Work Text:
Гвен была бездомной.
С той минуты, как раскрыла себя перед отцом, ненавидящим Женщину-паука за гибель Питера, и он, узнав, не стал ненавидеть ее меньше. Ее мир распался, раскололся на «до» и «после», как любят говорить пафосные чуваки, и это было разрушительно: ее отец, Джордж Стейси, направил на нее пистолет, он хотел в нее выстрелить, и, если бы не Мигель, если бы не Джесс, он бы, наверное, это даже сделал, он бы убил ее!.. Однако Джесс настояла.
Она попросила, убедила взглядом Мигеля ее не бросать на руинах собственного мира, забрать ее к себе… И он дал ей браслет — способность перемещаться в любую вселенную без адской боли и разрыва на атомы, — привел в паучью сеть, где многие ее знали как обычную Гвен Стейси и им придется воспринять ее как супергероиню, но, что немаловажно, они понимали и разделяли ее боль — от потери дяди Бена, Питера, отца, любого другого родного человека… Гвен должна была ощутить единство. Когда в своем мире не могла поделиться ни с кем, с браслетом она получила шанс обсуждать и говорить, плакаться о проблемах.
Но.
Гвен по-прежнему была бездомной. И то, что Мигель ей дал возможность ночевать в лобби, выделил комнату для пауков, отдыхающих от смены, подарил беседы с ними, не могло заполнить, дать ей то, чего она искренне хотела.
Или, вернее, кого.
Майлз. Первый друг после смерти Питера, — он же первый, кто проявил участие, внимание, но не за тем, чтобы разделить с ней свою боль, а чтобы услышать, перенять ее. Возможно, это прозвучит эгоистично, но и до того, как стать Женщиной-пауком Гвен не особо была расположена к людям: Питер был единственным, хоть и немного щуплым. К несчастью, эта щуплость стала решающей, и вот, уже не ящер перед ней лежит, поверженный от нападения на невинных людей, но друг — бывший. Мертвый.
Она не знала, как и почему, но Майлз пробил в ней брешь. Все то, что она тщательно скрывала и муровала в стены, клетку из ребер, возле заледенелого сердца, вдруг внезапно дрогнуло, пошло по швам, ее накрыло, и первое, что Гвен сделала, оказавшись дома, — тупо разрыдалась. Портал в иную вселенную исчез, и она не могла вернуться.
Типа-обычная и паучья жизни спасали: Гвен выходила на патрули в свободную минуту, а если нет — отодвигала ногой дерьмовые планы, освобождалась, когда голова разрывалась или сердце начинало саднить, надевала костюм и отправлялась в путь. Отношения с отцом становились сложнее, игра в группе, расспросы ЭмДжей (как назло, память о Питере Б., и, как следствие, о произошедшем возле коллайдера — о Майлзе) и девочек — настойчивее, она — все злее, Гвен бы сама себя ударила, ей было от себя тошно, и тем не менее не могла иначе — ее тупо разрывало.
Появление Мигеля одновременно упростило и усложнило ей жизнь: она смогла вырваться из паутины лжи перед отцом, свалить из мира, где чувствовала себя чужой, общаться с другими, но все не с теми…
— Да, детка, — из-за приоткрытой двери доносится сиплый голос. — Гвенди, смотри, чего нашел.
С Хобби их свели задания. Одно, второе, где-то на четвертом они выучили специфичные штучки друг друга, понимали без слов, кто и как ведет игру с плохими парнями, Гвен начала угадывать, кого когда подбросить, чтобы Хобби выбил их из колеи. Между делом они болтали обо всем и ни о чем: о разницах в своих вселенных, музыкальных группах… — прекрасным было то, что он не называл ее «другом».
Да, как бы ни казалось людям со стороны, кто видел их смеющимися над общей шуткой, как бы их ни называли остальные, они не были «друзьями» — для Гвен это слово было под запретом, святым, и она не собиралась, не стала ничего объяснять. Хобби понял, сказал, что будет называть ее, как она захочет: Гвен в шутку предложила «Бутерброд с тунцом».
На третий день ей надоело.
Другим же Хобби представлял ее как компаньонку, напарницу, партнершу — все с упором на «команду», где не через день, так через два состав может внезапно поменяться, и один паук сменит другого. Гвен хотела бы, чтобы состав сменился, и ей было безумно стыдно, что Хобби это ощущает.
Тем не менее он предложил ей «зависать» в своей вселенной: ловить плохих ребят (коих тут процентов девяносто), разнимать дебош и демонстрантов, а также смотреть, как чужой мир постепенно-канонично крошится на части, и ловить с этого определенный, странный кайф.
Гвен нравилось, что не только у нее все плохо, но гораздо больше — что люди продолжают с этим жить. К тому же к сиренам она довольно быстро привыкла, оттого даже ночью (да, Хобби предлагал ей оставаться на ночевку, и нет, между ними ничего не было и нет) спокойно засыпала, вырубалась мертвым сном, тогда как от стоявшего в лобби храпа ее выворачивало наизнанку и хотелось парочку шей переломать.
У Хобби была маленькая квартира: одна комната, кухня, где вдвоем не протолкнуться, и куча постеров на стенах, в том числе и в ванной, где она стоит и чистит зубы, поворачивается к нему лицом.
Хобби показывает два диска:
— «Бруклин 9-9» или «По долгу службы»? — как бы предлагая, что им посмотреть перед сном.
Гвен сплевывает зубную пасту — дает себе с секунду, проглотить одно из названий, начинающихся на букву «Б».
— Иронично, что во вселенной, где царствует анархия, любят снимать про хороших копов.
Хобби пожимает плечами.
— Кажется, в других мирах этот жанр называется «фантастика»? — она смеется. Да, юмор у них своеобразный, но Гвен нравится: ни к чему не принуждает, ты можешь деланно оскорбиться, сказать, что не смешно, а потом еще глупее пошутить и засмеяться.
— Пусть будет «По долгу службы», — она бы все равно не рискнула назвать «Бруклин». Поворачивается обратно.
Но Хобби не уходит.
— Хм, а мне казалось, Бруклин тебя больше привлекает? По крайней мере, это бы объяснило, почему ты так часто туда мотаешься, — и от его слов у нее все сжимается. Гвен в одной нервной клетке от того, чтобы случайно сломать зубную щетку (или раковину) пополам, но она не делает и вдоха — чертовски медленно озирается; ее глаза широко распахнуты, безумны.
— Ты сейчас о чем? — и ни мысли о том, что сама себя же и выдаст.
Хобби вздыхает и смотрит на нее — так, как может только он, будто его это не касается (оно и вправду не касается) и ему плевать, однако что-то в его взгляде почти неуловимо меняется, и Гвен становится в который раз стыдно. Она ведь у него дома, и, если она начнет лгать, когда Хобби знает, что она лжет, есть вероятность — практически факт, — что ей придется вернуться обратно, в общежитие пауков и паучий, невыносимый храп.
И вместе с тем в нее пробирается страх. Если Хобби — самый нейтральный, пофигистичный и ничего-не-хочу-знать-лишнего, — узнал, если он понял ее и поймал, то Мигель… о боже, Мигель.
— Я не специально, — произносит она, словно в оправдание. Гвен выходит из ванной, с зубной щеткой, как была, на ее лице паника, мысли взлетают роем, она не знает, что сказать. — Я не делала нарочно!
Она лишь хотела узнать немного о себе. Ну, кто бы отказался от возможности увидеть, что с тобой произошло в альтернативной вселенной — особенно, когда в этой вселенной ты не должен бороться с преступностью, у тебя наверняка меньше секретов от людей и, даже страшно подумать, больше друзей? Гвен хотела увидеть свою лучшую жизнь, узнать, что хотя бы в одном, самом отдаленном мире она счастлива, что у нее все по жизни просто, но… в большинстве случаев она была мертва.
Влюбленная в Человека-паука, бывшая его подружка или обычная коллега по работе, сокурсница и одноклассница — все вариации Гвен Стейси, хоть как-то пересекающейся с Питером Паркером или тем, кто должен был его место занять, испытывали к нему различного рода чувства; иногда он принимал их, иногда отвергал, иногда они встречались день, иногда играли свадьбу — неизменным оставалось одно: почти в каждой — девяносто девяти из ста случаев, когда сама является последней единицей, — вселенной она рано или поздно умирала.
И здесь бы пошутить, что ее лучшая и легкая жизнь — мертвая жизнь (ох уж эти каламбуры), однако отец Гвен все еще пытался выстрелить в нее, она была у него на мушке, и какими бы отвратными Гвен ни считала свои прошлую жизнь, тайны и горе, она не хотела их обрывать.
Гвен быстро смирилась, а на фоне общения с Хобби и присоединившимся Пави, так и вовсе от безделья и ради смеха начала вести учет: тридцать три падения с огромной высоты, одна смертельная болезнь, семь убийств от пули в подворотне… — она выискивала себя в других вселенных и жаждала узнать, как она умрет.
Особый сорт извращений — она знает, — эдакий мотиватор, чтобы жить.
Однако все изменилось — когда в своих поисках ее случайно занесло в Бруклин.
Вернее, в том мире он назывался по-другому, поэтому она не поняла. Летала себе на паутине, делала усиленно вид, что ищет аномалии, стырила один хот-дог у продавца с тележкой (да, она не заплатила), даже уже его доела… как знакомый смех все перевернул.
Гвен едва не свалилась с крыши, но вовремя зацепилась за здание, и, прилипнув к отбитой кладке, не могла перестать смотреть.
Майлз.
Альтернативная его версия, еще младше, чем их условные пятнадцать месяцев, и ниже сантиметров на десять, но в остальном — такой же: смуглая кожа, темные вьющиеся волосы и глаза, яркость и свет которых можно углядеть с соседнего двора; он общался с какими-то ребятами в единой униформе, отчего было не трудно догадаться — бруклинская академия «Вижнс», здесь называющаяся браунская техническая школа «Вижио», сменила свой благородный синий на какой-то блевотно-зеленый, и Майлзу чертовски не шло.
Но, что ему действительно шло, так это улыбка — открытая, честная, широкая и настолько заразная, что сам невольно начинаешь смеяться. Гвен улыбнулась под маской, на подушечках пальцев возникла трель, отчего ей резко захотелось спрыгнуть с крыши, сказать: «Привет!» — и напомнить, что бардак у нее на голове — все еще его рук дело, но… это было не так.
Ни бардак, ни сцена со знаменито-позорным «Привет!» — это был другой Майлз, у него была другая жизнь, где не было битв в супергеройском костюме, коллайдера Кингпина, не было паучьей семьи.
И не было ее. В этом мире, его окружении не было Гвен Стейси, и, что бы она себе ни напридумывала, как бы ни хотела в нее ворваться, как бы пальцы ни сжали чертов бордюр, она не могла — в этом не было смысла, она, минимум, бы его напугала, максимум — он сказал бы никогда к нему приближаться.
И был бы прав. Как и Мигель — это опасно.
И это — одно из условий ее пребывания в сети: не общаться, никак не контактировать, даже не спрашивать других пауков о Майлзе, когда Гвен просто разрывает, ее выворачивает наизнанку от желания узнать! Как он… что с ним… нормально ли он живет… одиноко ли ему…
Скучает ли по ней?..
Она — безумно.
— С другой стороны, — Гвен поджимает губы, не зная, почему вообще рассказывает, как так вышло, что плотина, которую она тщательно шпаклевала последние полтора года вдруг взяла и дала брешь. Гвен натужно улыбается. — Это ведь был не он? Не Майлз Моралес — «страшная аномалия», как его зовет Мигель, — он был другой.
А на других правило Мигеля не распространялось. Гвен могла идти за ними, общаться, узнавать и исследовать; без упоминания паучьих миров и аномалий она могла врываться в их жизни, производить интерес…
Но не стала. И причина та же: они — не он. Гвен не нужны были замены, ей нужен был он!..
Однако другие ей тоже пригодились: за неимением фантазии, что мог бы делать Майлз Моралес в свои пятнадцать лет (она посчитала, примерно так), Гвен приглядывала за ними — черпала варианты и идеи, наслаивала их на друга, предполагала, представляла, надеялась, что у него жизнь как можно легче, как можно лучше, чем ее. И что, несмотря на необходимость супергеройствовать, совершать благие дела, он ничем не жертвует, он счастлив, смеется, шутит, общается — с кем-нибудь, не с ней. Что он не скучает.
— Разве я так многого прошу? — выпаливает она, и слезы жгут в глазах. — Да, я бы хотела с ним увидеться, поговорить, но раз это невозможно, раз Мигель настаивает, болтает всякое дерьмо о конце вселенных, я не могу получить хотя бы слово? Что у Майлза все хорошо, что он не мучается от боли, что он, черт побери, еще живой, ведь часто люди-пауки на службе умирают!
Она не хотела узнать, что Майлз погиб. Может, поэтому Мигель ей ничего не говорит?..
Хобби смотрит на нее с высоты собственного роста: сжавшуюся, согнутую, но не сломленную — девушку-партнершу, которую вечно что-то гложет, с кем бы она ни зависала и как бы ни пыталась это скрыть; она взирает на него своими голубыми океанами, вылившимися в два фонтана по щекам, судорожно и поверхностно дышит, а он понимает, почему, в ее уме, им не стать друзьями. Почему Гвен Стейси в принципе ни с кем, кроме Майлза Моралеса с Земли-1610, не сможет стать друзьями.
Потому что это называется не «дружба». Но Хобби все равно.
— Ты забрызгала пастой пол, — спокойно произносит он, и ее будто обливают. Гвен несколько раз ошалело моргает, смотрит на стертый линолеум и дождь из белых капель от зубной щетки и пасты. — И я бы сказал «круто», но оно выглядит, как сперма, и, если Пав сюда придет, он явно себе что-нибудь надумает.
— А? Д-да, прости, — ну, а что она хотела? Чтобы Хобби ее утешил, посидел вместе с ней? Она ведь первая поставила условие: никаких обсуждений отношений — в том числе с отцом и Майлзом. В общем-то, как и с «Мэри-Джейнс», она вступила в группу не для того, чтобы говорить о чувствах, а чтобы дать им по лицу.
К сожалению, Глория была права: Гвен не сдержалась и бомбанула.
— Я-я сейчас уберу, — она быстро смахивает слезы. Как давно она плачет? Черт. Уходит в ванную, возвращаясь с тряпкой, вытирает — угх, и впрямь похоже, если представить, — и с волнением начинает: — Насчет того, что произошло…
Может, ей не стоит сегодня оставаться на ночь?
— Ты мог бы не говорить Мигелю? Ему не понравится, что я тут устроила, да и наверняка запретит мне следить за остальными, идти куда-то одной, — а может, вообще отправит ее домой. Джесс ведь предупреждала: Гвен была в сети на птичьих правах, «благодаря драме», и если она совершит ошибку, Мигель не преминет ею воспользоваться — он отправит ее домой.
Хобби бросает на постель диски — разговор пошел не так, как он планировал, — сам садится на чуть изогнутый матрас: как бы Пав ни возмущался, что только мужу и жене положено спать вместе, им с Гвен было вполне норм на одной кровати, она притащила из своей вселенной одеяло и парочку других вещей. Наполнила его берлогу девчачьими штучками, отчего реально порой можно предположить… нет, им определенно не нужны следы зубной пасты — особенно, возле кровати.
— Ты права, Мигелю это не понравится, — она поджимает в стрессе губы. Хобби переводит взгляд. — Но то, что не нравится Мигелю, обычно нравится мне.
И обратно, встречается с ее раскрытыми глазами. Что?..
— Я ему не скажу. Но не потому что мы друзья или типа того, мы — команда, — делает ударение на хорошем слове сразу после запретного, Гвен кивает, Хобби отвлекается на пикнувший браслет Мигеля. В родной вселенной нет надобности его всегда носить, поэтому частенько Хобби забрасывает его куда подальше, «отлынивает от работы», как говорит Мигель. — И я бы не хотел заново учить какого-то нерда, почему я сначала бью людей, а потом задаю вопросы.
Гвен хмыкает. Да, она тоже была в шоке, пыталась настоять, что так делать неправильно, а позже увидела его мир — где правит революция, постоянный хаос, и презумпция виновности буквально требует от супергероев первоочередно бить и разбираться после, — и поняла, прикинула, как на заданиях это можно использовать. В чем был несомненный плюс, ведь Хобби не любил объяснять.
— Напомни еще раз: из какой вселенной твой пацан? — внезапно спрашивает он, вырывая Гвен из хаотичного флера.
— Из шестнадцать-десять, а что? — Хобби улыбается.
— Судьба — злодейка, — и вскидывает вверх руку: по его словам, так намного «проще и быстрее приложить запястье ко лбу от силы драматизма, с каким любит Мигель писать ему». — «Хобарт, аномалия замечена на Земле-1610, отправляйся и немедленно сообщи. В одиночку. Ни слова Гвен». Упс, кажется, с последним, я облажался.
Она теряется, сидя на полу. Тряпка валится из рук.
— И-и… и что ты будешь делать? — тысяча вопросов и ответов к ним же проносятся в уме. Гвен знает, почему Мигель настаивает на молчании, что ей нельзя говорить — она попросится с Хобби, будет умолять взять ее с собой, — но разве не плевать, что ей откажут? Гвен и раньше слышала отказ — от всех других, что прыгали в мир Майлза и кому будто справкой перед заданием вывешивали ее имя и команду «Никогда и ни за что»; Мигель думает, она сломается? Или что в этот раз… Хобби ей скажет? — Ты отправляешься?
Гвен хочет его спросить; из всех прочих пауков, он узнал в этой вспышке гнева и отчаяния (должен же быть в ней хоть какой-то смысл?), как Гвен относится к Майлзу, как ей тяжело, она потеряна в неведении, и есть шанс, вероятность, что благодаря их прежним «зависаниям», благодаря общению, которое ее не связывало с другими пауками, он сможет хотя бы намекнуть, шепнуть на ухо… «С ним все в порядке, не переживай».
Боже, Гвен бы убила за эту фразу. И к счастью или сожалению, Хобби это видит, знает.
— Вот же облом, Мигель, — и оттого вздыхает, вводя в недоумение, сухо кашляет в браслет, — кажется, я приболел, и твое задание вот-вот пролетит мимо… К счастью, я работаю не один, а в команде с партнершей, которая может меня заменить.
Что?!
— Хобби, т-ты… — боже, она спит?! — Ты не можешь!.. Ты хочешь, чтобы я…?! Мигель тебя убьет!
— Гвенди, я умираю от температуры, — говорит он с видом, с каким смотрит обращение президента, обещающего лучшее будущее: отупелая усталость, с излетом недоверия и максимальным сомнением. — У меня жар, озноб и отсутствие совести как симптом. Не то чтобы она и до этого была, но здесь ты можешь этим воспользоваться.
Он серьезно. Гвен смотрит на него. Ошалело, не веря, пребывая в смеси из экстаза и надежды — Хобби хочет, он предлагает ей увидеть Майлза! — что тут же обращается кошмаром.
— Я-я не могу, — она стискивает кулаки. Как бы ей ни хотелось, как бы ни было больно, она произносит, напоминает себе: если Гвен дернется, вырвется из-под гнета правил… — Мигель вернет меня домой.
Выгонит из паучьей сети, отберет браслет, и тогда все надежды, что Майлз — аномалия, очнись, он никогда к вам не примкнет! — станет их частью, частью одной команды с Гвен, рухнут. У нее не будет ни шанса увидеть его вновь.
— Ну, он ведь может выгнать тебя и по другой причине? — и Хобби дает поразмыслить.
За нее вписалась Джесс, когда они с Мигелем пришли в ее мир за Стервятником и произошла та самая «драма», из-за которой Гвен попала в сеть. Изначально ее не должно было вообще там быть: она связана с коллайдером Кингпина, разрушениями на Земле-1610, стартом всех их проблем, а главное — с Майлзом, аномалией и ее лучшим другом, — Мигель не хотел ее брать, его уговорила Джесс, и оттого Гвен посчитала себя ей обязанной. Ее жизнь развалилась на куски, с отцом все было плохо, и единственная возможность от этого спастись — войти из одного мира в другой, с низшими правами, стараться изо всех сил, окружившись правилами, и она старалась.
Гвен была лучшей ученицей Дрю, она лезла из кожи вон, но Мигель был по-прежнему ею недоволен — он видел в ней угрозу, он следил за ней, дышал в затылок, оттого нет смысла скрывать ее поиски и наблюдения за иными Майлзами, Мигель наверняка все знает, и это станет еще одним поводом, чтобы ей нагрубить, «предупредить в последний раз», а после — когда блюдце его терпения иссякнет, косяков накопится больше, чем один, со всей непримиримостью он скажет: «Убирайся вон».
Гвен опускает голову. Хобби видит сомнение.
— И у нас снова выбор — как Мигель любит предлагать: целый мир пауков, которые тебя не понимают, или один, что понимает тебя целиком? — правильная мысль.
Гвен неоднократно замечала: отношение Мигеля к ней — другое, и если тот же Пави, Хобби, кто-то ошибется, Мигель не будет злиться — нет, он все еще будет выжигать их алым взглядом, про себя крича проклятья, отчего несчастному самому захочется сбежать, не озираясь, — однако с ней: он тихо дышит, щурится, вслушивается в каждое ее слово, пока она отчитывается об успешно выполненной миссии.
Он ждет, когда Гвен ошибется. И тогда падут все обещания, у него появится возможность отобрать браслет просто потому, Джесс не сможет больше заступиться, ведь у нее не будет больше «драмы» (не считая, что вся ее жизнь сейчас — одна сплошная «драма»), и Гвен отправится домой, даже наверняка не осознав, за что.
«Он ведь может выгнать тебя и по другой причине?» — и с одной стороны можно начать трястись, стараться еще больше, иначе она Мигеля взбесит, но с другой — если он так и так жаждет отправить ее домой, ждет любой ее ошибки…
Есть ли разница — какой?
Нет, Гвен не безумна, она не станет бросаться на амбразуру грудью, но может дать понять, что намного крепче, чем казалась.
— Я ведь могу усидеть на двух стульях? — произносит она, но Хобби не этого ждал. Гвен вскакивает на ноги, пусть ее немного подводят колени, тряпка остается на полу. — Выполнить задание и пообщаться с Майлзом. Одновременно.
Главное, чтобы он не узнал о паучьей сети и про Мигеля, не захотел «вступить к ним в клуб» что крайне сложно с его пытливым умом и любопытством. Но Гвен справится — она отвлечет его разговорами, тем, что наконец обнимет, сможет все-все (не ври себе, Гвен) рассказать, поделиться, еще раз обнять… а после — разобраться с плохим парнем, выполнить свою-чужую миссию, чтобы доказать Мигелю: она не сломается при виде Майлза, не разрушит его планы, ей можно доверять — допустить на Землю-1610 не только один раз.
— Да, но ты все еще ослушаешься приказа, — напоминает ей Хобби. — И, скорее всего, второго раза не будет. Ты увидишь его лишь однажды.
— И что? — вырывается прежде, чем Гвен успевает обдумать. Реакция тела, души и внутренних переживаний, она удивляет и наконец удовлетворяет Хобби, идет против системы, что тщательно вокруг нее выстраивали, куда давала заковать себя.
Мигель ей не позволит — ни встретиться с ним, ни даже отправиться на Землю-1610; вполне возможно, он на полпути ее перехватит, накажет — ибо не повадно, Майлз — аномалия, им нельзя к ним, он никогда к ним не присоединится! Возможно, это — ее первый и последний шанс.
Никакой другой паук ей ничего не скажет, и Хобби — тоже, просто потому — анархия. По сути, он не должен был вообще ей говорить, что отправится на Землю-1610, но он «облажался». Нет.
Он дал ей выбор.
«Целый мир пауков, которые тебя не понимают, или один, что понимает тебя целиком?», — и шанс увидеть его.
Майлза Моралеса — ее лучшего друга, первого после смерти Питера, и самого светлого человека на Земле. С его дурашливо вьющимися волосами, смуглой кожей, очаровательной, заразительной улыбкой и чересчур заумными, несмешными шутками, от которых хочется закатить глаза. Она увидит Майлза — наивного и милого, доброго и порой невероятного, — как он вырос, стал Человеком-пауком, сменив другого, как он справляется, спасает мир после коллайдера Кингпина.
Майлз. Гвен его увидит.
И пусть это будет последнее, что она сделает в качестве члена паучьего клуба, пусть Мигель дождется — она ошибется, однако эту ошибку Гвен действительно хочет совершить, и плевать на правила, плевать на то, что он вернет ее домой и она больше никогда не сможет увидеть ни Майлза, ни кого бы то ни было еще, Гвен не пожалеет.
Ведь между миром пауков, среди которых ей нет места, Гвен выбрала и будет выбирать одного-единственного — его, — кто ее поймет, поддержит и никогда не станет осуждать.
— Я отправляюсь, — говорит она и уносится обратно в ванную, хватает свой костюм.
Хобби откидывается на постели, щелкнув пальцами.
— Вот поэтому, Гвенди, мы с тобой — команда. Анархичная жилка всегда в тебе текла, — Гвен усмехается. Да уж, если бы не Хобби, она бы никогда не раскрыла в себе ни ее, ни бунтарское, в хорошем плане сжигающее чувство.
Она натягивает костюм — одна нога, другая, тянет его вдоль тела и замечает брошенные Хобби, ярко-голубые конверсы. Выглядывает из ванной косо — что ж, они наверняка больше не увидятся, она оставляет здесь кучу вещей, так может, себе прихватит сувенирчик?
— Но я ставлю двадцатку, что и в том мире ты тоже мертва, — заявляет он, а Гвен, до этого прыгнув на одной ноге, натягивая конверс на другую, вновь высовывает из ванны голову.
— Ты же отрицаешь материальные блага?
Хобби дергает плечами.
— Мы можем ее сжечь? — и Гвен смеется. Искренне, честно, облегченно. По правде говоря, она не знает, как его отблагодарить за этот шанс, возможность, за то, что он не скажет ничего Мигелю, за то, что открывает через свой браслет портал, чтобы ее отследили как можно позже, и примет ли вообще Хобби ее благодарность. — Ну давай, бутерброд с тунцом, смотри там — не поджарься. Я слышал, они отстойные, когда горячие.
Хобби ударяет ее по раскрытой ладони, бьет в кулак, тогда как все вокруг виражится и летает. Волосы Гвен ерошит позади портал, она чувствует — не только атомы и способность перемещаться между мирами ее зовут и манят, но еще и трепет, кураж, непозволительный азарт.
Воодушевление. Гвен распирает, ее трясет, и оно выливается, передается Хобби через светлый, ясный взгляд, с которым она на него смотрит, — благодарность, отсутствие сомнений. Вполне возможно, думает он, они могли бы стать друзьями — но не теми, какие — Гвен считает, — она и Майлз; обыкновенными, нормальными — без чувств, которые она не замечает, и прочего такого.
— Передавай Пави от меня «привет», ну, и «пока», — Хобби закатывает глаза.
— Оставь драматизм фишкой Мигеля. Еще увидимся: как минимум, мы заглянем к тебе, чтобы отдать твои же шмотки, и, — он с намеком смотрит ей на ноги, на голубые конверсы на них. Любимые, между прочим. — забрать кое-что мое.
Гвен хихикает: не прокатило. Что ж, хотя бы увидятся еще раз.
— Спасибо, — говорит она, и они не обнимаются.
«Обнимашки» для нее, как и «друзья» — святое. Не то чтобы Гвен никогда и ни с кем не обнималась — был обычно Питер, отец и однажды — тетя Мэй, но давно, теперь же… входя в портал, Гвен точно знает, кому их подарит — кого стиснет в объятиях и просидит долбанных, минимум, полчаса, прежде чем подумает — но не сделает, — отпустить; на кого накинется сразу, стоит увидеть, и не важно, за чем и где она его застанет.
Майлз. Влетая в тернии мультивселенной и мгновенно перемещаясь, Гвен думает о нем и не задумывается, чем все обернется. Ее действительно могут отправить домой — туда, где она одна, ее никто не понимает, где родной отец считает ее убийцей, а полиция изыскивает способы поймать, — скорее всего, так Мигель и сделает, но она, черт возьми не пожалеет.
— Майлз?.. — он лежит, слушает музыку на постели. Гвен улыбается шире. Она примет последствия за свое решение… — Майлз!
Ведь между целым паучьим миром и одним пауком…
— Гвен?! — выпрыгивает из портала, налетает к нему на шею.
… она выбрала и всегда выберет…
— Я так скучала.
Его.