Work Text:
С самого сотворения мира, всё в нём было взаимосвязано. Боги устроили его разумно, и ничто в нём не может существовать само по себе, в отрыве от великого круга жизни — даже мельчайшая былинка играет свою роль и необходима для существования чего-то более крупного и важного. Посему нет ничего удивительного в том, что и у людей тоже есть некая особая, предначертанная судьбой связь.
Эту связь воплощает красная нить.
Ещё в самом раннем детстве Моко слышала легенды о красной нити судьбы. Большую часть времени она сокрыта абсолютно ото всех глаз, однако стоит тебе встретить человека, предначертанного тебе судьбой, твоего суженого — и нить явит себя вам двоим в виде узелка на мизинце правой руки. И вы, только вы сможете её видеть — такова сокровенная связь между вами.
Мысль о том, что где-то в мире существует человек, предназначенный ей судьбой, всегда казалась Моко привлекательной. Да и, если честно, иначе и быть не могло — в конце концов, в собственном доме она уж точно никому не была нужна. Иначе по какой причине она — единственная из дочерей Фудзивара, которую никогда не выводили в свет, да и в целом не слишком-то желали лишний раз видеть? В такой обстановке мечтать о ком-то, кто станет твоей спасительной гаванью в океане неприятия, абсолютно естественно.
Однако не всё так просто. Легенды гласили, что красная нить судьбы большую часть времени невидима, — но что если это всего лишь сладкое утешение, красивая сказка, чтобы поддержать иллюзию того, чего на самом деле нет? Ибо никак не проверишь существования того, чего не видишь, — разве что спрашивать других.
Вот Моко и не раз спрашивала. Она спрашивала у старших сестёр, являются ли их женихи их сужеными; сёстры же на это либо снисходительно посмеивались, глядя на Моко с высокомерной жалостью, либо горделиво хмыкали — и все как одна уверенно отвечали: "Разумеется! Иначе и быть не может". Вот только Моко не слишком-то им верила — в конце концов, с сёстрами она никогда не была близка, так что откровенности от них ждать не стоило. Они же, как и кто угодно в семье Фудзивара, не считали её той, кто стоил их доверия и на кого в принципе стоило обращать внимание.
Именно поэтому так удивительно было, когда по какой-то невероятной причине на неё обратили внимание, и обратил не кто иной, как сама прекрасная принцесса Кагуя. Никто не мог объяснить, какая прихоть заставила эту чудесную девушку попросить отца Моко взять младшую дочь с собой в день визита в её дом, — однако противиться принцессе Кагуе никто бы не стал.
Так Моко и оказалась здесь — в просторной светлой комнате, на коленях подле отца. Это был её первый выход в свет, и она совершенно не знала, как правильно себя вести, так что просто сидела, опустив глаза. В голове крутился наказ: "Не осрами семью!" — на фоне которого звенело презрительное хмыканье старших сестёр. Сосредотачиваясь на своих мыслях, Моко явственно слышала их злые, пропитанные ядовитой завистью шепотки: "И почему она, а не я?..", "О чём вообще думает принцесса Кагуя?", "Может, она на самом деле вовсе не такая красавица, как о ней говорят, вот и вызвала нашу дурнушку вместо отцовской прислуги, чтобы никто не смог поведать миру правду?"
Моко отогнала эти мысли и робко подняла взгляд. Принцесса Кагуя — несомненно, именно такая красавица, как о ней говорят. Хоть она и выросла в семье резчика бамбука, она держалась с ничуть не меньшим достоинством, чем старшие сёстры Моко. Её длинные волосы струились по спине тёмным водопадом, который даже в помещении при свете свечи сиял каким-то лунным блеском, а её голос (Моко, как ни старалась, не могла вникнуть в смысл слов, которые она произносила) мелодично журчал, как прилив. А когда её глаза, сверкающие, как какие-то драгоценные камни, скользнули по фигуре отца Моко, а затем вдруг скосились на неё, Моко...
В голове настойчиво звенело отцовское "Не осрами семью!", когда Моко быстро (и, честно говоря, довольно грубо) опустила взгляд, не в состоянии выдержать этот зрительной контакт. Но что ей делать, если она просто не привыкла к вниманию таких чудесных особ?..
Однако именно благодаря этому Моко и заметила его — неизвестно когда возникший на её пальце алый узелок. Моко пару секунд тупо глядела на него — а затем едва не вздрогнула, осознав, что это может значить. Все наказы и насмешки мигом потерялись на фоне эмоций, вспыхнувших в её сердце, на фоне смеси неверия и робкой надежды, звенящей тысячей колокольчиков. Моко прошла весь путь до покоев принцессы Кагуи низко опустив голову, так что её взгляд просто не мог рано или поздно не зацепиться за эту маленькую ярко-красную деталь, выделяющуюся на её бледной руке и весьма скромном, тускло окрашенном кимоно, — однако этого не произошло. Значит ли это?..
С замиранием сердца, Моко, наконец, решилась убедиться во всём своими глазами. Она неслышно, но глубоко вдохнула, медленно и как можно незаметнее взглянула сначала на лицо Кагуи (та в этот момент что-то объясняла её отцу), а затем — на её руки...
Правый мизинец был надёжно скрыт длинным рукавом.
***
О своём открытии Моко никому не сообщила. Да и кому бы она могла рассказать? В доме ей положиться было не на кого. Вместо этого она решила разобраться во всём сама.
Самой сутью существования Моко все эти годы было вести себя тише воды, ниже травы. Именно поэтому то, что она решила сделать сейчас, выглядело дерзко вдвойне. Однако упускать свой шанс она вовсе не желала — и вот под покровом сумерек ноги сами понесли её по направлению к дому, который она покинула, когда лучи вечернего солнца ещё окрашивали его стены в медно-оранжевый. Моко даже поразилась тому, как хорошо помнит дорогу: сегодня был первый раз, когда она выбралась в свет, и весь путь она провела в повозке, время от времени робко выглядывая из-за занавесок. Однако же каждый поворот улочек казался ей теперь не менее знакомым, чем уголки собственного дома, и само сердце подсказывало, куда ей идти. Очень скоро Моко оказалась за пределами города и увидела свою цель — богатый, огороженный забором дом, где жил бывший резчик бамбука с женой и прекрасной дочерью.
Росшей в доме Фудзивара без призора, точно сорняк, Моко не составило особого труда найти цветущий у стены вьюн и взобраться по нему. Оказавшись во внутреннем дворе, она огляделась. Пышный сад, который она видела залитым солнцем, в свете полной белой луны выглядел совершенно иначе: не просто богатым, а скорее... таинственным? Не от мира сего. Прекрасным, гораздо более прекрасным, чем все сады богатых домов империи вместе взятые. Белые лилии блестели, отражая лунный свет, на поверхности пруда плясали, точно маленькие звёзды, беловатые блики, окружая голубовато-серебристый диск ночного светила, а где-то в глубинах сада постукивал шиши-одоши... и подошвы гэта по гальке?
Моко моргнула. Почему-то в её голове сразу родилась мысль, что ночным посетителем не может быть никто иной, кроме Кагуи. Было ли это простое чувство или догадка, основанная на особом звуке шагов аристократов, Моко сказать не могла — однако прежде чем она осознала, что делает, ноги уже несли её туда, к источнику звука. В сердце зародилась робость, смешанная с волнительным предчувствием, с каждым шагом утяжеляющим тело, но Моко упрямо двигалась вперёд, пока не вышла на тропинку.
И в этот момент её тусклые карие глаза встретились с чёрными, блестящими, как агат, очами.
Да, сердце не обмануло Моко: той, кто шагал по дорожкам ночного сада, была именно принцесса Кагуя. Сейчас Кагуя стояла на мостике, перекинутом через пруд, и, слегка повернув голову, с изумлением смотрела на неожиданную гостью. А та только и могла, что любоваться прекрасной жительницей дома: залитая голубовато-белым лунным светом, отражённым от водной глади, Кагуя выглядела ещё блистательнее, её волосы сверкали ярче, а фигуру точно обволокла сияющая аура. Настоящая лунная принцесса.
Пока Моко стояла, раскрыв рот и не в состоянии пошевелиться, очарованная красотой Кагуи, та успела немного успокоиться и приглядеться внимательнее к ночной гостье. Наконец, на её лице отразилось осознание. Сойдя с мостика, она медленно двинулась в сторону Моко и торжественно вопросила:
— Что делаешь ты в моём саду, дочь Фудзивары?
Моко вздрогнула. Голос Кагуи всё ещё звучал, как хрустальное журчание воды, но теперь к нему примешались острые нотки прохлады. Они-то и вывели Моко из оцепенения вместе с обращением Кагуи к ней. Резко ощутив себя беззащитной в своём одиночестве перед этой прекрасной девушкой, Моко опустила глаза и невольно сжала пальцы на подоле кимоно. Ей почудилось лёгкое презрение во взгляде Кагуи, не такое сильное, как в глазах её собственных сестёр, но всё-таки на мгновение омрачившее светлый лик. И, точно в подтверждение этого впечатления, Кагуя остановилась в нескольких шагах перед Моко и довольно резко объявила:
— Если ты полагаешь, что твои мольбы смогут заставить меня облегчить испытание твоего отца, то ты заблуждаешься.
Глаза Моко широко распахнулись, а пальцы сжались крепче. Жгучий стыд покрыл её лицо красными пятнами от осознания: она, дочь Фудзивара, даже не подумала о невозможном испытании своего отца, идя в дом к принцессе, к которой он сегодня при ней же сватался. "Позор семьи Фудзивара!" — сказала себе она — при этом, однако, её мысленный глас звучал до боли схоже с голосом её отца.
Торжествующий смешок Кагуи вернул её в чувства. Быстро поняв, что её реакция может показаться принцессе доказательством собственной правоты, Моко торопливо замотала головой и выпалила:
— Нет, я пришла к вам вовсе не ради отца... я здесь ради вас, принцесса Кагуя!
Сказав это, она вновь подняла глаза на Кагую — и вновь встретила на её лике изумление, даже ещё более сильное, чем когда та только увидела её в своём саду. Однако и теперь Кагуя быстро вернула самообладание и, спрятав руки в рукава (Моко пожалела, что за своим волнением не успела присмотреться к её правому мизинцу), воззрилась на Моко с любопытством. Снисходительная и одновременно какая-то игривая улыбка была на её устах, когда с них сорвался новый вопрос:
— О, и что же нужно тебе, дочь Фудзивары, от меня, если не обсудить испытание твоего отца?
Моко вновь зарделась: её единственной целью было узнать больше о красной нити судьбы (если и наличествующей, то сейчас благоразумно скрытой длинным рукавом кимоно), но она совершенно не была готова к тому, что ей придётся обсуждать этот вопрос с самой Кагуей. Понимая, что прямо спросить о таком она не может, Моко отвела взгляд и, чуть помявшись, уклончиво начала:
— На самом деле, испытания отца это тоже касается... но не в отношении отца, — торопливо добавила она, видя, как нахмурилась Кагуя, — а скорее в вашем. Все эти испытания... вы даёте их своим женихам, чтобы определить, достойны ли они, верно, принцесса Кагуя?
Вопрос заставил Кагую улыбнуться ещё снисходительнее и даже самодовольнее. Кивнув, она горделиво ответила:
— Верно: только тот, кто сумеет выполнить невозможное, достоин моей руки. Лишь такой человек может стать моим мужем.
Моко подняла на неё неуверенный взгляд: из уст её сестёр подобное заявление вызвало бы у неё лишь сухой смех, но из уст Кагуи... слишком блистательна была принцесса, чтобы усомниться в её благородстве и том, что она достойна лучшей партии. И всё же...
— А не страшитесь ли вы, принцесса Кагуя, — продолжила настаивать Моко, — что один из ваших женихов, которым вы всегда даёте невозможные поручения, окажется вашим суженым? И что он не сможет пройти испытание, а вы упустите свою судьбу?
Глаза Кагуи широко распахнулись от подобного предположения — а уже в следующий миг она серебристо засмеялась. В ответ на недоумение Моко она прикрыла нижнюю часть лица рукавом и, вновь хихикнув, заявила:
— Вот уж чего-чего, а упустить судьбу я не опасаюсь!
Моко растерянно моргнула, но тут же нахмурилась.
— Принцесса Кагуя, неужто вы... не верите в красную нить судьбы? — неуверенно уточнила она.
Ответом ей был очередной смешок Кагуи. Озорные благодушные искорки в тёмных глазах выдавали, что эта беседа её забавляет. Поскольку недоумение Моко не уменьшалось, Кагуя убрала руку от лица и, вздохнув, с улыбкой покачала головой.
— Отнюдь. Я верю, что каждый в этом мире связан с кем-то судьбой и что красная нить существует. Однако...
Она выдержала паузу. Вдруг она резко развернулась, отчего её длинные волосы взметнулись, блеснув в лунном свете, и направилась назад к мосту. Она дошла до его середины, остановилась спиной к Моко и, склонив голову и сложив руки перед собой, заговорила другим, неожиданно доверительным тоном.
— Я не верю, что мой суженый находится здесь, на Земле, — объявила она.
Моко одарила спину Кагуи недоумевающим взглядом. В её словах ей виделось противоречие, о чём она не преминула сообщить, осторожно заметив:
— Но вы же сами сказали, что верите, что все в этом мире с кем-то связаны...
Кагуя ничуть не смутилась. Усмехнувшись, она одарила Моко взглядом через плечо и с неожиданно печальной улыбкой объяснила:
— Верно, в мире все с кем-то связаны. Однако, говоря о мире, я разумела не только Землю. Нет, — продолжала она, вновь отворачиваясь и подставляя лицо свету луны, висящей над её головой, — я разумела и тот, другой мир. Мир за пределами этого дома и сада. За пределами этой империи, где, хоть батюшка с матушкой ко мне добры, мне места нет. Мир, которому я принадлежу...
На этих словах Кагуя под завороженным взглядом Моко вдруг протянула руку к луне — прямо к луне, точно мир, о котором она говорила, находился именно там. Моко сглотнула — и тут у неё перехватило дыхание.
В лунном сиянии, на фоне иссиня-белого диска, отчётливо вырисовывался алый узелок на мизинце Кагуи.
Моко застыла, поражённая этим открытием — точнее, подтверждением своих самых дерзких догадок. Пару секунд она не дышала и просто неотрывно смотрела на заветный узелок, стараясь хоть немного успокоить громко-громко бьющееся в груди сердце. Наконец, она нашла в себе силы опустить глаза на собственную правую руку и, слегка сдвинув мизинцем рукав, взглянуть на палец.
Узелок вновь отчётливо вырисовывался на её коже.
— ...Я верю, что мой суженый именно там, в том мире, — тем временем продолжала Кагуя, будто не замечая ярко-красной нити на своём пальце. Водя ладонью по воздуху, точно на расстоянии гладила поверхность луны, она мечтательно молвила: — Он принадлежит к той же чистейшей расе, что и я, не запачканной земной скверной. И, разумеется, он достаточно благороден, чтобы относиться ко мне как к личности, а не как к сокровищу, которое можно просто заполучить и наслаждаться его красотой подле себя, а то и вовсе убрать в сундук или сокровищницу. Именно поэтому...
Внезапно её рука дрогнула. Привлечённая её движением, Моко быстро подняла взгляд, лишь чтобы успеть заметить, как пальцы Кагуи "царапнули" луну, — а затем та спешно опустила руку и, развернувшись к Моко, с улыбкой заключила:
— ...Именно поэтому я и даю испытания своим женихам. Тот, кто видит лишь мою красоту, не станет рисковать жизнью ради меня и пытаться выполнить мои поручения. Такой человек просто не может быть моим суженым, связанным со мной судьбой, не считаешь?
С этими словами Кагуя вновь приблизилась к Моко и, склонив голову, одарила её долгим взглядом. Моко, услышавшая лишь финал её объяснения, могла лишь рассеянно кивнуть, глядя в сторону... и вздрогнуть, неожиданно ощутив лёгкое прикосновение к лицу: это Кагуя мягко положила ладонь ей на щёку, чтобы аккуратно повернуть к себе и заставить смотреть в глаза. Когда их взгляды встретились, Кагуя неожиданно нежно улыбнулась (Моко ощутила, как предательские заполыхали её щёки) и вдруг с вкрадчивым озорством поинтересовалась:
— А знаешь ли ты, юная Фудзивара, по какой причине я сегодня попросила твоего отца взять тебя с собой на сватовство?
Неожиданная смена темы окончательно сбила Моко с толку. И без того рассеянная и растерянная из-за поведения Кагуи (неужто та и правда не видела красную нить? Но что это тогда могло значить?), она только и могла теперь, что медленно мотнуть головой, гадая, каковы были причины поступка Кагуи.
А та хихикнула и, наконец-то убрав руку от лица Моко, заявила:
— Я услышала, что у него есть дочь, чью свободу ограничивают, и пожелала показать ей, что существует мир за пределами её клетки.
Сердце Моко пропустило удар: каким-то неведомым образом простая прихоть Кагуи слишком точно задела струны её души, затронув её самые смелые и потаённые желания, которые она сама заперла на замок. "Уж не потому ли это, что она на самом деле моя... предназначенная мне судьбой?.." — подумала Моко, бросая быстрый взгляд на руку, которая только что гладила её по щеке, — к сожалению, левую.
Пару секунд Моко молчала — а затем сглотнула и кое-как вымолвила:
— А если...
Кагуя с заинтересованным видом склонила голову набок, и Моко запнулась. Однако Кагуя не перебивала и ждала, так что Моко сделала вдох и, взглянув ей прямо в глаза, серьёзно продолжала:
— Если кто-либо из ваших женихов справится с вашим невозможным испытанием, вы выполните своё обещание и выйдете за него замуж, хоть вы и не связаны судьбой?
Вопрос несказанно удивил Кагую: тёмные глаза широко распахнулись, а рот слегка приоткрылся. Однако уже в следующий миг она поднесла к губам правую руку, прикрытую рукавом, и, хихикнув, невинно ответила:
— Разумеется, выйду: я не та, кто не выполняет собственных обещаний!
Услышав это, Моко по какой-то причине успокоилась. Ведь это означало, что у её отца всё ещё есть шанс на руку принцессы Кагуи. А если Кагуя станет супругой принца Фудзивары, то она поселится в их доме — совсем рядом с Моко. И Моко сможет видеть эту прекрасную девушку намного чаще, возможно даже, взаимодействовать с ней, получать её улыбку лично для себя, прямо как сейчас... и так их судьбы действительно сплетутся.
И рядом с Моко наконец-то будет та, кому не всё равно, что она существует.
***
Вспоминая всё это теперь, спустя пару долгих столетий, Моко не может сдержать иронической усмешки. В первую очередь она смеётся над собой: и как могла она даже допустить подобные наивные мысли? Мысли, что этой эгоистичной надменной красавице не плевать на кого-то, кроме самой себя. В конечном итоге ведь Кагуя просто посмеялась над ними всеми: над каждым из претендентов на свою руку, над конкретно её, Моко, отцом... и, разумеется, над самой Моко. И как только можно было быть очарованной этой эгоисткой?..
Прошло не одно столетие, а Моко до сих пор корит себя за то, что поддалась всей этой чепухе с красной нитью судьбы вместо того, чтобы просто делать то, что ей велено, — беречь честь семьи. Конечно, после того, как Кагуя нанесла такой позор её отцу, иллюзии Моко наконец-то развеялись и она вспомнила, что она — дочь Фудзивара; и, как единственная из дочерей Фудзивара, кто не мог смыть это унижение удачным браком, она сделала своей целью и смыслом своей жизни месть Кагуе — этой трусихе Кагуе, сбежавшей при первой же возможности, лишь бы не замарать руки ответом за собственные действия. И эту-то трусиху она...
Моко остервенело трясёт головой, отгоняя подобные мысли, — а взгляд всё равно опускается на мизинец правой руки, где тем судьбоносным днём мелькнул алый узелок.
Впрочем, Моко уже и не знает, был ли во всём этом смысл. Да, она нарушила желание Кагуи и заполучила Хорайский эликсир вместо императора, став бессмертной; да, она прожила долгую, долгую жизнь, пережив не только собственную семью, но и род Фудзивара в принципе; да, она обрела силу и какое-то время охотилась на ёкаев, но... Но в этой вечной жизни всё как-то слишком быстро теряло какой-либо смысл. Какой-либо вкус. Былые цели размывались и тускнели за чередой одинаковых дней, и первоначальная суть её бессмертия очень быстро растворилась в глубинах истории. Род, честь, семья — все эти слова в какой-то момент стали для Моко не более чем набором звуков, утратив всю заключённую в них глубину. Огонь энергичности давным-давно потух в её душе, оставив на своём месте лишь тлеющие угли.
Лишь бесполезная легенда о предназначении судьбы по какой-то причине всё ещё заставляет эти угли слегка разгораться, когда Моко вспоминает Кагую и их разговор той ночью... или когда во время бесконечных блужданий по бамбуковому лесу её взгляд падает на правую руку.
Так и тянутся её одинаковые, бессмысленные и серые дни вечной жизни. Тянутся до тех пор, пока в них не врывается событие, переворачивающее всё с ног на голову.
Одной ясной ночью Моко, как обычно, бредёт по лесу, и ничто не предвещает каких-либо изменений. Над головой ярко сияет голубовато-белая луна и стучат друг о друга побеги бамбука, где-то вдали журчит ручей, а среди тёмной зелени то и дело мелькают белыми пятнами кролики, которых в лесу, наверное, не меньше, чем бамбука...
И вдруг в эту привычную картину врываются намёки на инородное присутствие: шелест травы, не похожий на звуки передвижения кроликов, а скорее напоминающий звук человеческих шагов, а затем — тёмный силуэт между бамбуковых побегов. Моко напрягается: ей на секунду кажется, что эта темнота отливает серебристым лунным блеском.
Обычно Моко при виде человека старается сменить направление своего движения и уйти в противоположную сторону, но в этот раз что-то заставляет её изменить вековой привычке. Ноги сами несут ближе к загадочному силуэту, а сердце неожиданно ускоряет своё биение. "Да что со мной творится? — в недоумении и даже раздражении думает Моко. — Это совсем на меня не похоже!" Однако она точно не властна над собственным телом и может лишь тяжело вздохнуть и досадливо убрать руки в карманы брюк на ходу.
Но едва она это делает, боковым зрением она замечает знакомый узелок, вспыхнувший алым на её пальце. И не успевает она что-либо сообразить, как оказывается на поляне лицом к лицу с той, кого уже не рассчитывала когда-либо встретить.
А на неё в ответ, сложив руки перед собой, растерянно смотрит Кагуя — несомненно, та самая принцесса Кагуя, мысли о которой все эти годы худо-бедно разжигали пламя в её сердце. Одного взгляда в её по-прежнему чёрные глаза хватает Моко, чтобы это, казалось бы, потухшее пламя загорелось с новой, доселе неведомой силой. Точно и не было всех этих сотен лет скитаний сквозь унылые серые дни и лишь вчера произошёл тот самый разговор между ними двумя в саду дома бывшего резчика бамбука.
Тем временем Кагуя продолжает изучающе оглядывать неожиданную гостью. Не похоже, что она узнала Моко, да и в этом нет ничего удивительного. Даже если бы каким-то чудом эта высокомерная принцесса держала её образ в голове, внешне Моко с их последней встречи сильно изменилась: её волосы больше не скучного тёмного оттенка, а пепельно-белые; глаза же её не тускло-карие, а горят алым, точно рубины... или эта проклятая красная нить, обжигающая её палец сейчас самим своим существованием.
Наконец, Кагуя, всё ещё не понимая, с кем говорит, обворожительно улыбается и подносит правую руку к губам.
— О, не ожидала встретить на своей вечерней прогулке кого-либо ещё. Неужели...
И тут она боковым зрением замечает: рукав её платья соскользнул, являя миру ярко-алую нить на мизинце. Глаза Кагуи распахиваются в удивлении — а с губ прежде мысли срывается растерянное:
— Дочь Фудзивары?..
Моко усмехается. Значит, тогда, в саду, Кагуя всё-таки видела этот проклятый красный узелок? Это всё упрощает. Вытащив из кармана правую руку, Моко вскидывает её в приветственном жесте, как бы с издёвкой демонстрируя такую же красную нить на мизинце, какая сейчас алеет на пальце Кагуи, и отвечает:
— Верно. Фудзивара-но Моко, если быть точнее. Впрочем, в прошлую нашу встречу моё имя тебя не слишком-то интересовало, верно, принцесса Кагуя?
Рот Кагуи приоткрыт от растерянности, пока она пытается найти хоть какое-то объяснение происходящему сейчас. А Моко медленно приближается к ней и, не испытывая ни капли стыда, касается её щеки. Наблюдая, как та вспыхивает, Моко испытывает необъяснимое удовлетворение, которого не знала, наверное, с самого рождения.
— И, конечно же, ты не думала, что когда-либо ещё раз встретишься со мной? Думала, что твоя земная "суженая" давным-давно сгинула и опасности больше нет, да? А вот я, — усмешка, — все эти годы в глубине души надеялась на новую встречу.
Кагуя хмурится. Некоторое время она молчит, сосредоточенно глядя на левую руку Моко, убранную в карман брюк, пока, наконец, не поднимает глаза и напряжённо, враждебно уточняет — нет, утверждает:
— Ты — обыкновенный человек, так что не смогла бы пережить все эти века. Ты выпила Хорайский эликсир?
Моко склоняет голову набок — и её глаза щурятся, а на губах расползается удовлетворённая улыбка.
— Верно. Я выпила Хорайский эликсир, — подтверждает она — и с откровенной издёвкой добавляет: — Тот самый, который ты оставила императору. А знаешь, ради чего я это сделала?
Кагуя продолжает напряжённо вглядываться ей в лицо, в то время как рука Моко скользит по её щеке вниз, по тонкой белой шее... а затем резко смыкается на горле. Лицо Моко искажается яростью.
— А ради того, чтобы отомстить тебе, Кагуя, высокомерная ты дрянь!
Моко не произносит эти слова — она их выплёвывает в некогда надменное, а теперь испуганное лицо давнего врага. И, говоря это, Моко впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему живой.
Их последующая смертельная битва действительно жаркая. И дело не только в том, что бамбуковый лес объят пламенем благодаря силе Моко, — скорее, это сама Моко наконец-то чем-то горит. Её кровь кипит, а сердце бьётся в учащённом ритме при виде врага. А когда Кагуя, только что задушенная её руками, воскресает, к Моко наконец-то приходит осознание.
Когда Моко сжимает пальцы на шейке этой высокомерной принцессы; когда та впивается ногтями в её руки, пытаясь высвободиться из смертельной хватки, а в поле зрения Моко постоянно мелькают два красных узелка на их мизинцах; когда Кагуя наконец-то испускает дух, а секунду спустя на её губах уже снова издевательская, но при этом какая-то довольная улыбка — тогда Моко наконец-то понимает. Тот факт, что они с этой женщиной связаны судьбой, вовсе не значит, что им предначертано любить друг друга, — нет, их красная нить судьбы просто предписывает им дарить друг другу смысл в их скучной вечной жизни.
И смысл их жизней — вечно убивать друг друга.