Work Text:
Милана никогда не ощущала достатка в жизни — ушедшая из семьи мать, небольшой заработок отца, маленькая однокомнатная квартирка, в которой им приходилось ютиться вдвоем. Единственное ощущение, которое преследовало ее, пожалуй, с самого рождения — стыд. Она просыпалась и засыпала с мыслями о том, сколько же в ней недостатков: слишком высокий рост, слишком маленькое лицо, недостаточно брендовая одежда, старенький телефон…
С попаданием в Колдостворец ситуация лучше не стала — она попала в окружение роскоши и привилегированности. Здесь все, или почти все, со всех сторон кричало о том, что без влияния семьи или достатка ты — ничтожество. Милана любила и ненавидела эту школу: здесь она легко могла затеряться среди массовки, могла начать зарабатывать на конспектах и чертежах, уборке в комнатах слишком ленивых школьников, у нее наконец-то появилась отдельная комната. Но ненависти, все же, было больше. Ученики в брендовых шмотках, дорогой алкоголь на запрещенных вечеринках, новейшие чарзеркала и магические артефакты вызывали у нее приступы чистейшей, искренней ярости и зависти.
Но она прекрасно понимала, что, расшибись она хоть в лепешку, без этих богатых людей она так и останется никем. А что нужно для того, чтобы попасть в их тусовку? Статус и… красота.
Что ж, Мила сделала свой выбор. У нее не было статуса, так что ей пришлось прикладывать слишком много усилий, чтобы как следует подчеркнуть свою привлекательность. Она стала ночевать в секондах в поисках поношенного люкса, научилась делать роскошных макияж, села на диету, начала следить за собой, крутиться в определенных кругах…
И однажды ей выпал джекпот: Марат Юнусов, хорсич, одиннадцатиклассник, старше ее на год. Он постоянно тусовался с тройкой своих соседей по блоку, они казались Миле неразлучными. Но, вопреки доводам, ей удалось застать его в одиночку. Удалось привлечь его внимание, завязать диалог. Расположить к себе, вызвать интерес. Черт знает, что он в ней нашел, но Мила благодарна за то, что все же нашел.
Он не беспокоился о деньгах, никогда не занимался физическим трудом, был типичным мажором… почему был? Он и остается.
Только, завязав с ним “ни к чему не обязывающие отношения”, Мила поняла, что за мусор подобрала на самом деле.
Ревнивый абьюзер с манией контроля, слишком зацикленный на внимании к своей персоне и мнении других людей, грубый, мерзкий, гадкий… Но она влюбилась. Как-то просто и незаметно для себя осознала, что больше не цепляется за дорогие подарки и роскошные рестораны, все больше времени хочет проводить наедине в ее комнате, заниматься какими-нибудь глупостями… Ведь, под стать ему, и она не была идеальной. Чувствительная, вспыльчивая, обидчивая, точно так же охочая до внимания и ужасно ревнивая…
Марат не был против. Наедине с ней он становился нежным, смешливым парнишкой с умными мыслями и классными шутками, вдумчивый, местами меланхоличный… Миле казалось, что только она знала его таким, и влюблялась все сильнее. Сама не заметила, как позволила ему узнать о себе слишком много.
Они были неправильными, испорченными каждый в своем направлении подростками. И все же они любили друг друга — тоже по-своему. Почему любили?
Они и любят.
***
— Привет, — невыразительно здоровается Мила, без лишних прелюдий протягивая конспект на вытянутой руке.
— Моя ж ты золотая, — улыбается мальчик-сорока. Мила закатывает глаза, он смеется: — Да ладно тебе, не первый день знакомы, — и из рюкзака выглядывает невкусный ротманс.
— А нормального ничего не было? — фыркает Мила, но сигареты, все же, забирает, тут же разрывая пленочную упаковку.
— Скажи спасибо, что хоть это есть, — мальчик опирается на каменный выступ в небольшой нише: здесь, по его словам, вероятность быть пойманным крайне мала. — Угостишь?
— А жирно не будет? — зажав сигарету губами, возмущается она.
— Ну угости сигареткой, елки-палки.
— Зажигалка есть?
— Да, смотри, в виде волшебной палочки. Вот умора, скажи? — и они хохочут, давясь дымом, над зажигалкой в виде волшебной палочки.
— Как это там у них?.. — силится вспомнить Мила, раскачиваясь с пятки на носок. — Инсендио? — она щелкает на маленькую кнопочку, на конце палочки зажигается огонек.
И они, как пятиклассники, смеются снова, чуть не выплевывая легкие вместе с сигаретами.
К своей комнате Мила возвращается веселая и самую малость пахнущая табаком и мужским парфюмом, — дурак-сорока как назло пытался попасть ей на волосы, когда душился сам — о, и без жевательной резинки.
Ну и ладно, думает Мила, в комнате есть, а за Маратом ещё до хорса переться. Она размахивает руками и представляет невыразительное скучающее лицо. Вот же ленивая скотина.
Мыслями о разрисованном перманентным маркером лице Марата она добирается до своего коридорчика, лихо перемахивает через остаток лестничного пролета и совершенно случайно светит жопой в смешных трусах с крыльями на всю общагу Сварога. Улыбаясь, она непоседливо приближается к двери и почти спотыкается на месте, когда видит смирно стоящего напротив её двери… Марата.
— А ты че тут делаешь? — испуганно спрашивает, торопливо приводя хаос на голове в порядок. Марат медленно поворачивает голову и смотрит на неё, приподняв бровь. Очевидно, он не видел Милу такой пацанкой ни разу, так что он сканирует ее внешний вид и недовольно цыкает:
— Действительно, что я могу делать в общаге сварога напротив двери своей девушки? — он отходит на шаг, пропуская притихшую Милу ко входу, раздраженно бросает: — Ты где была?
Мила снимает чары, магия развеивается с приятным фиолетовым свечением. Не пропуская его вперед, она недовольно фыркает и разворачивается к Марату на пятках.
— Тебя это каким образом касается? — с вызовом спрашивает, у Марата дергается уголок губы.
— Кис, ты совсем оборзела, — он смотрит на нее прохладным, скучающим, чуточку надменным взглядом. Что ж, как хорошо, что Милу таким уже давно не проймешь. Она прыскает и заливается ироничным смехом.
— Ой ли? — отсмеявшись, кидает шпильку в ответ. Мягко прокручивает ручку, жестом приглашает Марата войти: — Дамы вперед.
Он закатывает глаза и проходит в комнату, попутно легонько шлепая Милу по макушке. Он успевает сделать пару медленных шагов прежде, чем настороженно замирает посреди маленькой клетушки. Мила, утонув в своих мыслях, с тихим «ой» впечатывается ему в спину.
— Ты где, блять, была? — угрожающе низко, злобно спрашивает Марат, заставляя Милу вздрогнуть:
— Да сигареты покупала, че ты кипятишься? — она машинально отходит на шаг назад: все-таки, иррациональный страх перед парнями все ещё остался, а, когда перед тобой злится 185 сантиметров мышц, опасаться стоит ещё больше. Такая яркая его реакция остается абсолютной загадкой: и к чему еще ее приревновал этот болван?
— От тебя воняет мужской дешманской водой из унитаза, — вот и ответ. Мила закатывает глаза, открывая рот для объяснений, но Марат прерывает ее, растягивая по лицу едкую усмешку: — чем ты ему за сигареты оплачивала, мне интересно?
От такого обидного замечания Мила застывает на месте, шокировано приоткрыв рот. В голове не укладывается… это он щас серьезно сказал или ей послышалось? Ей хочется верить, что ее парень будет о ней лучшего мнения, но… судя по выражению его лица, он не шутил и Мила все услышала правильно. Волна возмущения окатывает ее с головы до ног, поднимает едкую злость к самому горлу.
— Да ты за кого меня принимаешь? — угрожающим, бархатным тоном интересуется Мила, медленно стягивая рюкзак с плеча и откидывая его в сторону: он улетает в стул и с режущим уши звуком врезается в ножку. Они — два оголенных нерва — оба морщатся, этот звук похож на раскат грома, ударивший между ними, создавший еще одну пропасть, которая будет продолжать увеличиваться с каждой секундой. — Я че, виновата, что вы, мужланы, поливаетесь своей блевотнёй и несет потом за километр?
Марат не выглядит так, будто верит, только хмурится и тянет руку. Мила резко её перехватывает и нервно восклицает:
— Че тебе надо?! — взгляд Марата становится холоднее, Мила чувствует, что он как будто… разочаровывается в ней. Сердце вновь колит режущая обида: почему ты смотришь на меня вот так? Почему не веришь?
— Пахнет от волос.
— Да еб твою мать, Марат! — заламывая брови, тянет Мила. — Тут никакого секрета нет, но ты ведь как всегда мне не поверишь, если я тебе скажу.
— И ты хочешь, чтобы я тебе после этого поверил? — приподняв бровь, с колкой издевкой интересуется он.
— Ну вот! О чем я и говорю! — раздраженно выплевывает Мила, потряхивая запястьем Марата. Она уже устала, их ссора только начинается, она даже знает, по какому сценарию все пойдет дальше. Но она попробует объясниться… Как-то оправдать себя. — Ладно, похуй: я покупала сигареты у парнишки, он стрельнул одну, мы покурили… — рассказывает, глядя на выражение лица Марата. Пока что оно остается все таким же недоверчивым и хмурым, — поржали ещё, у него зажигалка в виде палочки… ну и потом он, как и все мы после курения, Марат, — Мила подчеркивает последнюю фразу, сжимая его запястье чуть сильнее, — начал поливаться духами чтобы запах перебить… Ну и… на меня немного попало, понимаешь! — Марат дергается, вырывает руку из захвата, нервно цыкает и педантично расправляет рукав своей рубашки, отряхивается. — Да бля, ну Марат! — сдается Мила. Он ведь наверняка… хотел поругаться с ней, хотел унизить. Как раз каникулы скоро. Может, решил найти себе кого-нибудь попроще. Осознание не является неожиданным, но все равно… больно бьет по ее сердцу снова. — Ниче не было, честно… Зачем мне кто-то кроме тебя?
Марат усмехается, приподняв брови, но ничего не отвечает. На минуту, в сознании Милы тянущуюся вечность, в комнате воцаряется тишина.
“Ну вот, проебалась, как всегда. Так держать, Мил” — невесело думает Милана, не решаясь поднять головы. Она не дергается даже тогда, когда Марат шагает к ней и тяжело-недовольно выдыхает, только крепче стискивает указательный палец и сидящий на нём перстень.
— Дышать этой парашей невозможно, — выплевывает он, довлеющей тенью нависая над склонившей голову Милой. — Мне стыдно за тебя, Милана. Шляешься непонятно с кем, даешь себя… трогать, — Мила хочет возмутиться: не трогал он меня! Она успевает лишь вскинуть голову и нахмурить брови, но Марат качает головой и выглядит, точно разочарованный родитель. — Тем более, я столько раз просил тебя бросить курить. Тебе это не идет, — он шагает мимо нее, направляясь к двери. — Моей девушке это не идет. И что это за внешний вид? Ты позоришь меня.
Мила остается стоять посреди комнаты, молча выслушивая его оскорбления: с одной стороны, она прекрасно понимает его точку зрения, ему хочется видеть рядом с собой элегантную и ухоженную девочку, и он готов тратить на нее свои деньги. Но с другой…
— В коридоре никого не было, Марат! — восклицает, медленно разворачиваясь к нему лицом. — В такое время там никого нет, я это прекрасно знаю! Ты будешь запрещать мне делать то, что я хочу? Да с какой радости у тебя есть на это право?! — обида и сильное унижение говорят в ней, Мила постепенно переходит на повышенный тон: она ведь не такая плохая, чтобы так думать и говорить о ней! Да, она не идеальна, но ей хватает ненависти от себя самой. Марат же, не ожидая подобной реакции, насмешливо вскидывает брови:
— С какой радости, говоришь? Я твой парень, если ты не забыла, — он продолжает тихо разговаривать с ней, но в голосе слышатся нотки трескающегося терпения.
— И что? С чего ты взял, что можешь мне указывать? Нас с ним никто не видел, твоя драгоценная репутация не пострадает!
Марат фыркает, взрываясь:
— В этом-то и проблема! Никто вас не видел — как я могу знать, чем вы там с ним занимались? И тот факт, что ты до сих пор продолжаешь курить, когда я просил тебя этого не делать… О каком уважении и доверии может идти речь? — Мила вскидывает брови: теперь он выворачивает все так, будто бы она во всем виновата! — И прекрати орать, отбой уже прошел. Подумай над своим поведением. Через неделю начинаются каникулы, и я бы хотел, чтобы у нас все было хорошо.
— Подумай над своим поведением? Я? — запальчиво переспрашивает Мила. — У нас все станет хорошо, когда ты перестанешь указывать, что мне делать! — измученная, растроенная и униженная, она не хочет больше его видеть. Никогда. Она щелкает пальцами и дверь распахивается, чуть не прилетая Марату в лоб. Он зло хмурит брови. — Ты собирался уходить? Ну и пиздуй отсюда, ищи себе «идеальную», которая не пьет, не курит и ни с кем не общается!
— Милана, я сказал тебе. Не ори.
— А я сказала — иди на хуй! — она подходит ближе, со всей отчаянной силы выталкивая Марата за дверь и захлопывая ее перед его носом.
Она падает на кровать, закрывая уши руками и всеми силами сдерживая крик. Она лежит так пять минут, десять… Марат, судя по всему, ушел. Вот так просто: не попытался постучать, позвать ее… он просто ушел.
“Вот так, значит…” — думает, медленно переворачиваясь на спину и глядя на низкий потолок. — “Получается… на этом все”.
***
Весенние каникулы — красота! Медный почти пустой, по улицам можно гулять спокойно и не думать о чужих косых взглядах и слишком уж шумных смешках. По крайней мере, Миле точно: если смеетесь и шепчетесь, — ну, ок, только от меня подальше отойдите, спасибо.
Проходить мимо ресторанов и магазинчиков класса “люкс” Миле физически неуютно: обычно она появлялась здесь в компании Марата, всегда при вечернем макияже и в симпатичном наряде, с сияющей в сто карат улыбкой и предвкушением вкуснейшего, сытнейшего ужина.
Сейчас предатель-желудок оповещает о своей красноречивой пустоте, Мила думает: а что, если продать фитнес-браслет и накупить себе всяких вкусняшек?
Не, Марат не оценит.
Мила даже притормаживает от этой мысли, — да и черт с ним, с этим Маратом, честное слово! — она гневно топает ногой и громко цокает. Парень, заталкивающий плотный пакет в рюкзак возле входа в книжный, оборачивается и как-то слишком странно на неё смотрит. Мила отвечает ему злым взглядом.
И чего бы ты только понимал!
Она в который по счету раз поправляет короткие, выжженные осветлителем прядки: весенний горный ветер нещадно путается в слабых волнушках, уложенных в милую прическу, всё пытается залезть за шиворот и уложить её на недельку-другую в медпункт.
Не, выкуси, стихия вонючая думает Мила и только сильнее кутается в шарф, подаренный, к слову, тоже Маратом.
Спустя десять минут бесцельных блужданий по широким улочкам в капронках и тщетных попыток сбежать от своих мыслей, она останавливается возле какой-то кофейни и опускает руки, буквально и фигурально: скукоженные до этого в карманах, сейчас они безвольными сосисками висят вдоль туловища — такими темпами она обветрит все, что только можно.
“Ну куда мне от тебя бежать, мудила?” — устало, обреченно думает Мила, запрокидывая голову к чернеющему в высоте своду горы.
С начала их отношений прошло, наверное, уже с полгода, и у нормальных людей к этому времени все более-менее устаканивается. Но Мила и Марат, пожалуй, слишком далеки от этого понятия, поэтому и в отношениях у них стабильности за все время не прибыло.
Прошла уже неделя с их ссоры, и поначалу Мила была просто счастлива перспективе провести некоторое время без его раздражающей физиономии. Все же, его бессмысленные придирки с пустого места ей порядком поднадоели, она устала от совсем не скрытых унижений и постоянного напряжения. Как это обычно бывало после выяснения отношений, она чувствовала, что наконец-то способна дышать полной грудью, что больше никогда она не позволит никому по типу него влезать в ее жизнь. Но вот сейчас, стоя как дура посреди улицы с откинутой назад головой, ей уже так не кажется. Непонятное чувство вины грызет её изнутри, перемешиваясь с возмущенным “а что я-то на этот раз сделала?”
Если так подумать, их ссоры стали неотъемлемой частью их отношений: давно уже Мила не может сказать точно, с чего конкретно началась их очередная кусачка и кто в этом конфликте прав, а кто виноват. И у них совсем нет привычки обсуждать это, все всегда обычно идет по одному сценарию: она выкидывает какую-то херню, Марат находит ее и за шкирку тащит за собой. Они снова ругаются, снова ни к чему не приходят… но ложатся спать вместе, а на следующее утро делают вид, что ничего не произошло.
— Э-эх, — выдыхает Мила, оборачиваясь к витрине и поправляя сбившиеся волосы, — почему я не могла найти себе нормального, заботящегося и любящего парня? — бубнит, рассматривая легкий румянец и снова начавшие разлетаться в стороны волосы в отражении. «Ну, наверное, потому, что я и отношений особо не искала. Просто как-то… вмазало,» — думает, оставляя провальные попытки привести свою голову в порядок, бредет дальше по улице.
Миленькие светлые улочки Медного все так же радуют глаз, — что в пятом, что в без-пяти-минут одиннадцатом, — Мила отгоняет от себя бесконечные мысли о нем и почти вприпрыжку несется к невысокому силуэту возле поворота.
— Папа! — радостно восклицает Мила, повисая на шее у кряхтящего мужчины. Он смеется и подхватывает её за талию, прокручивается по своей оси и ставит дочурку на ноги:
— Мила, кнопа, как я соскучился! — и Мила почти трещит по швам от переполняющего её восторга.
Весенние визиты отца уже давно стали традицией: осенью и зимой он обычно то болеет, то занят на работе, а вот весной…
“И чего тебе мотаться туда-сюда? Лучше я буду приезжать, хоть обстановку сменю!”
Папа тянет Милу за руку, все норовит пойти по магазинам:
— Я тут скопил немного…
— Ну пап! — смущенно отмахивается Мила, но все же подцепляет его предплечье, равняется рядом. — У меня все есть, я же уже говорила!
— Ничего не знаю, — нарочито строгим тоном отвечает он, — хочу сделать своей принцессе приятное! Ты у меня такая самостоятельная, добываешь себе средства своими талантами… но я все еще твой отец, и моей обязанностью все еще остается поддержка своей милой дочурки, — Мила, сама от себя не ожидая, шмыгает сопливым носом. — Эй, ну не плачь, малышка! Слезы тебе ни к лицу!
Пока папа предлагает купить ей дурацкие кофты и шапки с самыми идиотскими названиями, Мила разглядывает мелкие, но очень значительные изменения на его лице, — морщинки, залегшие в уголках глаз и на лбу от постоянной улыбки, седые виски, чуть хромоватая походка. Все это следы возраста, метка неизбежного течения времени, знак, что никто и ничто в этом мире не вечно.
Будь Мила в силах, она хотела бы отсрочить старение любимого папы, но наследственность и чрезмерная эмоциональность мужчины не оставляют ей никаких шансов, и в свои сорок четыре отец выглядит на все пятьдесят.
— Ну давай я куплю тебе хотя бы перчатки! — примирительно предлагает он, и Мила только вздыхает, кивая с что-ж-ты-будешь-делать выражением.
Из самого бедненького магазинчика Мила выходит в серых, в цвет пальто, перчатках и брелком единорога в ладони.
— Повесишь на чарзеркальце! — радостно заявляет он, приобнимая дочку за плечи, и Мила смеется, смаргивая непрошенные слёзы: её коробочка с папиными подарками, наверное, уже трещит по швам. Но для брелочка ведь найдется место, верно? — А теперь по мороженому?
— Какое мороженое? — возмущенно усмехается Мила. — Ещё мне не хватало, чтобы ты заболел. Пошли лучше в хорошую кафешку отведу. Круассаны там просто отпад.
— И когда ты успела так вырасти… — немного грустно заключает папа, покорно соглашаясь с идеей Милы.
По пути в кафе они, как это обычно и бывает, болтают без умолку: сначала он воодушевленно рассказывает о всех интересностях на работе, о том, как хорошо справился с месячным отчетом, о том, как в больнице сказали, что он почти идет на поправку и эластичный бинт теперь не нужно носить по двенадцать часов, а потом Мила перебивает его старческое брюзжание заливистым смехом и принимается рассказывать о своих успехах в школе.
Она рассказывает о том, как преуспела в артефакторике, подружилась с Февронией, девчонкой с параллели, упоминает Марго и тратит минут пятнадцать на то, чтобы рассказать обо всех её ужимках без смеха. По понятным причинам умалчивает о существовании Марата.
Она бы с радостью рассказала папе, она не совсем смущается существования парня как такового, но Марат… Она не уверена, как они отреагируют друг на друга, да и сам статус их отношений ей не вполне ясен. Сейчас они, вроде как, расстались? По крайней мере, на её чарзеркальце нет ни одного сообщения, ни одного гневно-пьяного голосового. Значит, наверное, ему все равно? Значит, наверное, он нашел себе компанию на этот уикенд.
Значит, Мила не будет о нём думать.
Возглас отца прорывается как бы сквозь пелену, — Мила не успевает увести неловкого родителя от столкновения и он впечатывается в широкую спину какого-то парня буквально в трех шагах от того самого кафе.
Мила закатывает глаза, бессознательным жестом отводит бухтящего папу за спину, самую малость щетинится — такую, какая она с папой, не следует показывать кому попало:
— Прошу прощения, мы просто вас не заме…
Парень разворачивается и Мила обрывается на полуслове: этот выразительно-надменный взгляд ореховых глаз, самодовольный изгиб рта, все время вываливающуюся из стройного ряда приглаженных волос прядку она узнает из тысячи.
— Марат?
— Вы знакомы? Твой одноклассник? — удивленно интересуется отец, пытаясь выйти из-за спины дочки. Мила сжимает челюсти и закатывает глаза: “Какого черта твоей заднице не сиделось в своём Татарстане, сука! Даже тут ты умудрился…”
— Мила, — спокойно кивает Марат, буквально на секунду поворачивается к своей несменной компашке, бросает им пару фраз и они уходят дальше, оставляя их наедине, — не ожидал тебя здесь увидеть.
— Ой, а я как, — насмешливо замечает Мила, пока Марат изучающе оглядывает её отца.
Пиздец. Как говорится, с чем боролись, на то и напоролись. Теперь ей придется рассказать.
— Может, представишь нас? — со сквозящим “какая же ты невоспитанная” выражением интересуется Марат и папа хмурит брови, уже набирая воздуха, чтобы сказать нахалу пару ласковых. Мила останавливает его, нежно сжимая рукав его пальто, ласково улыбается, краем взгляда ловит удивленный изгиб Маратовских бровей.
— Марат, познакомься, это Валентин Викторович, мой папа, — она стреляет в Марата недовольным взглядом, чуть не цыкает. “Как же ты меня бесишь, чертов пижон. Обидишь моего папу, я тебе…” — Папа, это Марат.
Они оба застывают, очевидно ожидая продолжения. Марат одаривает ее вопросительным, слегка возмущенным взглядом. Мила слабо хмыкает, с удовольствием отвечая на этот взгляд.
Неа, выкуси, сука. Не собираюсь я говорить об этом первая, и вообще, мы расстались, ты забил на меня, и...
— Твой друг? — с явно смягчившимся тоном голоса интересуется отец, пытаясь заглянуть Миле в лицо. Спасибо горному ветру и чувствительной коже: раздраженный румянец вполне можно выдать за обветренные щеки. — Вы не ладите?
— Я твой друг, Мила? — Марат смотрит на неё насмешливо, с полуулыбкой и смешинками во все ещё красивых глазах. Он все понял, он опять над ней издевается. Как же она устала… — Мы не ладим?
Да иди ты нахуй.
— Нет, пап, он… — подбирает слова Мила, стараясь смотреть куда угодно, но только не на этих двоих. Задача оказывается куда сложнее, чем она предполагает: перед глазами маячит то настороженный взгляд отца, то безумно милая прядка на широком лбу Марата. Они случайно пересекаются взглядами, глубоко в его взгляде мелькает отголосок какой-то непонятной надежды, и Мила даже не берется это интерпретировать — все, что связано с “хорошим” Маратом, стоит под огромным знаком вопроса в её вечно анализирующей голове, — он мой парень, бывший. — сипит она, старательно избегая их взглядов. — И да, мы не ладим. Если быть точнее, расстались с неделю назад, — после этих слов она смотрит на Марата, ожидая от него хоть какой-то реакции. И, ожидаемо, ее получает: он выглядит удивленным и злым:
— Мы не расставались, просто… повздорили, — уверенно спорит он.
— Да? Мне казалось, тебя не устраивает такая, как я, и ты решил освободить себя от этих отношений.
— Это не так, — взгляд Марата просит ее о чем-то, Мила его наглухо игнорирует. — И я не думаю, что это лучшее начало для знакомства с родителями, Милана, — он бросает крайне недовольный взгляд и тут же слабо улыбается, протягивая руку отцу: — Прошу нас извинить, Валентин Викторович, — отец сглатывает, как будто бы на автомате принимая рукопожатие, — мелкие неурядицы, сами понимаете. Очень приятно с вами познакомиться.
— И мне, — все же, оттаяв, дружелюбно улыбается папа. — Я надеюсь, вы разрешите ваши… разногласия.
— Обязательно, — встревает Мила, с улыбкой оттягивая отца подальше от Марата, — но я хочу посвятить этот день тебе, а не ему, — и внутри расползается удовлетворение: у Марата слегка дергается бровь.
— Я бы хотел ненадолго украсть вашу дочь, — ледяным тоном, но с тенью улыбки просит Марат, и отец, несмотря на ворчливые протесты дочери, соглашается:
— Вам нужно поговорить. Буду ждать в кафе, кнопа. Если что — кричи. Что тебе заказать?
— Кофе и клубничный чизкейк, — напряженно отзывается Мила и недовольно вырывает предплечье из аккуратного захвата Марата, когда смешная шапка отца скрывается за дверью: — Не трогай меня.
— И что ты устроила? — недовольно интересуется Марат, все-таки отведя Милу в сторону. — Не могла обойтись без этого?
— Без чего? — едко отзывается Мила. — Без правды? Я ничего не скрываю от папы.
— Да? — хмыкает Марат. — Мы встречаемся довольно давно, а твой отец не выглядит так, как будто знает хоть что-то обо мне.
— Я от него не скрывала, — косо усмехается Мила.— Просто он не спрашивал.
По выражению лица Марата видно, какие эмоции он испытывает и как много хочет сказать, — но вместо этого только цыкает и нервно поправляет волосы:
— Ты, блять, просто не можешь вести себя нормально.
— Все-то тебе не нравится, — изо всех сил скрывая тень обиды в голосе, цедит Мила, — че ты тогда ко мне пристал? Расстались и все, иди гуляй.
— Мы не расстались.
— Блять, Марат, разве? — сглатывая застывший ком в горле, спрашивает Мила. — Ты унизил меня, обвинил непонятно в чем… сказал, что такая, как я, тебя позорит. Просил подумать, я и подумала. Пора бы нам обоим принять тот факт, что у нас это не…
— Это ты меня сейчас бросить собралась? — удивленно-возмущенно спрашивает Марат. — Сразу после знакомства с отцом?
— Он поймет, — отвечает Мила, напряженно перебирая пальцами в теплых перчатках.
— Сомневаюсь, — цыкает Марат. — Короче, завязывай с этой чушью и пошли в кафе, я представлюсь как следует.
— Как следует? — усмехается Мила, смаргивая пелену перед глазами. — Имеешь в виду “сорить деньгами”? Какой же ты мерзкий, я не хочу даже…
Мила огибает Марата, почти врезается в него плечом, но он преграждает ей дорогу, более раздраженно, чем обычно, говорит:
— Просто прекрати, блять, так себя вести, и дай познакомиться с твоим отцом.
— Да че тебе, так это важно?! — восклицает Мила, всплескивая руками, и неподдельно удивляется, когда Марат отвечает ей немного тише:
— Не хочу ударить в грязь лицом.
И Мила вздыхает, заранее злясь на свое зашедшееся сердце.
— Полчаса и ты уходишь.
— Не приказывай мне, что делать, — огрызается Марат, насильно хватая недовольную Милу за руку, волочет её в кафе.
— Неприятно, когда тебе возвращают твои же слова? — Марат игнорирует ее реплику, оставляя ссору за дверью помещения.
На удивление девушки, Марат становится прямо-таки образцовым юношей. Он умело поддерживает разговор, уверенно задает и отвечает на вопросы, игнорирует все её “прошло уже два часа” жесты. В общем и целом, Мила видит, что папе он нравится, но она… а что она? Марату она сказала, что хочет расстаться, но сама ведь… не прекращала думать о нем, запрещала себе брать в руки чарзеркало, скучала… в который раз, несмотря на все грязные и обидные слова она все же…
За счет, конечно же, берется платить Марат, и после долгих уговоров самой Милы, — она знает, что Марат тот еще упрямец, а отца уболтать как-то проще, — отец сдается, по-старчески машет рукой:
— Доведете меня до белого каления, дети.
На выходе из кафе Мила старается прибавить шагу, но отец намеренно буксует, не позволяя отойти от Марата подальше.
— Так вы, все-таки… помирились? — спрашивает он, когда Марат убирает чарзеркало, ответив на пару сообщений. Миле от этого вопроса хочется провалиться сквозь землю или тюкнуть отца по макушке, сам же Марат задумчиво на неё смотрит.
— Да, — просто отвечает, тут же уводя взгляд. Мила проглатывает ругательство.
Ладно, думает, расстанусь с ним, когда провожу папу.
— Мы пойдем ещё немного погуляем, — говорит Мила, поудобнее цепляясь за отцовское предплечье, — пока.
— Напиши, когда вернешься в общагу, — соглашается Марат, чем заставляет Милу неловко замереть на месте.
Чтобы Марат, да просил сообщить, когда она вернется?
“Наверное, все ещё выделывается перед папой”.
— Ладно, — решает подыграть Мила. Марат кивает, тепло прощается с ее отцом, без лишних слов и прикосновений удаляется, оставляя их наедине.
— Мил…
— Все сложно, пап. Помнишь, ты ведь сам говорил, что детям нужно дать возможность совершить их собственные ошибки? — папино лицо исходится морщинами от печальной улыбки. Он кивает и только стискивает ее ладонь в своей, ненавязчиво уводит ее вдоль по Медному.
Они гуляют до самого вечера, негромко переговариваясь и хихикая о чем-то своем. Когда фонари зажигаются мягким, волшебным светом, отец улыбается и останавливается на месте.
— Мне уже нужно уходить, кнопа, — Мила чувствует, что не хочет его отпускать. Самого дорогого человека, который никогда не сделает ей больно, не унизит и не обзовет. Человек, рядом с которым ей по-настоящему спокойно. Она снова шмыгает носом, то ли от холода, то ли от печали. Отец нежно улыбается, сжимая ее ладошки в своих. — Позволь старику сказать, — он не начинает, пока не слышит слабого “давай” из уст дочери, а, получив разрешение, с мягкой улыбкой говорит: — Я очень удивлен, что ты ни разу не рассказывала мне о нём, и ещё… как отец я переживаю о том, что он… ну, ты понимаешь. Состоятельные парни очень… связываться с ними опасно.
— Опасный? — улыбается Мила. Ее папа, как всегда, бьет точно в цель. — Не переживай, я думаю… это не продлится долго.
— Не продлится долго? — эхом повторяет папа, однако, не задерживаясь на этой теме: дочь сказала, что разберется с этим сама. — В общем… он хороший, вежливый парень, и я очень надеюсь, что он хорошо с тобой обращается, когда вы… не в ссоре, — он мягко улыбается, привлекая дочь в свои объятия, нежно говорит ей на ухо: — потому что моя принцесса достойна только самого лучшего.
Мила слышит искренние слова любви, она тонет в крепких объятиях отца и решается отпустить тот туго смотанный клубок, что терзает её уже довольно долгое время. Она плачет, носом уткнувшись в его плечо: оказывается, как ей не хватало такой простой и ненавязчивой поддержки дорогого человека. Теплая и родная ладонь отца терпеливо и нежно гладит её по спине и волосам, вкрадчивый голос мурлычет “все будет хорошо, кнопа, я люблю тебя”, и Мила плачет ещё горше, краешком сознания цепляясь за мысль, что нечто похожее она хотела бы услышать и от него.
— Я люблю тебя, пап, — шмыгает Мила, отстраняясь от родителя, доверительно смотрит ему в глаза: — У всех нас все обязательно будет хорошо, правда?
— Конечно, дочка, — он улыбается ей, большим пальцем смахивая влагу с глаз, задорно хмыкает: — Ну, я пошел! Береги себя и помни, что папа всегда рядом!
— Хорошо. Пока, пап!
До своей комнаты Мила добирается опустошенной. Она всегда чувствует себя так после встреч с отцом, но сегодня… Мила достает чарзеркало, бездумно вглядывается в своё отражение, пока на фоне выплывает магическое табло.
Он правда хотел, чтобы я написала, или просто рисовался?
Мила кидает зеркальце на кровать, раздраженно стягивает пальто и ботинки. Пока она убирается в комнате и смывает макияж, планирует свой следующий день и думает, чем бы заняться, чарзеркало молчит.
— Понятно, — усмехается она, откладывая ежедневник в сторону, достает листок свежей бумаги, линейку и карандаши.
Дзынь.
Чарзеркальце оказывается в руках как бы само собой, а в груди отчего-то волнительно стучит сердце: Мила не видела себя, но уверена, на щеках уже вовсю играет румянец.
“Почему не написала”
“Я ещё не дома”
“Врешь”
Мила цыкает, откидываясь на стуле: — Все-то ты, блин, знаешь!
“Я думала, ты так хотел произвести впечатление на папу”
“Умом ты не блещешь”
И быстрее, чем Мила успевает настрочить сообщение в ответ, от Марата приходит ещё одно:
“Я ведь попросил”
Мила замирает над зеркалом, удивленно осмысляя это дурацкое сообщение. Неужели он… Она качает головой, настойчиво пытаясь выгнать подобные мысли из своей головы. Марат не изменится в мгновение ока, он… не будет стараться ради нее. Пока она думает об этом, чарзеркало булькает еще одним сообщением:
“На завтра ничего не планируй, я приду”
Мила, немного подумав, решается дать ему шанс. На этот раз точно последний.
“А тебя здесь кто-то ждет?”
Она смущенно, ласково фыркает, когда от Марата приходит ответ:
“Не выебывайся.”