Поёт ли мой соловушка

Это фиксит к главе "Как меня выгнали из группы" из книги "От Купчино до Ржевки" - и фиксит вообще ко всему, как автор его представляет в параллельной вселенной. Там группа до сих пор есть и все у нее хорошо, а сказку Астрид Линдгрен перевели на русский язык чуть пораньше, чем у нас.

Это трисам. Можно было без него, наверное, просто автор так видит. Но даже без трисама - просто представьте, каково им было.

Кто поймет, какой фильм шел у Балу, когда ему позвонил Андрей - тот молодец.

Дворец чудиков - питерское прозвище Психоневрологичской больницы на Арсенальной.

Work Text:

Воздух в вагоне был такой, что его можно было резать ножом и скармливать свиньям — никакой лебеды и зерна потом не понадобится. Андрей, проклиная выпитую на ростовском вокзале полторашку «девятки», приподнялся с трудом и выглянул в окно. Там по-прежнему было выжженное жаром поле, над которым дрожал свет, пропитанный закатом и запахом мазута. Об стекло билась бог знает как залетевшая в этот ад оса. Что бы ей тут опылять, интересно... В голове шумело на два тона ниже жужжания; Андрей поднял к лицу руку с часами и застонал даже.

Два часа. Они стоят тут уже ебаные два часа.

Скорые поезда, блядь. Железная, сука, дорога смерти.

От соседней полки донеслось что-то невнятное — то ли стук, то ли возня. С Андрея тут же слетела слабость — он сел так быстро, что чуть не долбанулся головой о верхнюю лежанку и словил попутно качественный вертолет — в глазах замелькало, стена вагона стремительно поехала вправо. Схватившись за липкий стол, Андрей удержал себя в вертикальном положении, проморгался... Горшок спал и во сне судорожно дергал ногой, как беспокойная дворовая псина. Стенка вздрагивала глухо каждый раз, когда пятка в дырявом носке стукалась о нее, и в этом звуке Андрею почудилось нечто оскорбленное. Он встал с трудом, свернул упавшее с полки одеяло в конвертик, подсунул его между стенкой и михиной лапой — и выбрел в коридор.

Там было совершенно пусто и очень тихо — видимо, в такую жару даже Ренек с Яшей не могли ворочать языками, не то что простые смертные шевелиться. Чувствуя себя почти что господом всемогущим, Андрей добрел до туалета, который, по счастью, оказался не занят, отлил, облился водой по пояс, потом, подумав, облился еще раз. Потом понял, что от усердия залил сигареты, выматерился и пошел обратно по коридору в сторону тамбура и наверняка открытых дверей. Не звери же тут, да? Можно ж, сука, хоть мазутом подышать?

— Не положено, — проворчала проводница.

Андрея с завистью посмотрел на ее пухлую руку, в которой был зажат номер «SPEED-ИНФО», мотавшийся туда-сюда перед круглым рябым лицом лениво, как оса по стеклу.

— Ну слушай, все равно же стоим...

— Не положено. Вдруг сейчас поедем, а ты от поезда отстанешь, потом кто будет отвечать?

— А если я тут от жары сдохну?

— Не сдохнешь, — равнодушно ответила проводница. — Я ж не сдохла.

— У тебя журнальчик интересный. — Андрей улыбнулся с максимальной силой и посмотрел чуть исподлобья — безотказный прием.

Она покосилась без симпатии.

— Пятьдесят рублей.

— Чего?

— Журнальчик. Пятьдесят рублей.

— Ты сдурела? Кило мандаринов двадцать стоит.

— Вот ими и охлаждайся.

Андрей вздохнул раздраженно.

— Покурить выпусти.

— В тамбуре кури.

— Да я на улице хочу!

— Не положено.

— Да блядь!

— Поматерись мне еще.

Андрей посмотрел с тоской поверх блондинистой головы в открытую дверь, за которой расстилалась плоская земля, укрытая кое-как желтоватой травой. Достал сигареты, нашел сухую.

— В конец вагона иди дымить.

Коротко рыкнув, он пошел обратно, на ходу щелкая зажигалкой, которая срабатывала через три раза на четвертый. Придурок, надо было хоть новую купить на вокзале, Шурка ж предупреждал, когда давал, что она...

Андрей хлопнул дверью тамбура, затянулся аж до самой жопы.

Вот нахуя вспомнил?

А с другой стороны — как бы он не вспомнил? Не банку с солью потеряли. И не чемодан.

Блядь.

Дым вился еле-еле перед открытой форточкой. Из ящика для мусора воняло просто невыносимо; ощутив приступ тошноты, Андрей высунул голову наружу, в знойную пустоту, прошитую перепутанным железом путей, задышал часто. Хлопнула дверь.

— А, ты тут? — пробормотал Миха. — Зажигалка есть? Я свою хер пойми где посеял.

Голос у него был тусклый и тяжелый, как немытое стекло. Андрей влез обратно в заплеванный тамбур, протянул Михе зажигалку. Тот защелкал остервенело, тычась сигаретой в густой тошный воздух.

— Это Шуры, — сказал Андрей зачем-то.

Миха застыл, щелкнув колесиком по инерции. Бледно-желтый огонек выбросился наружу, облизнул кончик сигареты — и исчез. Андрей потянулся своим бычком, подкуривая едва тлеющую табачную стружку. Отстранился. Миха смотрел в сторону остановившимся взглядом. Потом затянулся с такой силой, что закашлялся. Андрей постучал ему ладонью между лопаток — и выстучал сиплое:

— Нахуй.

— Угу, — ответил Андрей.

Дальше курили молча. На третьей сигарете поезд с лязгом пришел в движение и медленно пополз вперед. Они оба почти синхронно развернулись по движению воздуха, втянули его полной грудью. Потом Миха выкинул в окно хабарик и исчез в туалете. А Андрей поплелся в купе, очень надеясь, что никого лишнего там не обнаружит.

Интересно, как там Машка в соседнем вагоне? Жива?

Когда он совсем уже было добрался до места, из купе рядом выглянул встрепанный и одуревший Поручик.

— Че, поехали, что ли? — пробурчал он едва внятно. Андрей кивнул. — Слава богу, блядь. Скорый, ссука.

Андрей был уверен, что Пор скажет еще чего-нибудь, и уже готовился с тоской отфутболить любую его идею — но Поручик только потер лицо ладонью и опять исчез в купе, оставив дверь открытой. Андрей почти автоматически скользнул глазами: Ренек храпел, лежа на спине, лица не видно из-за торчащих вверх коленок, из-под простыни торчит рыжий затылок Яшки, в открытое окно задувает жаркий ветер, разбиваясь о свернутый матрас на верхней полке… Балу бы валялся тут на животе и, сложив руки под головой, смотрел на дорогу…

Андрей дернул дверь своего купе так, что чуть не оторвал ручку.

Миха приполз через несколько минут — мрачный, молчаливый. Покопался в рюкзаке — Андрей напрягся — вынул оттуда какую-то потрепанную книжку и залег благополучно на полку, ничего себе не повредив. Колеса стучали мерно и убаюкивающе, вязкий воздух окутывал коконом. Андрей закрыл глаза.

Ему приснился продавленный пестрый диван и окно с рыжей занавеской. Она была плотно задернута, но в щели над прищепками гардины пробивалось тихое зимнее солнце. Из-под одеяла торчало плечо Михи — белое, острое, похожее на костяной крюк. Шурка сопел в него круглым носом, темные волосы его челки почти сливались с михиным черным затылком. Было тихо, Андрей смотрел из-под тяжелой михиной руки в потолок, на пятна света, через которые протягивались полосы побелки. Теплое тело Михи, прижавшееся к нему, ощущалось как свое, и дыхание Шурки — как свое, и на какой-то момент Андрей вдруг испугался, что на самом деле тут никого нет. Он скосил глаза, чтобы убедиться, что это не так, и увидел, как Шура, не просыпаясь, прижимается губами к михиной спине, обнимает поперек туловища. Андрей вздохнул счастливо и погладил Шуру по руке. Позади истошно что-то заскрипело; он испуганно повернул голову и увидел раззявленное пятно, из которого тянуло жаром и гнилью.

Андрей вскинулся. В купе было темно и пусто. Из-за стены доносились голоса — не особенно громко. Значит, не бухают — ну или бухают, но без огонька, чтобы скоротать время. Он подумал, что надо бы сходить проверить Миху, где он там вообще — но тут дверь купе открылась, и предмет его вечных раздумий вдвинулся внутрь.

— Андро, спишь?

— Не. — Голос со сна был сиплый, как у охеревшей совы.

Миха хмыкнул, завозился, укладываясь. Водкой от него не пахло, и Андрея пробрало усталостью — опять, значит. Но тут Миха спросил совершенно трезво:

— Я все понять не могу. Как это так-то, блядь?

«Что именно?» — хотел бы спросить Андрей, если бы не знал, какие сейчас глаза у Мишки. Тоскливые, злые и несчастные, как у дворовой собаки, загнанной в угол тем же сторожем, который приносил ей еды и трепал за ушами.

Даже у него сейчас, наверно, такие были.

— Не знаю, — честно ответил Андрей. А потом вдруг задал вопрос, на который не решился, когда трясущийся от бешенства, ошалевший Миха пересказывал ему историю Анфисы: — Ты уверен, что она... ну... правду сказала?

— Ты охуел?! — злобно спросил Мишка. — Фиска не стала бы, ты что, не знаешь ее, е-мое?!

— Шуру-то мы тоже...

В него полетело что-то тяжелое — Андрей едва успел увернуться. Книга стукнулась о стену и обрушилась с жалобным шелестом. Грохнула дверь купе.

Андрей с силой потер лицо руками, подобрал несчастный том, так и не разглядев, что это была за херня — и вышел следом за Михой.

Домой с Московского он приехал все еще пьяный, рухнул в постель, не раздеваясь, и заснул. А проснулся от холода: дождь, под которым он добирался до Купчино, так и не прекратился, в настежь открытое окно задувал холодный ветер, и в не просохшей футболке Андрей продрог до костей. Матеря разнообразие погодных условий в родной стране, он захлопнул окно, стянул провонявшие дорогой, потом и сигаретами шмотки и минут сорок отмокал в кипяточной ванне, пока в дверь не постучала мама и не велела выметаться оттуда, чтобы «хоть раз поесть нормально». Андрей вымелся, разумеется, и сидел потом распаренный на кухне, и ел насквозь прочесноченную «ножку Буша» с макаронами, и пил крепкий горячий чай с сахаром — и все это время думал: «Надо что-то делать». А потом пошел к себе в комнату и опять вырубился.

На следующий день Балу явился на репточку с Гордеем.

Когда они вошли, все притихли на минуту, а у Андрея голова сама собой дернулась — посмотреть, чего там Миха, потому что можно было всякого ожидать. Но на побелевшем лице не было злости — только растерянность, почти детская, и она привела в ярость самого Андрея. В три шага он оказался рядом:

— Ты нахрена пришел?

Шура в ответ посмотрел с каменным равнодушием. Гордей моментально вклинился между ними своей лысиной, уперся в грудь Андрея ладонью:

— Ну тихо, Князь, тихо! Поговорить мы пришли насчет... — Он оглянулся на музыкантов, — ну всего. Ты пойми, у Сани тоже не каблук оторвался.

— Лучше бы у него хуй оторвался, — тускло сказал Миха, подходя ближе.

У Балу дернулось лицо, но взгляд остался спокойным, и Андрей позавидовал даже такой выдержке. Он бы не смог. Правда, он и жену друга за сиськи хватать не смог бы.

— Миш, я не приставал к Анфисе. Я ничего не делал. Я чем хочешь поклянусь, понимаешь?

Балу сказал это все так, будто от него не несло водярой за версту и как будто вообще ничего не случилось. Будто они расстались не четыре дня назад навсегда, а виделись вчера вечером. Мишка в ответ только сгорбился совсем — и Андрея опять накрыло бешенством, как в тот момент, когда Миха, рассказав ему эту адовую историю, посмотрел беспомощно и попросил: «Придумай что-нибудь, повод, чтобы можно было... как-то... Я не могу сам, я не... как это, блядь?». У Андрея свело сердце, потому что вот таким беспомощным Миха быть не любил, не мог и не хотел. Особенно перед ним. Особенно когда сам бог велел ему рвать, метать и бить морды, а не стоять с лицом ребенка, который смотрит на свой горящий дом.

— Да ёпта, мужики, — заговорил опять Гордей, сильнее надавливая Андрею ладонью на грудь — видимо, по лицу понял, что ничего хорошего тут сейчас не случится. — Хорош уже. Просто реально поговорим и разбежимся. Проясним все, да? Как было, откуда что приползло — Саня тоже право имеет. Давайте, ну?

— Я с ним разговаривать не буду, — процедил Миха и вылетел из комнаты, хлопнув дверью. Аж штукатурка со стены обвалилась.

Андрей посмотрел на белые и серые кусочки на грязном полу, потом на Гордея. Тот всем угловатым лицом и улыбкой неровной семафорил «Да жалко тебе, что ли?»

Ему нихуя не было жалко. Особенно Балу.

— Ребят, идите погуляйте, ладно? — обернулся он к музыкантам.

Они вышли гуськом и очень быстро — впереди Яша, позади Ренегат, которого совершенно очевидно корчило от всего этого блядства. Андрей с ним был, пожалуй, солидарен — в кои-то веки. Дверь закрылась, он повернулся к Балу и, глядя ему в прямо в квадратно-гнездовую рожу, в подробностях рассказал все: про опухшую от слез, едва говорившую Анфису, которая натягивала рукава мишкиного свитера почти до кончиков пальцев, про ошалевшего от новостей Горшка, про то, как настаивал на «скорой», но Анфиса забилась в угол и кричала истошно, что никуда не поедет, ей страшно, ей снятся хуевые сны, потому что лучший, сука, друг ее мужа лапал ее за сиськи и зажимал по углам, потому что он, ублюдина такая, лез ей под юбку, свинья ебаная...

— Ты порезы на руках видел? — спросил Балу, который не только взглядом — всем собой напоминал уже камень, как будто он был василиском и все это время пялился не в Андрея, а в зеркало.

— Нет, не видел. Она не давалась посмотреть. И «скорую» вызвать не дала.

— Но кровь-то была?

— Я не видел, — признал Андрей, морщась, и посмотрел на Гордея. Тот покивал с сочувствующим лицом — мол, давай, раньше сядем, раньше выйдем. — Я вообще приехал, потому что мне Горшок от Гордея позвонил сильно не в себе. Откуда я знаю — замыли, может.

— Да там нечего было замывать, я ножик выхватил у нее вовремя, — сказал Гордей и успокаивающе похлопал Андрея по плечу. — Я ж тебе рассказывал, Саня.

— Нет вообще-то, — ответил Балу, и лицо у него опять дернулось.

Гордеев махнул длиннопалой рукой:

— Ты забыл просто. Мы ж с тобой пол-литра самогона сейчас уговорили, а это не водка, пальцами щелкнешь — горит... С Горшком-то говорить будем?

Балу молчал. Смотрел этим своим тяжелым взглядом на Андрея — а тот понял вдруг, что Шура, сколько бы и какой алкашки ни всосал по словам Гордея, абсолютно трезв. Мурашки побежали по загривку — как в армии первые месяцы, еще до того, как обустроился, оброс связями, и приходилось спать вполглаза.

Что-то было не так. Очень, очень сильно не так.

— Будем, — уронил Балу и двинулся к двери.

Андрей какое-то время смотрел ему в спину — прямую, как бетонный блок для забора, потом пошел следом. У самой двери ему на плечо легла тяжелая рука.

— Князь, пусть вдвоем поговорят, — сказал Гордеев и поглядел на Шуру с сочувствием. — Дело-то, в общем, семейное, чего туда лезть.

И Андрей послушался. И даже от двери отошел, чтобы не услышать лишнего — хотя какая разница, когда за последние четыре дня он выяснил столько лишней ебанины, что теперь даже какие-нибудь вползшие внезапно на репточку змеелюды погоды бы не сделали. Гордей достал пачку сигарет, протянул открытую — бери, мол. Он покачал головой.

— Пиздец, конечно, — вздохнул Гордей, прикуривая. — Мутная история какая-то.

— С чего? Ты ж сам все видел.

— Да понятно, что видел. Но это ж не значит, что она правду говорила.

— В смысле? — опешил Андрей. — А нахрена ты тогда Горшку это втер?

— А что я должен был делать?! Анфиса пришла — корчит всю, дай, мол, денег, я и дал, какой разговор, я ж у вас для этого — чтоб обо всех позаботиться, чтобы всем хорошо. И тут она нож этот хватает, кричит, истерика... — Гордей задумчивом выпустил изо рта дым и проследил, как он растворяется в полутьме. — Я испугался. А как она рассказывать начала, вообще чуть последние волосы не потерял. Мне такое рассказывает, не Мишке — значит, совсем хуево, боится, значит. Они с Саней друзья все-таки, мало ли что...

И он посмотрел на Андрея так, что тот даже не сразу понял — от перебора многозначительности. Советскую энциклопедию можно было в этот взгляд всунуть. А когда понял, даже слова не сразу подобрал.

— Горшок в жизни женщину не ударит, тем более Анфиску!

— Да это поня-атно... Но она ж на наркоте, нервная. Мало ли что ей там привиделось.

— Блядь, я уже нихера не понимаю. Так было там что-то или нет?!

— Да откуда ж я знаю, Андрюх! Я рассказал, что видел — дальше к Анфисе вопросы. Раз она Горшка смогла убедить, значит, было. Ладно, это пусть уж Саня сам с ним разбирается. Ты мне лучше скажи: схему по деньгам обсудили? Нормально все?

Все еще в шоке от предположения, что Мишка может бить Анфиску — кем надо вообще быть, чтобы придумать такую хуйню, особенно если знаешь Миху год с лишним — Андрей даже не сразу понял, про что речь. А потом вспомнил новую схему распределения бабла, про которую Гордей говорил им с Михой перед гастролями... вроде бы.

— Слушай, не до того было, — честно ответил он. — Давай потом?

— Не вопрос. Смешные вы ребята. — Андрей посмотрел удивленно, и Гордей засмеялся: — Да не напрягайся ты так. Реально: я вам — что вы с Михой больше получать будете, а вы еще думаете чего-то, бля.

Лицо у Гордея было искренне расстроенное, и Андрей подумал с тоской, что хрен ему, конечно, объяснит. Их директор жил в совершенно другой системе координат, как и почти все люди, кроме Мишки. Андрей тоже в ней жил, если на то пошло, — вернее, обустроился на самой границе и тщательно следил, чтоб не наебнуться за кромочку, иначе все, что по ту сторону, придется из строительной бригады воплощать... ну или из дурки, если совсем уж не повезет. Он все еще помнил, как реагировали на его стихи большинство из тех, кого он знал до Горшка и Балу. Мама так однажды нашла случайно, когда в комнате убиралась, листочек про голую мертвую женщину — и потом вопросы всякие задавала... долго. С тех пор некоторые вещи Андрей прятал с особым тщанием, вывешивая на стену и храня на виду самые безобидные. Во избежание. Однажды даже Пор пошутил — ты, мол, Андрюха, точно в Невском лесопарке не гуляешь? Скукожило — пиздец.

— На днях решим, — отозвался Андрей в конце концов и, протянув руку, пошевелил пальцами: — Дай курнуть все-таки.

Гордей с готовностью протянул ему снова пачку — и тут вышел Балу. Не глядя ни на кого, пролетел через комнату и исчез. Гордеев вздохнул тяжело.

— Нда-а... Господи блядь, и ведь было бы, из-за чего.

Приоткрытая дверь поскрипывала противно, то добавляя, то отнимая тусклый свет. Андрей, закусив щеку изнутри, подошел ближе, заглянул. Миха сидел на стуле, уткнувшись лицом в ладони. Андрей подошел, устроился рядом на корточки.

— Мих.

Тот накренился на звук и ткнулся ему в макушку так прямо, головой и руками. И ничего не ответил. Вздохнув, Андрей облапил его вслепую, сжал пальцы посильнее, зная, что иногда боль и ощущение опоры приводили Горшка обратно.

— Мих.

— Я вчера с Фисой говорил, — прогудело Андрею по черепу. — Она — че расстроенный, а я ей не стал ничего. А она — я тут вспомнила, мне померещилось.

— Чего «померещилось»?

— Про Шурку. Говорит, я не знаю, мне плохо, ломало, сны снятся страшные, я не отличаю, я сумасшедшая, до пизды наговорила мне всего и плачет, понимаешь, да? — Миха помолчал, потом пробормотал: — Так ее жалко, Андро. И я ж понимаю, я сам временами не понимаю нихуя. А она меня любит, плачет, «тебе плохо, Мишут, из-за меня, пусть Шура вернется, давай пусть вернется»... Блядь, ебаный нахуй все!

Это точно, подумал Андрей устало.

— Тогда, может, и правда пусть вернется?

Миха только дышал в ответ — прерывисто, тяжело. Потом поднял голову — и Андрей тоже, и они столкнулись лбами, глядя друг другу в глаза.

— Я ж никогда не узнаю? — выдохнул Миха с черной тоской. — Точно — никогда?

Андрей зарылся пальцами ему в волосы, чуть сжал. Мурашки побежали к плечам, память глухо стукнула под ребрами — уже столько лет как ненужная, бессмысленная, мешающая стоять двумя ногами по правильную сторону кромки.

— Иногда знать не надо, Мишка. Надо поверить просто.

Что все херово, Андрей понял примерно через неделю. Понял бы раньше, если б это было из области рационального знания — типа там, Миха с Шурой не разговаривали бы, или Шура перестал измываться над Поручиком, или кто-то ходил бы с унылой рожей. Но ничего такого не было и в помине. Мало того — все было практически идеально: Балу с Яхой так херачили аранжировки, что аж дым стоял, Горшок, практически трезвый, благостно вдыхал этот дым и требовал от Андрея чего-нибудь новенького, Поручик нашел какую-то приблуду для своих барабанов и носился с ней, как с писаной торбой. Даже Маша, которая пришла на точку один раз за все время, выглядела всем довольной: у нее последний месяц были какие-то терки с Гордеем, но тут, видимо, они наконец-то разобрались со своими сложными супружескими отношениями, из-за которых Андрей, ничего толком не зная и ни во что не вникая, временами думал тем не менее, что зря, зря они оговорили в свое время табу только на отношения скрипачки с музыкантами. Вообще все надо было запретить нахуй. Но теперь Машка выглядела счастливой, и вообще всё было абсолютно ровно. Но Андрей загривком чувствовал: что-то не так. Очень сильно. И вот-вот ебанет ногой по почкам.

Когда позвонила Анфиса, Андрей был дома — мурыжил стихи про ветер и колдуна, которые никак не желали складываться во что-то цельное. В открытое окно доносились детские крики с площадки, где стояли одни сломанные качели, да назойливое гудение соседской тачки — этот запорожный вой Андрей опознавал за столько лет не глядя. Наверняка опять какому-нибудь марковнику дорогу перегородил и требует, чтоб ему уступили, Гастелло херов...

На жестяной подоконник снаружи уселся воробей, хмыкнул, глядя на андреевы страдания, и смылся в нежно-пасмурные небеса.

— Андрюш, тебя к телефону, — крикнула мама.

Андрей со вздохом посмотрел на исчерканый листок и побрел к тумбочке в коридоре. На определителе горел знакомый номер, и еще до того, как прижать к уху прохладную трубку и услышать заторможенный голос Анфисы, Андрей понял, что произошел очередной пиздец.

Когда он добрался до места, «скорая» уже уехала. Дверь в квартиру, которую Горшок снимал с Анфисой, была открыта настежь, и на короткое мгновение Андрея обдало ужасом, что за ней он увидит валяющийся поперек коридора труп, как в кино. Но в пыльной полутемной прихожей никого не было — а пахло так, будто в доме жили, сто лет не открывая окна. Морщась, Андрей захлопнул дверь. Тут же где-то что-то упало с жестяным грохотом, и появилась Анфиса — бледная, худая, трясущаяся.

— Мишутку увезли, — прошептала она и поскребла пальцами облезлые обои.

— Он живой? — выговорил Андрей: даже для совместной и обоюдной героиновой жизни с Горшком Анфиса выглядела херово, а Горшок... — Где он?

— В больнице, — ответила Анфиса. — Мы поставились. Ему стало плохо…

— Это ты говорила.

— Когда?

— По телефону.

— Да. А. Да. Я же тебе позвонила. А ты в «скорую». Да. Его откачали, ты не бойся. И я не бойся, да же?

Она обняла себя тощими руками. Мишкин свитер — ее любимый, Анфиса носила его, «чтобы теплее», когда было совсем хуево, Андрей помнил, она сама как-то рассказывала ему почти вот в такой же ситуации — этот свитер, подаренный когда-то им и Балу, висел на тонких узких плечах грубой тряпкой. Андрея охватила усталость и такая острая жалость, что он не смог открыть рот, боясь, что кровь горлом пойдет.

— Ты сама как?

— Плохо. Они меня не взяли. Я хотела с Мишей... В больницу, ты не думай, не туда, в больницу. Я туда не очень хочу. С ним только если. Но лучше тут пока. Миша еще столько напишет, он же гений, он же...

«Гений, — думал Андрей, кутая ее в грязное одеяло и укладывая на матрас под окном. — Это точно, что гений. И долбоеб, который однажды умрет все-таки — и что я, блядь, буду делать тогда?». Ответа на этот привычный и даже риторический уже вопрос не предвиделось — а думать о получении ответа опытным путем Андрей не хотел. Только не сегодня. Анфиса лежала, прикрыв глаза, ее белое неподвижное лицо казалось костяным. Подумав, что она заснула, Андрей приподнялся было, но тут она схватила его за руку и распахнула глаза.

— А Шура же меня простил?

— Простил, — кивнул Андрей. — Он у нас отходчивый.

— А я не просила…

— Тогда не знаю, — вздохнул он. — У тебя кто-то из подруг может приехать с тобой посидеть?

— Наверно. Не знаю. — Она опять закрыла глаза. — Я не хотела. Мне просто деньги были нужны.

— В смысле? — Анфиса не ответила. Андрей встряхнул ее слегка, чувствуя, как мурашки бегут по пальцам к загривку. — Фиса, солнышко, давай, говори уже — какие деньги, от кого?

Она заворочалась — холодная, тяжелая, как снулая рыба.

— Гордей попросил. За деньги.

— Чего — за деньги, блядь?! Переспать?!

— Не-е-е... ты ебанулся, что ли, Андрюш? Чтобы я сказала, что Шура ко мне. Приставал. Я не хотела, но очень надо было. Денег. Мише было плохо. Очень надо...

«И ты сказала эту хуйню, чтобы ему лучше стало!?» Крик уже дополз до стиснутых зубов, и Андрей удержал его с трудом — потому что смысла в этом было ровно нихера.

— Кому мне позвонить, Анфис? Скажешь? Давай, ну.

Она открыла мутные глаза и прошелестела имя. Вздохнув с облегчением — эту девчонку он знал, и неплохо, и расстались они тоже неплохо, потому что девчонка была с мозгами и понимала, что от Андрея получить можно и чего нельзя, да и нахер ей это «нельзя» не сдалось — в общем, выдохнув, он позвонил, дождался, сбегал в магазин за едой и отчалил в уже окончательно оформившийся августовский закат. И пока ехал на метро до родимого Купчино, пока шел к дому короткой дорогой через кусты, дворы в раздолбанных качелях и обоссанные подворотни — все прокручивал в голове слова Анфисы, пытаясь игнорировать экранную надпись «нахуя!?» через весь внутренний экран. Но чем больше он думал, тем надпись становилась огромнее и ярче, и тем сильнее болела голова, и тем выше поднимались волосы на загривке, как ирокез у кабана.

Нахуя Гордею — такое? Нахуя ему мишкино горе, Шурка-василиск, Анфиса зареванная, виснущая на Горшке со словами «я сумасшедшая»... НАХУЯ?!

В затылке пульсировало, дико хотелось выпить, или покурить, да что угодно — лишь бы прикрыть уже тряпочкой эти ебаные буквы. Андрей свернул в сторону комка, на ходу доставая деньги — и понял, что у него даже на банку пива не хватит. Пришлось вернуться на тропу дома, от души выматерившись — проходившая мимо бабка аж шарахнулась.

В зале бормотал телевизор — отец смотрел поздние новости. На кухне горел свет, слышалось позвякивание посуды и шум воды. Андрей хотел было тихо проскочить к себе, но мама вышла навстречу, повела носом подозрительно.

— Трезвый я, — буркнул Андрей.

— Ага... Миша-то как?

— В больнице.

— Ну, слава богу, что не в морге... есть будешь?

— Не. — В горле совершенно явственно встал такой комок, что аж кислород перекрыло, и, пытаясь как-то скрыть свое состояние, Андрей начал усиленно пристраивать ботинки на полку.

Мама вздохнула.

— Ладно. Если что — в холодильнике картошка. А то знаю я тебя — среди ночи опять будешь колобродить голодный.

Кивнув, Андрей таки прошел к себе в комнату, закрыл дверь, рухнул на стул... В голове мелькали, как бешеные, слова и картинки из сегодняшнего дня, ныряли друг в друга, сливались, впивались в череп острыми кромками. Он вскочил, схватил первый попавшийся под руку карандаш, начал что-то набрасывать на листке бумаги, давя с такой силой, что грифель впился в полированную поверхность и сломался. Темно-синие линии свивались во что-то жуткое, в бесформенное кубло линий. Тяжело дыша, Андрей разогнулся, посмотрел на это сверху. Взял красную ручку и пририсовал глаз, болтающийся на тонкой ниточке сбоку. Огромный человеческий глаз с острыми ресницами и без зрачка. Слепой от крови.

В дверь постучали.

— Андрюш, ты бы поел все-таки, — сказала мама из-за двери тихо. — Расстройство расстройством, это понятно все...

Он не мог ответить. Просто не мог — как не мог объяснить заботливой своей и безусловно любимой маме, что это, блядь, не расстройство, а пиздец. Что у него под ногами пол провалился, на голову крыша рушится, а он не может спастись, потому что если этого падающего дома не станет, то и его не станет тоже. А как все это удержать — нихуя не известно ни одной живой душе. Даже ему неизвестно, стропилу ебучему. За дверью было тихо, потом послышалось шаркание тапочек по полу. Андрея все сидел, пялясь в листок с кровавым глазом, потом начал укладывать карандаши, кисточки и ручки по размеру, потом подумал, что надо бы нырнуть в ванну — всегда же успокаивало... А потом вышел-таки из комнаты и увидел телефон.

Половина двенадцатого. Нормальные люди в такое время не звонят.

Нормальным людям.

— Ало? — спросил Шура на фоне гиканья, стука лошадиных копыт и звуков идущего поезда.

— Это я. Горшок в больнице.

Далеко в трубке кто-то захохотал знакомым голосом, захлебываясь. Райкин, что ли?

— Шур?

— Я понял, да. Блядь.

Шум выстрелов оборвался — осталось только потрескивание и шебуршание, да неровное дыхание Балу. Андрей потер лоб ладонью и сказал вдруг:

— Я не знаю, что делать. Вообще без понятия.

— Поедем в Тулу без него, первый раз, что ли.

— Я не про это.

— Да я понял, Князь. Я вот знаешь, тоже всегда считал себя человеком неглупым и практическим. И тоже нихуя не знаю. Морды барыгам бить — ноль эффекта, ему — рука не поднимается, да и смысла никакого. Он же... а, в пизду все!

В нее, родимую, подумал Андрей, запрокидывая голову и стукаясь макушкой о стену. Жаль, нет винтовки — чтобы уж совсем в праздничном духе панк-рока.

— Я очень боюсь, Шура, что в конце концов наш общий друг все же исполнит голубую мечту и откинется в свои цветущие двадцать семь.

— Угу, — отозвалось глухо с другого конца города. Андрей закрыл глаза, которые невыносимо жгло, но легче от этого не стало. — Как выйдет — попробуем вдвоем с ним поговорить. В сказках триста третий раз обычно срабатывает — может, и нам повезет.

— Миха сказки не любит.

— Кроме твоих.

— Он еще твоих драконов любит, который из «Заколдованной страны». Вот бы их сейчас сюда.

— Барыг жрать?

— Угу.

Шура хмыкнул невесело.

— Иди спать, Андрюха. Толку убиваться — живой, и ладно. Сейчас подлечат, дальше разберемся.

— Да. Это понятно. Шур?

— А?

— Анфиса с тобой не говорила?

— Нет. — Андрей даже выпрямился от этого враз изменившегося голоса — будто летала-летала рядом пичужка, а потом обернулась кирпичом и на голову с высоты ебнулась. — С чего вопрос?

— Да я сегодня ее видел...

— И?

И как же это невовремя-то сейчас будет.

— Анфиса сказала, что ничего не было.

— Иди спать, Князь. Все.

— Да подожди ты! Она сказала — это Гордеев велел!

— Чего? — ошарашенно спросил Шура.

— Гордеев попросил ее сказать Михе, что ты ее лапал. Взамен за деньги — я так понял, на дозу было надо, она и согласилась.

— Нахуя?!

— Если бы я знал! — ответил Андрея зло. — Что вы с ним не поделили?

— Ебаный в рот, да ничего! Что можно не поделить, блядь, чтобы... Погоди, она обдолбанная с тобой говорила?

— Под кайфом, да. Но мне не показалось, что врала. Вспоминай. Может, терки у вас какие-то, не на ровном же месте Гордей такое исполнил!

Балу замолчал — и молчал долго. А потом сказал:

— Нет у нас никаких терок, но, думаю, были бы. У меня ж у одного все ходы записаны: подпись, протокол, сдал, принял, отпечатки пальцев. И это я сто раз вам говорил, что на доверии работать — идея хуевая.

— Погоди, то есть – из-за бабок все?

— Твой вопрос, Князь, выдает в тебе поэта. И кстати: ко мне за неделю до всего этого пиздореза Егор Белкин подходил, из «Насти», знаешь же его. — Андрей угукнул. — Ну так вот: подходит он ко мне и спрашивает: «А что, Гордей у вас воровать уже начал?». Я опешил, говорю — да как он будет, я ж его контролирую. А Егор засмеялся, по плечу меня хлопнул и ушел.

— Бля-а-адь... — простонал Андрей и прикусил язык, чтобы не сказать лишнего.

— Лучше б Анфиса бредила, да? — засмеялся Шура, который, как хороший друг, и мысли прочитал, и грязную работу на себя взял. — Брось, Князь — может, она еще и бредит. Гаврила вон тоже на себе жуков ловит и какую-то херь под кроватью видит — может, и ей приглючилось. Сперва про меня, потом про Гордея...

— Иди на хуй, а? — В висок опять впилась острым краем картинка: бледная снулая Анфиса, хватающая его за руку. — Не врет она.

— Она у вас и в прошлый раз не врала.

— Шур, да еб твою мать! — взорвался Андрей, в последний момент понизив голос с крика до шипения, чтоб не услышали родители. — В этом же вообще ни логики, ни смысла не было. А тут есть!

— Чего ж вы меня вышибли тогда, если смысла не было?

Тишина, потрескивая, повисла между ними — целый город молчания, в котором не слышно было ничего, кроме помех.

— Прости, — сказал Андрей. И, боясь, что не долетело, повторил еще раз: — Прости, Шур. Но просто... что бы ты делал, если б твоя Инна вот так же к тебе пришла и сказала — мол, Андрей меня за жопу хватал?

— Убил бы тебя нахуй, — помолчав, ответил Балу. — И потом нажрался. Проехали. Делать-то что будем?

Это был страшный вопрос, и отвечать на него надо было честно. С учетом всех обстоятельств: того, что Гордеев решил кучу их проблем, что взял на себя терки с бандитами, сильно увеличил доход группы, выбивал приличные площадки и был женат на Машке. Уволить Гордеева — означало снова наебнуться в пучину бардака, из которого они едва высунули нос и начали свободно дышать.

— Представляешь, что дальше будет? — сказал Андрей устало. — Если сейчас вот так — дальше-то мы куда придем?

— Не представляю и представлять не хочу — мне лично хватило. Давай тогда улики собирать, что ли. Пока Гаврила в больнице. Без него решим — нам акустика твоя раем покажется.

У Андрея сами собой дернулись вверх уголки губ.

Миху отпустили домой через три недели. Андрей с Шурой приехали к наркологичке, но подойти к Юрию Михайловичу, который вывел сына на крыльцо, не решились. Зато Миха, обведя рассеянным взглядом двор, увидел их и, чуть улыбнувшись, вяло махнул рукой. Они исполнили ему в ответ «козу» и постарались слиться с забором, когда Горшенев-старший глянул в их сторону нехорошим цепким взглядом.

— Закопает он нас когда-нибудь, — сказал Андрей. — Или в Крюковом канале утопит, по настроению.

— Главное, чтобы он Гаврилу там не утопил, — отозвался Балу и передернул плечами.

Они побрели к остановке, и Андрей поймал себя на остром и очень нехорошем чувстве, что ему лет пятнадцать максимум, и в этом мире у него нет абсолютно никаких прав. Шура, судя по мрачной роже, думал о том же — хотя последнее время это выражение было у него постоянным. Андрей даже попытался спросить, мол, все ли нормально, но Шурка так на него глянул, что расспросы пришлось прекратить. Андрей предполагал, что это из-за Гордеева: тот был дружелюбен и жизнерадостен, пробил им «Лужу» и нашел даже какую-то нормальную клинику в Москве для Горшка — мол, там все по-вежливому, никто никого не пиздит по почкам, не привязывает к кровати. И лечат по американской системе, у нас не совсем законной, но и не запрещенной. Собственно, Андрей был всеми руками за эту идею, пусть она и стоила как самолет, — но Юрий Михайлович даже разговаривать не стал...

— Я проверил, сколько лечение стоит в этом «Юниксе», про который Гордей говорил, — внезапно прервал ход его мыслей Шура.

Андрей от неожиданности споткнулся и чуть не вылетел под проезжавшую мимо ремонтную будку «Водоканала». Водитель заорала матом громче гудка и обдал их пылью — город сошел с ума и не мылся уже дней десять.

— И чего? — проворчал он, утирая ладонью потное лицо.

— В три раза меньше, чем тебе сказали.

— Охуеть. А если б я туда позвонил?

— Это тебе что — Дворец чудиков? Там по телефону дела не решают, одни попсовики-затейники лечатся и прочие влиятельные граждане.

— А ты как выяснил — сказал, что ты Укупник? — засмеялся Андрей.

— Почти. В общем, прайс у меня есть, с подписью, с печатью, все как положено. Думаю, надо Горшка уговорить туда — про условия Гордей не соврал.

— Ну, разберемся с этой хуйней и уговорим. Надо только время выбрать.

Шура кивнул своим мрачным ебалом и пнул валявшуюся на дороге банку из-под «Балтики». Андрей затормозил движение посудины точно в ствол каштана и отбил обратно. Перебрасываясь так, они добрались до остановки, где Шурка метким ударом отправил банку под скелет скамейки и уже почти на ходу прыгнул в автобус. Андрей нырнул за ним; с лязгом сошедшаяся гармошка двери придавила их друг к другу. От Балу пахло каким-то пряным одеколоном и им самим — и в удушающей жаре автобуса Андрею захотелось ткнуться носом прямо в торчащую в растянутом вороте футболки ключицу.

Он поднял глаза. Шура тут же отвел взгляд — очень странный, Андрей не смог никак его идентифицировать — и уставился на девушку, сидевшую у окна. Ее голые белые плечи торчали из лямок синего сарафана, и вся она была очень белая, как из сказки, где ищут красавицу с волосами как вороново крыло и губами как кровь. Андрею стало невозможно жарко — не от духоты, а изнутри. Захотелось отодвинуться, глотнуть воздуха, но позади была только железная дверь с грязными стеклами и бешеная шершавая лента проспекта Энтузиастов. А на перекрестке автобус резко затормозил, Шура влетел в него всем телом — грудью в грудь, головой в шею — и прошипел:

— Ч-ч-черт!

Звук осел на коже, прошел под нее, прокатился легкой дрожью по позвоночнику.

— Раздавишь,— хохотнул Андрей ему в волосы.

Шура вздрогнул, выбросил руку вперед, в узкое стекло, чтобы отодвинуться. В окно ебнул горячий солнечный луч, прямо на привычный белый шрам, упирающийся в ладонь, как стрелка вектора: из точки А в точку Б, и никаких остановок.

Андрей отвернулся.

Назавтра пошел дождь и лил пять дней. На шестой на репточку явился Горшок — худой, с землистым лицом и без сигарет. Стрельнул полпачки у Поручика, уселся в углу с гитарой и перебирал струны часа полтора — а потом внезапно взбодрился, включился, наорал на Яшу хрен пойми за что... в общем, Андрей решил, что время для разговора о Гордее не наступило, и Шура с ним согласился. Не наступило оно и через неделю, и через месяц — Миха то становился бешеным веселым собой, то уходил в себя же, как под лед, и глядел оттуда плоско и страшно. Зато не кололся, и Андрей молился всем богам, чтобы этого не произошло ни в туалете поезда, ни в гримерке, пропахшей табаком и потом, ни во дворе репточки — чтобы нигде в целом мире не нашлось места, где бы Горшок опять пустил свою жизнь по вене. И конечно, его не услышали: в один прекрасный день Миха явился-таки вмазанным, и у Андрея в груди привычно оборвалось.

— Как же ты заебал, — бросил он в сердцах и хлопнул дверью.

Снаружи накрапывало опять, ветер гонял клочья облаков по обвисшему на крыши небу. Глотнув вязкого влажного воздуха, Андрей приложился лбом к торчащему из-под облезлой штукатурки кирпичу. Очень хотелось заорать, запрыгать, разъебать что-нибудь, призвать дьявола и продать ему душу. Позади зашуршало— и со спины его обняли огромные вялые лапы.

— Дюш, ну чего ты, — прогудел Миха, — ну прости, ну просто понимаешь, просто ну...

— Не понимаю.

Миха вздохнул тяжело и почти повис на нем — костлявый, теплый, живой — уложил голову на плечо. Полежал так и ткнулся губами в шею. И пробормотал:

— Помнишь, как мы раньше у Шурки спали?

— Помню, — ответил Андрей через силу.

— Я так хочу снова. Чтобы просто... просто, короче, было. Так ти-и-ихо...

Андрея от макушки до пяток пробило этой тоскливой нежной хрипотцой, будто ножом через консервную банку, и он осатанел, понимая, что разваливается. Развернулся резко и впечатался Михе губами в губы.

— Это тоже хочешь снова?!

Миха моргнул медленно, покачиваясь его руках. Позади грохнула дверь.

— Ты что принимал, Гаврила? — спросил Шура, прикуривая на ходу самокрутку.

— Да так, ну, дунул немного, — покладисто ответил Миха и опять уложил голову Андрею на плечо.

— Не ставился, значит.

— Не. Дай курнуть?

— Обойдешься. Князь, будешь?

— Буду. — Прижав к себе дорогую скелетину одной рукой покрепче, Андрей потянулся за косяком.

— Друзья еще...

— Еще какие друзья, — кивнул Шурка, забирая пяточку и снова затягиваясь. — У нас разговор к тебе, как прочухаешься. А сейчас поехали домой.

— К кому?

— К тебе, — ответил Андрей со вздохом. — Анфиса-то дома?

— Почти.

— Как это? — опешил Балу.

— Ее мать сегодня вечером забирает, уговорила отдельно пожить типа от меня.

Они переглянулись поверх лохматой темной головы.

— Может, это и лучше, Мих, — сказал Андрей осторожно.

— Может.

Тоской в голосе Горшка можно было превратить питерский август сразу в ноябрь или остановить Андрею сердце нахрен. Мироздание («гомопатическое» — хохотнуло в голове голосом шестнадцатилетнего Балу) выбрало первое — дождь зарядил с места в карьер, заунывно и настойчиво колотясь в крыши и раскисшую землю. Не разжимая объятия, Андрей боком повлек все такого же безучастного Миху в ближайшую парадную, где была открыта дверь. Балу был уже там и, когда Андрей оглянулся на него беспомощно, только пожал плечами.

— Не хочу домой, — сказал Миха, внезапно отстранившись от Андрея и хлопая себя по карманам зеленой куртки в поисках курева. — А то я ее не отпущу никуда. Да где...

Он раздраженно отвернул полу, забрался во внутренний карман и вытащил оттуда смятый тетрадный листок, свернутый конвертиком. Посмотрел на него недоуменно, потом усмехнулся и сунул листок в руки Шуре.

— Блин, забыл совсем. Это Фиса просила тебе передать сегодня.

У Андрея брови поднялись сами собой. Шура смотрел на письмо, так словно ему вручили спящую змею, которую для всеобщего блага лучше не трогать. Потом развернул листок, пробежал глазами. Миха наблюдал за ним пристально, и когда Шура поднял глаза — их взгляды встретились. Андрей не выдержал и засипел:

— Хшшшшшш Быдыыщщщ! Хшшшшшшшшшшш, Люк, я твой отееец!

И пополз вниз по стене, прижав руки к горлу. Миха засмеялся взахлеб и протянул ему руку. Андрей ухватился: ладонь была холодная, но все-таки не настолько вялая и безвольная, как десять минут назад. Вздохнув, Шура подхватил Миху под локоть, помогая поднять Панк Вейдера на ноги. А потом протянул листок им обоим.

— Читайте.

— Ты охренел, она ж тебе писала! — рассердился Миха.

— Ты первый. Или я вслух прочитаю.

Хмурясь, Миха взял листок, прочитал. Ебанул кулаком по стене. Андрей вынул письмо у него из пальцев.

«Шура, прости меня. Я сказала Мише, что ты не виноват — но мне кажется, этого мало, а все ему сказать я не могу. Не хочу его снова расстраивать. Но обо всем этом меня попросил Гордеев, когда я пришла, чтобы занять немного денег. Мне было очень надо, Мише тоже, я просто хотела о нем позаботиться. Я правда очень виновата, и если ты меня простишь — то давай просто никогда больше про это не вспоминать, ладно? Передавай привет Инне. Анфиса».

Андрей потер лицо рукой и посмотрел на Шуру: «И что делать?» Тот слегка качнул головой: «Я ебу?».

— А вы чего такие спокойные-то? — спросил Миха зло. — Где «а я тебе говорил» и прочее, блядь?

Балу шагнул к нему и потрепал по согнутой спине.

— Гаврила, ну она же не виновата. Она просто торчит, как и ты.

— Я такой хуйни не делаю!

— Ты много другой хуйни делаешь, — проворчал Андрей, укладывая руку на худое михино плечо и чуть встряхивая. — И да, мы знали. Фиса мне призналась, когда ты передознулся в этот раз.

— И что — теперь ее тоже слушать?! Ты ж сам сказал, — Миха, развернувшись, ткнул пальцем Шуре прямо в «солнышко», — она торчит, как я, какая ей вера! Мне жуки мерещатся, ей мужики под юбкой, еще что там ей приглючится!

— Гаврила! — рявкнул Шура. — Ты вообще понимаешь, что произошло? Твоя жена пришла к твоему директору занять денег! Твоих вообще-то денег — он их на тебе зарабатывает! А директор ей велел соврать про твоего лучшего друга! И она это сделала, потому что она, блядь, торчит вместе с тобой! И у вас ломка! Она, ебаный в рот, не могла смотреть, как ты мучаешься, и пошла к Гордею! А он сделал вот эту хуйню! А ты тут стоишь и орешь про свою жену — хотя она, ебать тебя через три пизды ключами, только в том виновата, что не соображает нихуя от хмурого!

— Ты еще скажи, что я в этом виноват!

— Он не скажет — я скажу, — Андрей опять тряхнул его за плечо, на этот раз сильнее. — Анфиса на тебя только что не молится. Я на тебя тоже только что не молюсь. Я, блядь, живу как на пороховой бочке, представляя, как ты откинешься — и что потом?! Как я без тебя?! Ты думаешь, Шура нахуя покрасился — для красоты? Это он седину ебучую замазывает, и я скоро начну, а потом мы все облысеем тут нахуй до самой жопы! Я тебя в ломке видел, у меня чуть нервы не сдали, у здорового мужика, а Фиса девчонка! Я головой об стену готов биться, не знаю, какому богу молиться, чтоб тебе не больно, чтобы ты не умер нахуй — а ей каково?! Она ж с тобой рядом все время, дебил ты...

Спиной в стену ебнуло просто от души, еще и затылку досталось. Скулы стянуло от привкуса крови во рту — отлетая в сторону от михиного удара, Андрей прикусил язык. Мыча злобно, Андрей выпрямился и увидел, как Шура вылетает из парадной в дождь следом за Горшком.

— Вы что тут орете, я сейчас милицию вызову! — раздался сверху дребезжащий голос.

Андрей опустился на ступени каменной лестницы, прижал ладонь ко рту. Его трясло так сильно, что дрожью елозило по губам — будто слабый ток проходил, а внутри было ничего. Абсолютная пустота, несовместимая с жизнью. Андрей слизнул кровь с ладони и губ, обхватил себя руками, пытаясь остановить гребаную дрожь, но она только становилась сильнее.

Чтобы просто... просто, короче, было. Так ти-и-ихо...

Андрей ткнулся виском в чугунные завитушки перил и закрыл глаза. Холодный камень под задницей согревался постепенно, откуда-то сильно пахло печеным. Из совершенно пустой головы выплыли, как киты, обрывки смутно знакомой мелодии, соединились, сцепились и заголосили: «Гооолые кооокиии, голые кооооки, гооолые...»

Андрей засмеялся и еще крепче вцепился себе в предплечья. И подумал: «Пирожок бы сейчас».

Он просидел так довольно долго. Потом поднялся все-таки, морщась от боли там, где впивался в задницу край ступеньки, и выглянул наружу. Дождь все еще лил, да так сильно, что пришлось вглядываться, чтобы различить за его пеленой совершенно пустой двор с притулившимся в углу грузовиком. Михи с Балу не было. Вздохнув, Андрей шагнул на улицу, поднял к небу лицо, смывая дурной морок всего, что сделал и наговорил за последние хрен знает сколько минут, откуда он знает без часов, в самом-то деле! И побрел обратно на репточку.

Там оказалось закрыто. Хмурясь, Андрей подергал дверь, потом постучал — без всякого результата, разумеется. Посмотрела на стену дождя перед собой. Хуже быть уже не могло, это точно. Куртка с кошельком в кармане осталась внутри, позвонить было неоткуда, перспектива добираться пешком с Васьки до Купчино под ливнем облекалась плотью прямо на глазах. А самое-то главное — это сколько ж он, блядь, просидел в этой чертовой парадной? Вроде недолго... а может, приснилось ему все? Может, он лежит сейчас в раскаленном вагоне посреди ростовских полей, и нет ничего, что могло бы его оттуда спасти?

Андрей тряхнул головой, посмотрел последний раз на железную дверь, за которой тихо лежала возможность нормально дожить этот день. Вздохнул тяжело и пошел к дороге, ежась от ветра и хлещущей сверху воды.

Дома, слава богу, никого не было — отец допоздна пропадал на работе последнее время, мама, видимо ушла к соседке. Андрей выжал все свои вещи в ванну, развесил их на веревке, нырнул под горячий душ, стуча зубами. Ноги гудели, как опоры электростанции. Андрей подумал было полежать в ванне, чтоб стало легче, но понял, что вырубится и с удачей сегодняшнего дня стопроцентно утонет. Поэтому замотался в полотенце и произвел набег на холодильник — вернее, наполз, потому что тело стало вдруг неповоротливым и беспомощным. От этого Андрей взбесился, нашел в шкафу отцовскую заначку и грохнул в себя полчашки, смачно закусив отвратительно горьковатой дешевой колбасой. Теплом шарахнуло сразу и во все стороны, но Андрей не сдался — перетянул полотенце потуже и, забравшись к себе в комнату, уселся рисовать. И так увлекся, что пропустил и шум дома, в который опять вернулись все в нем живущие, и момент, когда его вырубило прямо за столом, а утром долго не мог вспомнить, как оказался все-таки в кровати. И даже в трусах.

Потом вспомнил, конечно: шея отвалилась, замерз, очнулся, но не проснулся. Хорошо хоть куртку вместо трусов в таком состоянии не надел, были прецеденты. Прецеденты встали перед глазами как живые во время пересадки на Гостинке, и Андрей захохотал. На него оглянулась половина эскалатора. Настроение резко перешло из состояния «вялый» в состояние «пистолетом»: день впереди, конечно, ничего хорошего не обещал, но Андрей планировал, по крайней мере, наорать на всех за свое пешее неэротическое путешествие. Однако когда он ввалился в комнату и Миха крикнул: «Здорово, Андро» — у него резко пропал дар речи.

— Чего? — спросил Миха, встряхивая автоматически протянутую руку, и тут же весь перекосился и без того наполовину существующим лицом. — Сука, плечо больно, вывихнул наверно все-таки, ё-моё.

— Это кто тебя так? — ошеломленно спросил Андрей, вглядываясь в синее месиво, на котором каким-то чудом в первозданном состоянии уцелел один глаз и губы.

— Наш бывший директор, — ответил вместо него Яша. — Пиздец какой, Горшок, вы бы хоть нас туда взяли!

— Нахуя, мы и сами справились!

— Ага, конечно, — меланхолично откликнулся Поручик. — А Шурик где, в больнице?

— Да не, он дома, я ему сказал не приходить с сотрясом.— Миха повернулся к Андрею и пояснил: — Мы вчера как Гордея уволили, в травму потом пошли. Ну, ему сотряс поставили, со мной нормально, а он отлежится пусть, понимаешь, да?

Андрей понимал, что если сейчас из него вылетит хоть слово, то на месте всей Васьки поднимется ядерный гриб. Он отодвинул с дороги Горшка, схватил куртку, которая его верно дожидалась со вчера, как царевна в темнице, выдернул оттуда дрожащими от ярости руками пачку сигарет. Поручик понимающе хмыкнул и потрепал его по плечу. Андрей дернулся в раздражении, но барабанщика это нихера не смутило. Сложно смутить человека, который играл под непрерывным градом комментариев Шуры Балунова.

— Ты, Гаврила, у нас, конечно, харизматичный лидер и все такое — но ты ебнутый на всю голову, — сказал Поручик. — У тебя сотрясения нету, потому что сотрясать, блядь, нечего!

— Да что...

— Да нихуя, — вмешался Яша, у которого аж крылья носа побелели от злости. — Ты видел, как Гордей дерется? Я вот видел — с четырьмя! Нахуй такое не надо, а вы вдвоем поперлись ему предъявлять, что он деньги ворует.

— Так он их и воровал! — закричал Миша и тут же опять весь сморщился чем мог от боли.

— Ну, хорошо, воровал, — согласился Поручик. — Мы ж тебе не говорим, что нет. Но ты нам мог сказать? Ты, блядь, даже Князя с собой не взял.

— Вы бы пошли, можно подумать!

Поручик покачал головой. Слова «ёб твою мать» читались на его лице так же ясно, как надпись «Город-герой Ленинград» напротив Московского вокзала.

— Я бы пошел, — сказал он внушительно. — Вы меня оба заебали вкрай еще со школы, конечно, но не настолько, чтобы я вас хоронил или смотрел, как вас через трубочку кормят.

— А я бы не пошел, — вмешался Яша. — Но я бы хоть ущерб прикинул — какие концерты слетят, откуда без Гордея хуйня какая-то прилетит...

— Или с его подачи теперь,— вставил Пор.

— ... что с Машкой делать будем...

— А чего Машка? — проворчал Горшок. — Решит остаться, пусть остается. Это ж не она виновата.

— Ты думаешь, Гордей теперь ее отпустит? — спросил Яша.

— Взрослая. Разберется. И вообще, хватит сопли на кулак мотать! У нас концерт в Вологде послезавтра!

— Без басиста? — осведомился Поручик.

— Лося позовем на один раз.

— А если он занят? И ты на себя посмотри!

— Нормально, раскрашу, даже круче будет.

Яша закрыл лицо рукой:

— Пиздец какой-то. За это что жизнь-то моя?

— Не нравится, что ли?! — вскинулся Горшок.

Андрей понял, что пора вмешаться. С так и не зажженной сигаретой в руке он подошел к Михе вплотную и сказал тихо:

— Хорош. Не надо, ладно?

Тот смотрел какое-то время в упор, не дыша. Андрей осторожно положил руку на плечо, чуть погладил.

— Болит?

Миха запыхтел, дернул головой.

— Нормально. Это я вчера шкаф на Гордея толкнул, чтобы он от Шуры отцепился. Сука, чуть все волосы ему не выдрал, мудак, дерется как баба!

— О господи, — вздохнул Поручик.

Миха покосился на него сердитым черным глазом, но ничего не сказал. Тело под рукой Андрея было горячим, вздрагивало мелко и редко, и это чувство живого Михи рядом будто заземлило весь гнев — осталось только радостное ощущение, что ничего не кончилось между ними вчера, и что жизнь продолжается. Миха, будто почувствовав настроение Андрея, наклонился и боднул его башкой, тут же охнув от новой боли.

— Да стой ты спокойно, — улыбнулся Андрей. И добавил: — Изрядно ощипанный, но не побежденный.

Миха, опознав цитату, засмеялся, и в груди будто враз распустился узел из тяжеленной грязной веревки, который все это время давил Андрею на сердце.

— Ладно. — Яшка потер лицо руками. — Сделали и сделали. Давайте соображать, что дальше. Ренегату звонить будем?

— Будем, — ответил Андрей бодро: примерный путь на ближайшее время был опять ясен, а преодолевать трудности они умели еще лучше, чем играть. — Я сейчас сам и позвоню. Мих, ты петь-то сможешь?

— Да смогу, ё-моё, что тут было бы! — отозвался Горшок так же бодро, и Андрей понял: все и правда в порядке.

В Вологду пришлось ехать без Маши, которая внезапно заболела, и с найденным кое-как сессионником по имени Олег — Ренек был занят. Но отыграл парень неплохо, и вообще оказался нормальным: пил что горело, без вопросов согласился на армрестлинг и даже не испугался михиных анархических рассуждений, а активно включился в спор, и они так увлеклись, что Андрей заснул под их бухтение, а, проснувшись, обнаружил обоих практически трезвыми.

— Офигеть, — поделился Миха на вокзале, когда Олег отчалил, пожав всем на прощание руки, — он на философском учится. Нахуй в наше время философский-то?

— А это, Миха, называется настоящий панк, — назидательно поднял вверх палец Андрей. — Не то что мы с тобой.

За это он схлопотал сумкой по заднице от Горшка и внезапный укус в ухо от Пора — и по дороге домой признал, что хотел бы поменять эти вещи местами. Осознание было похоже на отражение в воде — колебалось, покачивалось, но было очевидным. И его собственным. Смотреть в этот омут не хотелось, потому что ничего хорошего из этого получиться не могло... разве что песня, и, выйдя из метро, Андрей уже крутил в башке несколько строк.

На следующий день ему позвонил Яша и спросил, где Балу, который не берет трубку, когда тут, как выяснилось, горит синим пламенем договор по «Лужникам» и отменяются сразу все концерты. Андрей так охренел от новостей, что приехал на точку, хотя не собирался — и обнаружил там такого же охреневшего Горшка. После трех попыток достучаться до Шуры было решено обзвонить все площадки, меняясь, когда Яше приспичит поссать или перекурить. На этот случай была написана шпаргалка специально для Андрея, а Яша, плюнув на приличия, обшарил ящик косого письменного стола, числившегося за Шуриком, и нашел там список гастролей.

— Скажешь ему потом, что мне для дела было надо, — буркнул он, садясь за телефон: их гитарист был из многодетной семьи, поэтому терпеть не мог брать чужое и вообще единственный в группе проявлял хоть какое-то почтение к понятию «не мое».

— Скажу, скажу... — отозвался Андрей. — Мих, может, хоть пива купите, пиздец на трезвую голову с этим разбираться!

Миха поворчал, что с такой рожей его загребут менты, но все-таки пошел до ларька. Понятливый Поручик, не говоря ни слова, поднялся и отправился следом — во избежание ситуации, когда их дружная сплоченная команда лишится на только басиста, концертов, директора и денег, но и, выражаясь западным языком, фронтмена.

Выражаясь по-русски, этой хуерги им только и не хватало.

Когда Миха вернулся, очертания их проблем были уже вполне ясны и повторяли все половые органы мира во всем их разнообразии. Гордей не поленился сообщить площадкам, что «Король и Шут» не собирается больше гастролировать и от их имени расторг все договоренности, пообещав, что группа выплатит неустойки. Исключением стали «Лужники». Там условия были составлены таким образом, что, даже если бы они все продались в рабство на год, собирая полные залы, и то остались бы должны. По счастью, договор завис, не подписанный второй стороной, и его Андрей умудрился стопорнуть. Все остальное было хреново.

— Да как так-то? — Миха взъерошил волосы на затылке, и они встали дыбом. — Мы ж его уволили!

— Вы с ним подрались, — ответил Яша мрачно, отмечая галочками города, куда уже успел позвонить. — Документы где? Доверенность? Люди ж не знают, что у нас тут творится.

— И что теперь делать?

Андрей тяжело вздохнул.

— Думаю, надо сейчас туда, куда позвонили — звонить заново и говорить, что выступим, ситуацию объяснять. Уговаривать, я не знаю.

— Мы никого уговаривать не будем! — бросил Миха зло. — Не хотят — не надо!

— Да они ж хотят, Миш. Ну, может, не так уж прямо сильно прямо хотят, но все-таки, — поправился Андрей, вспомнив, сколько раз фанаты разносили залы, а они сами — гостиницы.

— По ходу, нам новый директор нужен, — заметил Пор, открывая новую полторашку.

— Вот спасибо-то, а мы не догадались! — Яша протянул кружку. — Если мы этот пожар сейчас не потушим, нам уже никакой директор не понадобится.

К вечеру у Андрея вместо башки было осиное гнездо. Разбираться, кто с кем и когда имел какие договоренности, оказалось в триста раз хуже, чем пытаться понять, кто с кем спал в «Санта-Барбаре» до и после потери памяти в коме. От комы Андрей бы точно не отказался. Яша был с ним солидарен. Несколько раз порывавшегося помочь Горшка послали далеко и надолго — за растворимой лапшой и пирожками, если повезет. Поручик, конечно, пошел с ним, а вернулся через полчаса после Михи, запыхавшийся и злой: Горшок, решив хоть чем-то разнообразить дурацкий день и повеселиться, сбежал от него в магазине. По этому поводу произошел скандал, на который Андрей едва обратил внимание — то есть рявкнул, чтобы все просто заткнулись и шли пиздиться наружу, если уж так надо.

— Вот эти пятнадцать через концертное агентство шли, — Яха ткнул в него исчерканной бумажкой, на которой поверх букв вольно расположились галочки, кресты, волнистые линии — будто затопленный погост рисовали. — Телефон я пробил, вот. Звони.

— Я уже не могу, — пожаловался Андрей.

Яша придвинул к себе телефон и начал набирать номер.

— С тебя пиво.

— Ладно.

— Ящик.

— Ты не охуел?

— Я вполне... ало!

Через пятнадцать минут поисков ответственного лица, обещаний послать факс, обещаний послать нахуй, высказанных шепотом в сторону, перенабора номера, пересказа обстоятельств и перераспределения сборов в пользу агентства еще на пять процентов (они просили девять, но Яша стоял насмерть) дело было улажено. Яха устало откинулся на спинку стула, обвел всех тяжелым взглядом и спросил:

— Где мои крики «браво» и жертвенные животные?

— Я тебе шавуху куплю на рынке. С котятами, — пообещал Горшок, сияя всем своим разбитым лицом, как фиолетовое солнышко.

— Яш, ты охуеть, — с чувством сказал Андрей и встал, потирая спину. И захлопал.

Все подхватили. Яша приосанился, как Крамаров в «Иван Василиче».

— Вы имейте в виду — это все теперь надо документально закреплять. Факсы посылать ебучие, печать забрать у Гордея...

— Я заберу, — вызвался Андрей.

— Со мной пойдешь, — сказал Поручик твердо. — Ну или с ОМОНом, раз он такой ебнутый.

Андрей решил не спорить. И выпить. Накатив еще полторашку на всех, они вышли на улицу и даже зажмурились от солнца, которое на ночь глядя соизволило вылезти из облаков и облить все окрестности золотым светом. У дороги расстались, обнявшись, причем Пор так тряхнул Миху с его отбитыми ребрами, что тот зашипел и наступил с маху ему на ногу.

— Отлично, — резюмировал Яша, — давайте еще барабанщика покалечим.

— Так я ж ногу, зачем ему нога!

— Как тебе голова, — сказал Андрей, и они, не сговариваясь, проорали с Пором «Мужика до слез она довела-а-а-а!!!!».

Миха зыркнул на них оскорбленно и махнул рукой. А когда они с Андреем остались вдвоем, сказал:

— Давай к Шуре съездим? Что-то какая-то херня, ё-моё, вообще на него не похоже.

— Может, он с женой поехал куда?

— Куда? Ты бы его видел, он прямо на ногах не стоял. И блядь, я ж говорю, на Шуру вообще не похоже — он бы пять раз предупредил, ты же знаешь!

— Знаю... — поморщился Андрей. — Поехали.

Добирались молча, и ничего хорошего в этом не было: от беспокойства внутри бушевало что-то вроде тошного зуда. Привыкший к этому чувству из-за горшковских чудес, Андрей ощущал его сейчас будто впервые: рассудительный, практичный, ебнутый на всю голову Балу был в их группе чем-то вроде самого надежного кита. Они с Михой, норовящие то нос хвостом почесать, то выяснить, у кого фонтан выше, не могли бы сравняться с ним в этом качестве, даже если бы Горшок не норовил то и дело превратиться в черепаху, которая думает, что она пять слонов и вольный байкальский омуль. Андрей знал это давно и прекрасно. И мысль о том, что с Балу что-то случилось, заставляла его материть мысленно еле ползущий трамвай, дебилов, которые выезжают на рельсы, Миху с его идиотской идеей поехать к Гордею без него, и самого Шурку, который так и не переехал со своей гребаной Ржевки, а теперь до него пилить и пилить.

— Как думаешь, он нормально? — спросил Миха нервно, когда они уже шли от остановки к знакомому дому.

— Не знаю, — ответил Андрей и не выдержал: — Вот нахрена вы туда вдвоем поперлись?! Он что, не понимал, какой пиздорез будет?

— Да это не он, ё-моё, это я все, меня так выстегнуло, пиздец, я рванул, не соображал нихера. Шура говорил, мол, давай Князя позовем, а чё-то... Не знаю даже. Злой был на тебя, наверно.

Терять было уже нечего.

— За поцелуй?

Миха дернул головой и покосился, как лошадь на слепней.

— Не, это ладно, чё там... было же, ты прав. И я сам это начал, а решили ж не вспоминать...

— Когда решили?

— Ну, не решили, типа не словами там, а просто, ну, понимаешь же.

Андрей не понимал нихера, но решил, что это слишком тонкий лед для двух китов разом.

— Так и какого хуя вы меня не позвали?

— Я ж тебе говорю — злой был! Чуть с Шурой не подрался — блядь, это мое дело, мудак мою жену использовал и моего друга, а я что, сам с ним разобраться не могу!? Ну, и Шура просто со мной пошел. — Миха коротко усмехнулся, и на разбитом лице эта беззубая короткая улыбка была жутковато-нежной. — Как с армией. Мы ж тогда, помнишь да? Я решил служить, ну и он со мной, мол, не брошу одного. А в итоге меня не взяли, а он...

Миха замолчал и махнул рукой.

На звонок в дверь никто не ответил. На стук тоже. И крик Андрея «Шур, ты дома?!» тоже никакой пользы не принес. Они с Михой переглянулись беспомощно, и Горшок снова замолотил в дверь кулаком. Из-за двери выглянула соседка, обругала их последними словами, но после предельно вежливой речи Андрея насчет беспокойства за друга ответила, что Инна вроде как уехала еще три дня назад к родителям, а «этого алкаша» она в глаза не видела и видеть не желает. И захлопнула дверь.

— На Инку тоже не похоже, — растерянно сказал Миха. — Да что за хуйня-то случилась, Шура-а-а-а! Шура, блядь, открывай! Медведь пришел!

Андрей перехватил ладонь, которой Горшок колотил в дверь, замер — и услышал какое-то слабое шебуршание. Внутри только что не взорвалось все от облегчения, он нажал еще раз на кнопку звонка... лязгнул замок.

— А, это вы, — пробормотал Шура и упал прямо на них.

Андрей едва успел выставить вперед руки и подхватить. Миха, матерясь, придвинулся ближе, чтобы безвольное тело не завалилось влево, закинул руку Шуры себе на плечо, и они кое-как втроем вдвинулись внутрь. Андрея накрыло дежавю: полутемный узкий коридор, тяжелый запах дома, в котором много бухали и сильно болели. Дотащив Шуру до комнаты, они сгрузили его на диван и посмотрели ошарашенно сперва друг на друга, потом по сторонам. Все кругом было завалено бутылками и окурками, на полу медленно испарялась вытекшая из горлышка опрокинутой бутылки лужица дешевого вина — Балу пил явно как в последний раз, все без разбора и не соблюдая никаких правил типа «не мешать и не понижать градус, чтобы на завтра не откинуться». Воздух, пропитанный перегаром и травой, мог спокойно выдержать топор.

— Пиздец, — сказал Андрей и пошел открывать окна.

Раму в кухне, где из-под раковины сладковато пахло гнилым, заклинило — пришлось ограничиться форточкой. В крохотной спальне с маленькой кроватью Андрей распахнул настежь всё и мучился с задвижкой балкона, когда Шура захрипел и забулькал. Мишка, сидевший на полу рядом, вскочил, быстро перевернул его набок.

— Дай чо-нибудь! — закричал он, не отодвигаясь.

Андрея рванул балконную дверь, увидел за ней пластиковый таз и бросился к дивану. Еле успел, и все равно сколько-то попало на михины джинсы. Матерясь на два голоса, они пристроили Шуру вниз головой, придерживая за плечи, чтоб не грохнулся, и отводя подальше от лица сальные крашеные патлы.

— Щас-щас, Шур, щас полегче будет, пиздец ты, щас, — бормотал Миха, поглаживая его по затылку.

— По-моему, надо врача вызывать, — сказал Андрей. — Держи его, я сейчас воды, его уже насухую рвет.

Шура дернулся на источник голоса и просипел:

— Не надо.

— Ага, как же!

Споткнувшись по дороге о пустую бутылку и захватив ее с собой на кухню, Андрей наскоро вымыл первую попавшуюся кружку побольше, налил туда воды из чайника и почти бегом вернулся обратно. Балу лежал лицом вверх, тяжело дыша, кожа на разбитом лице у него была сине-белая, блестящая, как в фильме ужасов. В четыре руки они кое-как приподняли тяжеленное тело и влили в него воду — и Миха так и остался сидеть, удерживая Шуру на себе и обнимая поперек туловища.

— Врача надо, — повторил Андрей.

— Не надо — опять прохрипел Балу и даже головой попытался мотать для пущей силы убеждения.

Миха поймал ее в ладонь, затормозил и, подняв глаза на Андрея, сказал:

— Он обкуренный. Заберут в наркологичку, а там...

— Не надо... пожа...аааа...

Его опять вырвало — кое-как успели наклонить. Андрей посмотрел на опухшее, будто из теста сырого сделанное лицо Балу, на больные глаза Михи – и пошел обшаривать карманы всей одежды, которая висела в прихожей. Нашел двадцать два рубля, добавил к этому все, что было у него и Михи, прихватил с собой мешок с мусором и вышел из дома.

Когда он вернулся, нагруженный минералкой, томатным соком, алка-зельцером, «Дошираком» и пачкой пельменей, Миха так и сидел на диване, обняв Шуру. Тот привалился к нему спиной, тяжело дышал открытым ртом. Быстро разбодяжив таблетки, Андрей осторожненько влил их прямо в дергающееся горло Балу, вытер ему лицо мокрым полотенцем.

— Ты положи его, Мих, пусть поспит.

— А если он захлебнется нахуй?

— Не должен, из него ж все вышло вроде... и мы же тут. Положи.

— Не надо...

— Да не будет тебе врача, Шур, успокойся.

— Не надо... Миш, не... не отпускай, я не могу один… не надо...

— Не отпущу, все, все, сиди спокойно, вот, все. — Миха перехватил Балу поудобнее своими тощими крупными руками и поморщиося. — Андрюша, сунь мне под спину что-нибудь, пиздец сейчас позвоночник выпадет.

— Так ты садись уж тогда с ногами вдоль, что ты перекрутился-то весь!

Кое-как устроив Миху на диван, а Шуру на Миху — Балу при этом мотался безвольно и даже не цеплялся от слабости, а только мычал это свое «не надо» — Андрей вылил таз, вымыл его, принес обратно и принялся собирать бутылки. Квартира, которую он помнил уютной и семейной, просто не должна была так выглядеть.

Все не должно было так выглядеть, честно говоря, если Андрей не хотел в ближайшее время рехнуться.

До помойки пришлось сходить еще дважды. За это время Шура еще раз пытался блевать, но все кончилось просто спазмом, и в конце концов он заснул, пригревшись, видимо, в михиных руках. Тот тоже вырубился, свесив голову набок. Андрей принес одеяло, укрыл обоих, пристроил еще одну подушку Михе под шею и вернулся к наведению порядка — единственной толковой вещи, которую вынес из армии. В любой непонятной ситуации застилай койку по струнке и мети плац. Очень тупо, но медитативно. Он перемыл всю посуду, всадив себе попутно под ноготь кусок засохшей макаронины, вымел пол и, не найдя швабры, привел его в максимально приличный вид руками. Потом позвонил домой и сказал, что ночевать, скорее всего, не придет.

— Опять с Мишей что-то? — спросила мама встревоженно.

— Нет, ничего такого, — ответил Андрей, едва поймав на языке предательское «да если бы с Мишей!», попрощался и повесил трубку.

На часах было почти двенадцать ночи. Жрать хотелось неимоверно. Андрей сварил себе пельменей, покурил на сытый желудок на балконе, заставленном всяким хламом. Двор плавал в августовской темноте, как в неглубокой луже, проступая наружу тусклыми окнами, шорохом деревьев, пьяными криками где-то вдалеке. Андрей прикрыл глаза, пытаясь побороть навалившуюся враз неимоверную усталость и подумать про все те вещи, которые надо обязательно сделать завтра. Но ничего не вышло, и при всех усилиях мысль получилась только одна: надо было все-таки сегодня меньше пить. Или больше — хрен его уже знает.

За спиной зашуршали. Он молниеносно погасил бычок и сунулся в комнату. Миха с перекошенным фиолетовым лицом ворочался на диване, пытаясь высвободить руку из-под Балу. Тот заворочался тоже, застонал сипло, шлепая разбитыми губами.

— Мих, чего? — спросил Андрей громким шепотом.

— Спина. Блядь!

Андрей подошел к дивану, наклонился, приподнимая Шуру, как свернутый ковер. Изо всех сил стараясь осторожничать, Миха выполз из-под него и тут же свалился на пол. Шура не проснулся, и Андрей подтащил его повыше, укладывая головой на подушку.

— Бляяяядь, — прошипел Миха, скорчившись. — Сукааа....

— Отлежал? Судорога?

Тот только кивнул, продолжая материться сквозь зубы. Андрей сел рядом, привычно положил ладони на покореженную спину, чуть надавил пальцами. Миха взвыл.

— Чшш, не ори, щас нормально будет, потерпи.

— Да вот сам бы... ааай!

— Не ори, Шурку разбудишь, — строго сказал Андрей, проминая сведенные мышцы.

— Говоришь, как воспиталка в детсаду.

— А я — она и есть.

— Не-е. Ты страшный пират Андро Расписной, гроза пивных морей!

Андрей тихо заржал, продолжая свой нехитрый массаж. Миха, горячий и потный со сна, ощутимо расслабился под руками, потом откинулся ему на грудь, уложив голову на плечо.

— Есть хочу, — пожаловался Миха.

— Пельмени.

— Заебись. — Он посмотрел на Шуру. — Только я тогда тут есть буду — не хочу его одного оставлять, мало ли...

— На кухню пойдешь, — твердо сказал Андрей. — Я сам с ним посижу. Пельмени в морозилке.

Миха кивнул и побрел из комнаты, зевая. Проводив взглядом его сутулую спину, Андрей придвинулся совсем близко к дивану, заглянул в лицо Балу. Тот спал каменным сном — только рассеченная бровь вздрагивала иногда. На скуле цвел огромный синяк, едва различимый в темноте, волосы падали на лицо. Андрей осторожно убрал их наверх, чуть задев кончиками пальцев корку — видимо, там, где выдрали клок. Балу охнул тихо. И открыл глаза.

— Андрюша? — проговорил он очень чистым голосом.

— Я, — улыбнулся ему Андрей. — Ты спи, спи.

— А липа звенит?

Андрей моргнул от неожиданности. Взгляд Шуры был полностью бессмысленным, в отличие от речи, и он испугался на секунду. А потом ответил:

— Конечно, звенит, Шур, куда она денется. Все хорошо. Спи.

Балу, чуть улыбнувшись распухшими губами, закрыл глаза. Андрей, не отдавая себе отчета в том, что делает, взял свесившуюся с дивана безвольную руку, поцеловал, пристроил поудобнее. Посидел еще немного, вглядываясь в лицо спящего, а потом пошел на кухню.

— Как он там? — спросил Миха сквозь зубы, в которых зажимал сигарету. Руки были заняты — одной он держал кастрюлю, второй вылавливал пельмени большой ложкой.

— Мих, ну вон шумовка же висит.

— Да хер с ней. Чего он там?

— Спит. — Андрей потер лицо руками. — Все-таки надо ему врача, как протрезвеет.

— Угу. Я ему скажу сходить.

— А он тебя послушает...

— Куда он денется! — убежденно заявил Миха, роняя пельмень на пол.

Андрей поднял его и, подув, сунул в рот.

— Я серьезно, Мих. Он бредит по-моему. Ты же знаешь — Шура если спит, то спит. А сейчас открывает глаза и спрашивает у меня про какую-то липу звенящую — ну бред же явный.

Мишка замер на мгновение. Потом сморщился весь недовольно и плюхнул последний пельмень в тарелку.

— Не, это не бред. Это сказка.

— Какая? — спросил Андрей озадаченно.

— Муся Лешке читала. Нам лет по восемь, только начали дружить с Шурой, так чтобы прям ну, дружить. — Миха поставил на стол тарелку и полез в пластиковую банку из-под майонеза за вилкой. — Пришли, короче, ко мне, а там эта сказка, и Лешка такой, знаешь. насупленный сидит — вот-вот заревет. Я ж до твоих сказки не зря ненавидел. Муся все время какие-то такие выбирала, чтобы со смыслом: мол, все пойдет херово и по пизде, за все надо платить... К жизни мы так готовились. Не знаю, может она и права, с другой стороны. Но короче: муся нам велела тихо посидеть, пока дочитает, Лешка болел тогда. И это, Андро, был просто пиздец.

— Так сильно болел?

— Да я про сказку! Там у девочки умерла вся семья, и ее отдали в богадельню, по описанию — что-то среднее между психушкой и казармой. А она все красоту хотела. Мол, дома у нее была красота и все друг друга любили, а тут нет, а без красоты нельзя. Ну, она себе и придумала особенно херовой зимой, что вот придет лето, на поле перед богадельней вырастет липа и будет звенеть листиками, а дальше прилетит соловушка и будет петь хорошо, и всем будет классно и заебись. И так зиму на этой сказке и пережила!

— А потом? — Андрей украл еще один пельмень из тарелки, и Миха посмотрел на него возмущенно.

— Ты б сказал, что тоже голодный, я бы на двоих сварил!

— Не, я там дошик взял, если что, его накачу. Так и чего дальше было?

— Пиздец был, — ответил Миха мрачно. — Липа в итоге на поле выросла, только не звенела. И все ходят к девочке: как же так, ты же обещала, а когда! Ну и девочка расстроилась совсем, и среди ночи решила, что надо душу отдать липе — тогда-то все и наладится. И отдала, прикинь? Утром все проснулись — липа звенит, соловушка поет, все отлично. А девочки нет нигде. Ну, поискали и забыли. И только какой-то дурачок местный всем говорит, что слышит, как ему листики говорят — это я, мол, я.

— Веселая сказка, — кивнул Андрей.

Миха хмыкнул и сунул в рот два пельменя разом. Прожевал, ломая в руках черствую горбушку. Усмехнулся.
— Этот дурачок меня особенно убил. Но я тогда просто рассердился, а Шура плакал прямо. Сидит и ревет вместе с Лешкой. Мама стала их успокаивать, мол, это светлая сказка, про мечту. И тут я решил ей помочь и говорю: «Да, а за мечту надо всегда платить». — Он покачал головой. — Сколько лет прошло, все-то помню.

Некоторое время сидели молча: Миха ел, глядя в пространство своим незаплывшим глазом, Андрей смотрел на него, привычно любуясь неловкими движениями, длинной шеей, розовым ухом. Потом решил, что хватит уже, и встал, чтобы поставить чайник.

— Я думаю, он на меня злится, — прилетело в спину. — За армию.

— Ерунду не говори. Можно подумать, это ты решал — тебя же просто не взяли. — Андрей зажег газ. — И слава богу, кстати.

— Думаешь, я бы там не смог? — спросил Миха сердито.

— Там Шура-то не смог.

— А ты?

— Мне повезло. Миш, если бы Балу на тебя злился, ты бы это давно понял. Мы с тобой что, двух разных людей каких-то знаем?

Чайник тихо зашипел на чистом синем огне. Миха подошел к окну, пристроился с сигаретой так, чтоб тянуло в форточку.

— Знаешь, что он мне сказал, когда приходил тогда, с Гордеем? «Я бы никогда такое не сделал ни с кем, я знаю, как страшно, когда тебя среди ночи лапают?» И я тогда не понял. Я подумал — он про то, как мы втроем маленькие возились. Хорошо, что ничего ответить не успел. А потом понял. — Миха затянулся глубоко и выдохнул вместе с дымом: — Понял.

«Ёб твою мать» — подумал Андрей. А вслух ничего не сказал, потому что о том, что безнадежно к исправлению, нет смысла говорить.

— У тебя такое было?

Он покачал головой. В голове билась одна совершенно идиотская мысль: «Почему Шура никогда...» — и обрывалась, и начиналась опять неизвестно зачем. У него самого было много «никогда» — и такое, как у Шурки, он точно похоронил бы в максимально глубокой пропасти и выбросил ключ. Каменный. Весом тонн в шесть. Прямо в эту пропасть, чтобы наверняка, и не достал бы даже от отчаяния. Миха посмотрел на него печально.

— Я хотел его потом спросить, насколько ему…ну… А потом испугался, потому что это же я решил, что в армию надо — и видишь, что получилось.

— Гаврила, не неси хуйню, пожалуйста. Воды лучше дай.

Они, вздрогнув и покраснев, будто их застали за чем-то неприличным, обернулись. Балу, пошатываясь, стоял в дверном проеме, опираясь на него обеими руками. Андрей быстро пододвинул ему табуретку, но Шура ее проигнорировал — зато здоровую кружку воды принял и выхлебал в три глотка. А потом заговорил — медленно, как говорят вусмерть пьяные или усталые люди:

— Ничего со мной не случилось. Я отбился, спрятался в туалете и разбил зеркало. Не очень понимал, что делаю, испугался. Я даже рад, что так получилось: два года я бы точно там не выдержал, меня и били за то, что много разговаривал.

— Нет, — вдруг отозвался Андрей. — Просто так били. Хоть молчи, хоть нет.

Шура посмотрел на него расфокусированным взглядом.

— Тоже справедливо. Короче, Гаврила, не майся херней. я тебя очень прошу. Я, если на то пошло, выдержал в дурдодме только потому, что думал про тебя. — Он поморгал, сосредотачиваясь на Андрее. — И про тебя. Я ж вам рассказывал, как там по радио «В долине болот» услышал?

Миха кивнул. У него тряслись губы, и руки, которым он подкуривал очередную сигарету, тоже тряслись. Андрей подошел, забрал у него спички, чиркнул, подождал, пока затянется.

— Я очень сильно по вам скучал, — как-то почти нараспев сказал Шура. — Открывал глаза утром и думал, а как там? Звенит моя липа, поет мой соловушка?

— Читаете всякий пиздец, а потом надо мной еще ржете, что я только кино смотрю! — в сердцах бросил Андрей. — Сядь, ты же свалишься сейчас! Какого хера ты вылез?! Позвал бы, я б тебе попить принес!

— И поссать, ага, — ответил Шура. — И между прочим, это не пиздец, а Астрид Линдгрен. Которая «Карлссона» написала. Уважать надо детскую литературу.

— Иди ты знаешь куда.

— Один не пойду. Только с вами.

Мишка дернулся и посмотрел на него — изумленно, испуганно, а Балу не выдержал этого взгляда и отвел глаза. Они стояли друг напротив друга с фиолетовыми рожами, черный и белый, точка А и точка Б, в форточку тянуло сыростью, сигарета тлела в пальцах Михи, и Андрей вдруг почувствовал, что ему тяжело дышать.

— Пойдем, — сказал он спокойно. — Я диван разложу. Только на меня обопрись, а то наебнешься.

Шура кивнул. Андрей хотел было перехватить его поперек тела, но тот замычал протестующе и, отклеившись от крашеных досок, сунул руку под локоть. Андрей фыркнул и все-таки обнял его — для надежности. До комнаты добрались кое-как, и там Шурка вдруг ткнулся лицом ему в шею и, вдохнув глубоко, сказал:

— Как от нас всех воняет — пиздец.

— Мы ж панки, — прогудел Миха из-за плеча. — Княже, давай я подержу.

— Так и быть, бери эту радость, — передавая Балу в дружественные руки, ответил Андрей и принялся сбрасывать с дивана все, что туда натаскал, пока эти двое лежали в отрубе.

В процессе он прищемил себе палец, на который Шура деловито подул. Боль от этого меньше не стала, и мыслей в голове не прибавилось — но Андрей был этому даже рад. Он не хотел думать о том, что происходит и почему. Он вообще ничего не хотел, кроме как решать каждую встающую перед ним задачу — организовать лежбище, загнать Мишу к стенке, а Балу на край, потому что за краем все еще располагался красный пластиковый таз — на всякий случай, раздеться, выключить свет, устроиться посередине, натянуть два одеяла на троих... Миха долго лежал неподвижно, потом повернулся на бок и закинул на Андрея руку — как бывало часто на гастролях. И как на самом деле уже очень давно не было. Андрей осторожно передвинулся, давая возможность Балу улечься головой ему на грудь.

— Не больно? — спросил он обоих.

Шура промолчал — только дышал тихо. Миха изобразил что-то вроде мычания и прижался мокрыми губами к его плечу. И тогда Андрей не выдержал.

— Я вернулся, а все изменилось. Вообще все. Я подумал — мы просто выросли. Мы ж здоровые мужики теперь, что тут, даже вспомнить неловко. У вас же семьи у обоих.

— У меня, видимо, уже нет, — вздохнул Миха. — Да и правильно — какая мне нахуй семья, кому я нужен.

— Мне ты нужен, — все так же заторможенно отозвался Шура. — Андрюхе, Анфисе, маме, Ягоде и Поручику, чтобы он развивался творчески. Не всех назвал, наверно. Заебал ты, Гаврила, честное слово. Если б я тебя не любил, сам бы пристукнул.

— Я бы не дал, — ответил Андрей, стараясь дышать как можно реже и не через нос, чтобы никто не понял, до какой степени он сейчас позорится. — У тебя у самого какого хера творится?

— Когда понял, что накрывает, попросил Инну уехать на несколько дней с Васькой. Не надо ей меня такого видеть. — Шура помолчал. — Хотя она, по-моему, меня скоро уже никакого видеть не захочет. Не то чтоб я не понимал.

— Помиритесь, — сказал Миха неуверенно. — А если нет, ну... Это.

Шура фыркнул тихо.

— Что я в тебе люблю, так это ясность выражений. Если б Княже тут не лежал, как меч в сказках, я б тебя поцеловал. Мне сегодня можно. Даже жалко, что не могу — такой шанс пропадает.

Миха засопел Андрею в спину, запуская по позвоночнику стаю мурашек.

— Меня можешь поцеловать, если надо, — вздохнул Андрей.

— А как тебя может быть не надо? — спросил Балу тихо. — Но от меня ж рвотой несет.

— Как уже напоминал наш лидер, мы панки. Похуй.

Поцелуй вышел даже на поцелуй не похожим — так, легкое касание губ, по которым Андрей осторожно, памятуя их состояние, провел языком. А потом он закрыл глаза и просто выключился враз, как будто внутри выщелкнуло пробки.

Проснулся Андрей от того, что замерз нос. Он закопался поглубже в одеяло, но нос никак не хотел оттаивать и тянул, тянул Андрея в реальность наступившего дня с бесконечным занудством. В конце концов он осознал, что лежит один, что балкон открыт и оттуда залетают звуки машин и холодный ветер, что больше ничего не слышно — и что вчерашнее безумие осталось во вчера. И теперь надо как-то разгребать последствия, какими бы они ни были. Андрей сел на постели, жмурясь и потирая спину — спать на шве между двух подушек всегда так себе удовольствие. Дверь в комнату была закрыта. Из кухни тянуло запахом яичницы.

Он сполз с дивана и в трусах побрел в сторону туалета. За застекленной дверью кухни виднелись два силуэта — темный и светлый. Что они там делали, волнистое стекло разглядеть не позволяло, но Андрею это было и не надо. Он собирался оставаться незамеченным как можно дольше.

— Доброе утро, — раздался довольно бодрый голос Шуры. — Там в ванной полотенце зеленое висит, это тебе, водоплавающее.

Дышать стало полегче.

Когда Андрей, одетый и с мокрой головой, зашел в кухню к своим тоже изрядно посвежевшим товарищам, Миха бухнул перед ним сковородку с яичницей. Там болтались кусочки скорлупы, но Андрей начисто их проигнорировал — перед ним стояла очередная задача, которую надо было преодолеть. Он и преодолел, и хлебушком вымазал дно сковородки, и залпом выпил слегка остывший чай с сахаром, и посмотрел на хозяина дома, а потом на Миху, пытаясь найти хоть какой-нибудь ответ на вопрос, который не мог задать. Просто не мог — потому что понятия не имел, как.

— Да блядь! — не выдержал Миха и впечатался губами в губы Балу. Тот замычал сердито, и Миха отпрянул с виноватым видом. — Ой, Шур, прости. Прости, пожалуйста. Больно?

— А как ты думаешь?! Энтузиаст-ударник херов...

— А чего он так смотрит?

— Ну, вот с ним и разбирайся! — Шура осторожно потрогал распухшую губу.

— Так ты не лучше!Сам же начинал вчера про «шанс пропадает» — вот он тебе!

— Бойтесь своих желаний, — кивнул Андрей и взялся обеими руками за пустую кружку.

Ему нужна была сейчас хоть какая-нибудь тяжесть, чтобы ощущать себя на земле, по эту сторону кромочки, где есть правила и невозможное, которое следует постоянно принимать в расчет. Но тут Миха подошел к нему, наклонился и поцеловал — слишком решительно и оттого почти больно, но Андрей не ощутил боли. Он ощутил себя свободным — до головокружения, до бестелесности.

— Как себя чувствуем? — поинтересовался Шура весело.

— Да я-то что, — ответил Андрей, едва шевеля губами и глядя на то, как Миха с независимым видом складывает руки на груди, смахивая со стола позади себя крышку от кастрюли. — Ты сам-то живой? Или врача все же вызовем?

— Хуевит еще немного, но в целом нормально. Мне тут Гаврила рассказал про ваши с Яхой подвиги...

— Вот кто бы про подвиги разговаривал, — проворчал Андрей, стараясь не улыбаться слишком широко — в педагогических целях. — Нет, ты мне все-таки объясни — ладно Горшочек наш, ты-то чем думал?!

— Я думал, дорогой Андрей, что Горшочек наш как торнадо — хуй остановишь. Придется примкнуть во избежание больших человеческих жертв.

— Андро, ну я ж тебе уже объяснял, что ты цепляешься к нему!

— Спасибо, Гаврила, ты настоящий друг. Так вот. Про подвиги. Сдается мне, что у нас сейчас две задачи: архив Бестужева, то есть с договорами решить, и Анастасия, в смысле Машка.

— А чего Машка? — не сразу понял Андрей — и почти тут же понял, еще до того, как у Балу изменилось выражение лица. — Думаешь, Гордей Машке навредит, если она с нами захочет остаться?

— А что ему помешает — моральные ориентиры?

Андрей вспомнил про внезапную болезнь скрипачки, так чудесно совпавшую с эпичным увольнением их директора, про усиленные намеки на тяжелый нрав Горшка, которого якобы боится Анфиса... Он посмотрел на Миху. А тот ожесточенно прикурил новую сигарету от бычка и сказал:

— Вообще-то дело семейное. — Андрей вздрогнул. Миха выпустил струю дыма. — Если сама не захочет, то ладно, а так-то ё-моё, он же и убить может. Короче, идеи есть?

Идей не было ни одной. Андрей встал, налил чаю на всех, в одну кружку бросил две ложки сахару, в другую четыре. Шура благодарно кивнул, стал размешивать — и тогда Андрей подумал, что вчера было вчера. Наклонился и поцеловал — осторожно, ласково. И потом сказал, обернувшись к Михе:

— Вот так надо!

Тот вместо ответа бросил в него прихватку, которая мирно лежала рядом и никого не трогала. Шура захохотал и сжал руку Андрея в своей. И сказал:

— Ладно. Давайте думать.

fin

Actions

Kudos

VadaB81, tomveber, I_love_owls, J1U2L3I4A, Kosinskayaviktoriya, koshmarik1304, Mary_from_Mars, conceptalbon, Kryzyasha, Lady_Glencairn, yasha_field, marysenysh, RomenElen, Ylia, Spellmade, Jasintar, Schwesterchen, Der_Pfeil, starlingm1g, dasistish, Krilataja, Yadness, Goga, Ridero, Amiko0, CinnamonEames, Kobra17, Melamorry, LittleArtichoke, ugasanie, bombyx_mori, kana_walker, fytbolistka, Gemma_Gemma, LeoWarren, Humming_wolf, fleaks, Tangro, FamaEst, ntlnthre, Morinare, Malenkoe_oblako, Derine, heksejakt, TheFanatka, Morriganx27, DariaD, pu_shi, WildBarbarianMilkshake, Simon_K, and 17 more users as well as 38 guests left kudos on this work!

Archive of Our Own

Actions

Work Header