почему не спишь у себя?
— Видимо, потому же, что и ты. Не могу оставаться там. — В ее голосе появляется что-то еще. Что-то тяжелое. Но Яньцину сложно уловить, что именно. — А теперь твой ответ на вопрос.
Яньцин думает; Стелла начинает засыпать, и движения ноги сбиваются с ритма. Глубоко вздохнув, Яньцин старается выбрать самые подходящие слова:
— Я... Мне нравится генерал.
— Угу... И что с того? — спрашивает Стелла беззаботно, будто Яньцин только что не признался, что тайно влюблен в мужчину, который по факту его вырастил. Разве обычно люди не реагируют на это иначе?
— Ну... Я... Думаю, что это невзаимно, — поясняет Яньцин, изо всех сил борясь со смущением.
— Конечно, невзаимно. Тебе пятнадцать. Он не может чувствовать того же.
Ее слова ранят, словно наточенный нож. Яньцин давно знает, что такова правда, но услышать ее от кого-то еще — совсем другое. В уголках глаз собираются слезы, и приходится закусить губу, лишь бы сдержать их.
Стелла остается лежать на своем месте, безразличная к его эмоциям.
— Но кто знает.
Яньцин сжимает ткань штанов.
— В смысле «кто знает»?! Мне точно ничего не светит.
— Пока что, — поясняет Стелла и наконец перекладывается, повернувшись лицом к спинке. Одна рука остается под головой, а вторую она удобно устраивает на груди. — Попробуй еще, когда вырастешь. Если у меня внутри может храниться Стелларон, то и Цзин Юань может полюбить тебя в будущем.
Больше похоже на слова утешения, но Яньцин не может противиться этой мысли. Чувства долгие годы бурлят у него в груди, отравляя уродливыми желаниями и нарастая день ото дня. Находиться с генералом в одном помещении невыносимо, но в то же время к нему неотвратимо тянет.
— Ты... правда так считаешь? — спрашивает Яньцин, шмыгая носом и едва сдерживая слезы. Слава звездам, что генерал в сотнях световых лет отсюда и не может видеть, как уродливо он пытается не разреветься.
— Не знаю. Но попытка не пытка, наверно. Если сработает, то и хорошо. Если нет, можешь отсидеться на Звездном экспрессе, пока не отпустит.
— Ну да... Спасибо, Стелла.
Только теперь Яньцин разрешает себе плакать. Слезы тяготят и одновременно дарят свободу. Наконец-то он может озвучить то, чего давно хочет, и какое же счастье, что слушающий человек не осуждает его.
— Тогда приложу все усилия.
Семнадцать.
Яньцину еще только предстоит догнать генерала по росту. Со временем. Может, если он будет стараться и пить достаточно молока, то хотя бы дотянется генералу до подбородка. К тому же он тренируется, чтобы сформировать мускулатуру, но по крайней мере хотелось бы быть с генералом на уровне глаз.
Остальные говорят, что ему и так хорошо, что вообще он очень милый, а те, кто в курсе, говорят, что генералу будет очень удобно целовать его в губы. Но Яньцин не хочет быть милым. Он хочет быть крутым. Таким классным, чтобы генерал гордился и восхищался, а если повезет, то это может перерасти в более глубокую привязанность, сравнимую с чувствами Яньцина.
Мечтать не вредно, решает он.
Едва Экспресс останавливается, Яньцин немедля выскакивает через еще открывающиеся двери и вертит головой из стороны в сторону, ища лохматые белые волосы, больше похожие на птичье гнездо. Но, к его разочарованию, в потоке людей, снующих по пристани, нет и намека на генерала.
Яньцин едва удерживает вздох.
— Если тебе нужен генерал, то он застрял в комиссии и разбирает бумаги. Чтобы его увидеть, направляйся туда.
Яньцин отскакивает в сторону от Верховной провидицы, возникшей у него за спиной будто из ниоткуда. Она смотрит с безразличием, но не сводит взгляда — будто ищет что-то на его лице, — и в конце концов вздыхает. Ничего больше не говоря, она подходит к экипажу Звездного экспресса, видимо, обсудить какое-то задание для них.
Но вдруг на полпути она останавливается и, обернувшись, глядит на Яньцина будто с предвкушением:
— Помни, терпение существенно важно. Осталось совсем недолго.
И с такими прощальными словами она оставляет растерянного Яньцина заниматься своими делами, совершенно не обращая внимания на то, что он ничего не понимает.
До генерала Яньцин добирается быстро, как и ожидалось, он сидит за столом в окружении бумаг и нескольких одетых в доспехи человек; они обсуждают вопросы, которые Яньцину не знакомы. Он замирает на лестнице, вдруг осознав, что генерал занят, но уже поздно — золотые глаза смотрят на него.
От одного взгляда холодная сосредоточенность на лице генерала сменяется радостью, и хотя Яньцин не слышит слов, понимает по жестам, что генерал просит людей за столом разойтись.
Отчасти ему неловко прерывать какое-то важное совещание, но в то же время он упивается ликованием — мужчина, который ему нравится, готов ради него отложить столь значительные задачи. Вряд ли в этом есть что-то романтическое, просто учитель счастлив видеть ученика после долгой разлуки, но Яньцин любит повитать в облаках.
Когда их оставляют наедине, он едва не подпрыгивает к генералу и с дурацкой улыбкой воодушевленно приветствует. Поднимая на него взгляд, Яньцин старается держать приличное выражение лица, чтобы не показать своих чувств. Еще не время.
— Смотрю, ты подрос, Яньцин, — отмечает генерал и, подойдя ближе, треплет по волосам. Яньцин на это светло улыбается. — Но если хочешь меня догнать, придется еще потрудиться.
От поддразниваний Яньцин дуется. Теплые прикосновения ладони такие приятные, но он отстраняется и облокачивается на перила позади себя. Неприятно задетый, Яньцин смотрит в сторону — за прошедшие годы, поняв свои чувства, он к тому же узнал, насколько генерал беззащитен против его обиды.
— Мы не виделись несколько месяцев, а вы издеваетесь надо мной?
Генерал издает звучный смешок, и Яньцин кидает взгляд, чтобы полюбоваться зрелищем, которого так не хватало. Эх, как прекрасно быть молодым и любить кого-то недосягаемого.
— Прости меня, Яньцин, не смог сдержаться. — Генерал подходит ближе, и Яньцин четко видит, насколько он выше. — Чем могу служить? Скоро наступает твой восемнадцатый день рождения, так? Что я могу для тебя сделать?
Яньцин вновь смотрит вбок. Задумчиво хмыкает:
— Думаю, вряд ли сможете.
И это чистая правда.
Как будто генерал способен дать ему те же любовь и страсть, которые чувствует сам Яньцин.
Генерал поднимает бровь.
— О, и что же это такое?
Яньцин отвечает не сразу. Впервые в жизни он смелеет настолько, чтобы вести себя нагло. Он ковыряет мыском пол и крепче сжимает перила. Интересно, как далеко генерал позволит ему зайти.
— Сводите меня в дорогой ресторан.
— Что?
Он застает его врасплох, очевидно. И от этого по спине бегут мурашки. Последние три года это он исполнял генеральские прихоти, а теперь ему удается удивить учителя.
Наверное, это логично. С самого детства Яньцин просил только подарки, связанные с оружием. Никому и в голову не приходило, что он может желать чего-то еще.
Хорошая же возможность.
Приободренный, Яньцин выпрямляется, складывает руки за спиной и скромненько подшагивает к генералу. Он хлопает ресницами, совсем как делает Март, когда хочет заполучить внимание Стеллы. Может, остальные были правы. У милоты есть свои преимущества.
— В тот, новый. Я много слышал, но так и не сходил, — говорит Яньцин застенчиво и мягко.
Каким-то непостижимым образом это работает.
На щеках генерала нет румянца, но он по крайней мере заинтригован внезапной сменой приоритетов. Может, если бы Яньцин чаще предлагал что-то подобное, генерал воспринимал бы его иначе. Не как вспыльчивого ученика, а как потенциального романтического партнера.
— Вот как... — Генерал осекается. Он прикрывается кашлем, но Яньцин видит, что преимущество всё еще у него. — Тогда я выделю время на ужин в твой день рождения.
Довольный, Яньцин ярко улыбается:
— Спасибо!
Получилось! Вне себя от радости, Яньцин прыгает вниз с лестницы и там оборачивается, глядит снизу вверх, широко улыбается:
— Жду не дождусь.
Восемнадцать.
В еде нет ничего особенного. В общем-то, ценник даже задран; но сердце Яньцина трепещет от радости — потому что генерал составляет ему компанию. В этой встрече нет ничего такого, просто учитель отмечает день рождения своего ученика, но для Яньцина это повод отпраздновать свой первый смелый шаг.
Стелла, по крайней мере, так считает. Когда Яньцин всё ей рассказал, она улыбнулась и, постучав по спине, похвалила за хорошую работу.
— Гляди-ка, а может, всё еще получится, — сказала она тогда.
И Яньцин тоже надеется, что получится. Не сразу, но шаг за шагом, постепенно, он достигнет своей цели.
Атмосфера в ресторане витает романтическая. Или это Яньцин смотрит на мир сквозь розовые очки? Как знать. Ему важно лишь, что генерал сидит за столом напротив, музыка на фоне приятная, и они болтают о всяких делах, которыми занимались во время разлуки.
— Путь Освоения стал для тебя большим приключением, — замечает генерал в ответ на историю Яньцина о том, как он выстоял против целой волны противников.
Тот скромно посмеивается.
— Да, это так.
К его смеху примешивается грудной смешок генерала.
— Конечно. Похоже, время, когда ты перестанешь нуждаться во мне, уже ближе чем я думал.
Яньцин поднимает на сидящего перед ним генерала жалостливый взгляд. Но тот остается невозмутимым и просто набивает рот мясом. Если бы генерал не задел его, Яньцин мог бы полюбоваться, насколько изящно каждое его движение. Даже простое потребление пищи похоже на волшебство.
Но сейчас совсем не время для восторгов.
— Это не так!
Яньцин вкладывает в слова все свои чувства, но генерал лишь беззаботно хмыкает.
— Увы, если не рано, так поздно, но мне придется тебя отпустить. Просто так устроена...
Подняв на Яньцина глаза, он замолкает. «Спасибо», — думает Яньцин, потому что иначе он выплакал бы все глаза прямо на людях. И этот ужин стал бы похож не на свидание, а на скандал; именно так он поступал в детстве каждый раз, когда генерал не давал ему меч.
— Ты... всё хорошо?
То, что генерал задает подобные вопросы, приводит Яньцина в смятение. Он, должно быть, просто ужасно выглядит. Он избегает взгляда и пялится на тарелку, яростно перемешивая суп.
— О чем думаешь?
Яньцин считает, что вырос во многих аспектах за время своих приключений, но что-то, похоже, никогда не изменится. Например, то, как его влюбленность и эмоции выходят из-под контроля, когда дело касается генерала.
Генерал молчит, тщательно взвешивает слова, а Яньцин мысленно ругает его. Что бы там ни происходило в его красивой голове, лучше бы это было что-то хорошее.
— Извини, Яньцин, — наконец произносит он, — мне стоило подумать, прежде чем говорить.
Дуясь, Яньцин смотрит куда угодно, но не ему в глаза.
— Проехали.
После ресторана им обоим не хочется расходиться по домам. Они бесцельно бродят по улочкам, пустеющим с наступлением вечера, и в конце концов они остаются одни на террасе, с которой безбрежное небо Лофу открывается как на ладони.
Яньцин стоит к нему спиной, так и не успокоившись. Если генерал сказал то, что правда думает — а так оно скорее всего и есть, — то он и впрямь для него всего лишь ученик, и в конце концов он останется предоставлен самому себе, генерала не будет с ним.
— Сколько смотрю, этот вид никогда не перестает удивлять. А тебе нравится?
Яньцин даже не поднимает взгляда.
— Нравится, — машинально отвечает он.
— Было бы здорово бесконечно любоваться им вместе.
Яньцину становится не по себе. Он поворачивается к генералу, но избегает смотреть ему в глаза. Его взгляд сосредоточен прямо на нем, немного напряженный, и Яньцину сложно встретиться с ним лицом к лицу. Поэтому он буравит дерево под ногами.
Слабо и неуверенно, он обнимает руку генерала двумя своими. Только теперь он понимает, как далеки они друг от друга на самом деле. Ладонь Цзин Юаня гораздо шире, чем у Яньцина, но и кожа грубее, покрыта мозолями, оставшимися после многолетних сражений. Разница между ними не только в возрасте.
— Я... Бывал на планетах куда больше Сяньчжоу. И какие-то блюда для меня вкуснее, чем здешние. Там я живу жизнь, которая здесь мне недоступна.
Генерал ободряюще сжимает ладонь Яньцина в ответ. У Яньцина горят щеки.
— Но... Куда бы я ни шел, меня тянет обратно. На Лофу. К вам. И я... — икнув, он осекается; по щекам бегут слезы, и Яньцин отчаянно шмыгает носом. — И я хочу быть с вами. Вместе, несмотря ни на что. Так что не говорите больше, что... хнык! Что однажды вы меня бросите!
Яньцин плачет так сильно, что больше не может говорить. Ему больно от одной только мысли, что придет день, когда их пути разойдутся, а он так и не сможет признаться генералу в чувствах. Если настанет время, когда Яньцин останется совсем один и Цзин Юань не укажет ему дороги домой, то он просто потеряется в бесконечном космосе, собьется с пути.
Второй рукой Цзин Юань утирает слезы на его щеках.
— Я понимаю. Извини меня за то, что я сказал. Я не уйду без тебя. Куда я, туда и ты. Где бы ты ни оказался, я буду рядом. Не плачь больше, ладно?
Яньцин кивает.
Он успокаивается гораздо позже, и к тому моменту глаза уже совсем красные и опухшие. Ему неловко представать перед генералом в таком жалком виде, но что поделать. Как можно сдерживаться, если речь о любимом мужчине.
Наверное, он обречен всегда быть таким.
Генерал возвращается с бутылкой воды, которую купил в автомате. Садится рядом с Яньцином и откидывается так, чтобы смотреть на звезды над головой. Хорошенько попив, Яньцин кидает на генерала взгляд, но тот, кажется, погружен в свои мысли.
— Думаю, в следующий раз я сяду на Экспресс вместе с тобой.
Яньцин округляет глаза.
— Ч-что? Но как же ваша служба на Лофу?
— Хм. — Какое-то время генерал думает.— Маленький отпуск мне не помешает. К тому же, Верховная провидица не откажется попробовать себя на моей должности.
— Это...
Внезапно в голове всплывает подернутое временем воспоминание. Тогда, сидя на газоне вдвоем с Главой комиссии по предсказаниям, он узнал свою судьбу.
«Всё встанет на свои места, если ты не откажешься от него».
Яньцин вдруг понимает, что Верховная провидица всё это время имела в виду, и у него краснеют щеки. Губы сами собой расползаются в улыбке. Может, его светлое будущее уже не за горами.
— Пф-ф, — генерал едва сдерживает смех.
Наконец Яньцин смотрит на него; он всё еще расстроен, но ему слишком любопытно, что же развеселило генерала.
— Ты такой милый с опухшими глазами.
Раз.
Два.
Три.
Три секунды, чтобы осознать сказанное. И вдруг Яньцин срывается и колотит генерала бутылкой, но тот на это лишь заливисто хохочет.
Не сойдет ли Яньцин с ума наедине с генералом на Звездном экспрессе — это большой вопрос.