Chapter Text
Сатору не паникует.
Неа.
Нисколечко.
Ему всего-то хочется развернуться на сто восемьдесят – и на полной скорости рвануть в противоположную сторону. Ну, или попросту телепортироваться.
Сразу на другую планету, ага.
Все его внимание концентрируется на крохотном комке перед ними, хлопающем своими огромными, внимательными глазищами – так что Сатору лишь краем сознания замечает, что Нобара и Юджи тоже ошарашенно замирают рядом с ним. На представшую им картину эти двое смотрят со смесью ужаса, благоговения и умиления, и, кажется, тоже ждут, пока ситуацию разрулит кто-нибудь другой.
Например, Мегуми.
Потому что Мегуми всегда и все разруливает.
Вот только сейчас он явно не в состоянии что-либо разрулить.
И не то чтобы Сатору не умеет ладить с детьми или их боится. Пф-ф, да ни капельки. Он же шестиглазый и всесильный – что ему какие-то там дети? Просто Сатору предпочел бы держаться от них на расстоянии.
Желательно – в несколько световых лет.
Тем более, что перед ним сейчас не какой-то там случайный ребенок.
В этот момент взгляд все тех же огромных, внимательных глазищ вдруг останавливается прямиком на Сатору. Они смотрят неуверенно, потерянно и чуть настороженно; между бровями – очень знакомая хмурая складка, которая на этом пухлощеком лице выглядит опасно даже для загрубевшего и уродливого сердца Сатору.
Когда желание отступить на шаг-другой становится особенно мощным – он с силой сглатывает и заставляет себя оставаться на месте.
Да не собирается Сатору бежать!
От проклятий не бежит – и здесь не сбежит.
Вот только… Если бы у него был выбор – толпа самых опасных проклятий или эта… ситуация, с которой нужно как-то разбираться?
Где там эти ваши проклятия?
А затем комок перед ними вдруг пытается сделать несмелый, шаткий шаг. Но тут же путается в ворохе ставшей слишком большой одежды и начинает заваливаться в сторону; Сатору непроизвольно дергается вперед – но стоящий ближе всех Юджи успевает среагировать первым.
Моментально выйдя из ступора, он подскакивает к комку – и перехватывает его до того, как тот шлепнулся бы на задницу.
Секунду-другую Юджи выглядит так, будто только что собственными руками предотвратил апокалипсис – ужас на его лице становится абсолютным и всепоглощающим; Сатору догадывается, что сам сейчас выглядит где-то приблизительно так же.
Но затем Юджи начинает расслабляться.
Его ужас постепенно уходит – целиком и полностью сменяясь благоговением и умилением. Изо рта Юджи вырывается какое-то неразборчивое, трогательное воркование, пока он пытается притянуть комок к себе ближе…
Но тот из его рук выворачивается.
Делает еще шаг – уже тверже и смелее, выбираясь из вороха одежды и оставаясь в одной гигантской для такого крохотного тела футболке, тянущейся за ним следом. После чего топает мимо ошарашенного и самую чуточку обиженного Юджи.
Топает прямиком к куда более ошарашенному Сатору, который тянет бестолковое, ни-капли-не-испуганное:
– Э-э-э… – когда комок останавливается перед ним.
Сатору смотрит на комок. Комок смотрит на Сатору.
Сатору все еще не паникует.
Неа.
Нисколечко.
Он в ебаном ужасе.
Слишком взрослые глаза Фушигуро Мегуми цепко глядят на него с детского пухлощекого лица – такого знакомого и незнакомого одновременно. И Сатору понятия не имеет, что ему с этим фактом делать.
Единственным вариантом остается бежать.
А бежать ему все еще нельзя.
Когда Сатору так и продолжает стоять в ступоре, у комка напротив появляется такое выражение лица, что он уверен – это аналог закатывания глаз от его взрослой версии.
И внутренне нервно хихикает из-за последней мысли.
Но затем комок подходит еще ближе и поднимает руку к штанине, с явным намерением за нее ухватиться – а Сатору шумно выдыхает. Усилием воли заставив себя наконец двигаться – он опускается на корточки и говорит неловко:
– Ну. Э. Привет, наверное.
Когда комок разводит свои крохотные руки в стороны – Сатору лишь непонимающе моргает. Но тот, явно недовольный этим непонятливым взрослым, уже тянется к нему сам. И в следующую секунду Сатору замирает благоговейно и вдруг ощущает, как внутри у него что-то обрывается.
Потому что крохотные руки маленького Мегуми обвивают его за шею.
А у Сатору бесконечность сама собой бессознательно расступается, давая такую возможность.
Еще пару секунд он тупит, а потом, выдохнув мягкое «о», наконец начинает соображать и осторожно подхватывает ребенка, прижимая его к себе. Поднимается на ноги вместе с ним, надежно удерживая руками хрупкий комок.
Уродливое сердце тяжело бухает за ребрами и странно щемит.
А когда Мегуми тихо-тихо выдыхает с явным облегчением и зарывается своим крохотным лицом Сатору куда-то в шею – самому Сатору приходится прикусить язык, чтобы не заворковать точно также, как Юджи считанные минуты назад.
Вот дерьмо. Нужно было все-таки бежать – а теперь…
Теперь уже поздно.
***
Вспышка света рядом выбивает Сатору из оцепенения – бережно прижимая к себе Мегуми, он скашивает взгляд.
Стоящая рядом Нобара хихикает, глядя в свой телефон – Сатору цокает языком.
А затем говорит ворчливо:
– Перешлешь мне потом.
Хихиканье Нобары перерастает в полноценный гогот.
***
Пока они возвращаются в школу, Мегуми продолжает цепляться своими крохотными пальцами за футболку Сатору и совершенно спокойно сидит у него на руках, ни разу не выказав хоть какого-то дискомфорта или недовольства.
И это…
Вводит в ступор, на самом деле.
Сатору просто не понимает. Если Мегуми все же ничего не помнит и не знает, что происходит – то неясно, почему из трех доступных ему вариантов ребенок выбрал именно Сатору. То есть, остается ведь добродушный, светло улыбающийся Юджи, да и Нобара, у которой ее обычная чуть язвительная ухмылка сменилась сейчас на что-то куда более теплое и мягкое.
В сравнении с ними двухметровая-шпала-Сатору – цитата взрослой версии Мегуми – должен выглядеть довольно пугающе.
Если же Мегуми все помнит – насколько в принципе может помнить ребенок, которому на вид года два или около того, Сатору не слишком в детях разбирается…
То тем более неясно, почему выбор пал именно на Сатору.
И.
Тем не менее.
Тихонечко пыхтящий ему в шею Мегуми вызывает у Сатору прилив умиления и щемления за ребрами – и это абсолютно ужасно.
Бегите! Спасайтесь! Просто бросьте его умирать! Сатору уже не спасти.
Он обречен.
…и совсем Сатору не драматизирует.
Просто проклятие было побеждено сразу, как только под его действие попал Мегуми. В принципе, самой вероятности того, что этот ребенок мог пострадать; самого вида того, как он падает – уже хватило, чтобы Сатору тут же со всем расправился.
И все, что он о проклятии может вспомнить, говорит ему, что теперь, вероятно, его действие продлится еще как минимум дня три, прежде чем сойдет на нет. Но все может затянуться и до недели.
– Блядство, – бурчит себе под нос Сатору, медленно осознавая масштаб катастрофы.
И Мегуми наконец отрывается от его шеи, чуть отстраняется.
А все лишь для того, чтобы бросить на Сатору очень строгий и очень осуждающий взгляд – куда более строгий и осуждающий, чем тот, на который должны быть способны двухлетки.
– И почему я вообще сомневался, что ты начнешь меня отчитывать, даже будучи двухлеткой, – ворчит Сатору, и не может удержаться – прижимает указательный палец к этому очаровательному маленькому носу, который тут же еще более очаровательно морщится, заставляя Сатору захихикать. – Абсолютно несносный ребенок.
И совсем последняя фраза не звучит со скользнувшей в нее нежностью.
Не было такого!
Но вот Юджи и Нобара, которые впиваются в Сатору ошарашенными взглядами, где недоверие мешается с умилением – кажется, считают иначе.
Ну, это не проблема Сатору, что им там мерещится.
Пусть держат эти свои возмутительные… взгляды при себе.
***
Очень старательно Сатору не думает о том, что все могло бы закончиться намного хуже.
Что упавший Мегуми мог бы не подняться вовсе…
Блядь.
Тот секундный сумасшедший ужас, который Сатору испытал, решив, что Мегуми просто исчез, оставив после себя лишь ворох одежды – он все еще колется и копошится где-то там, за ребрами.
И заставляет Сатору прижать ребенка в своих руках еще сильнее к грудной клетке, убеждаясь.
Здесь, живой, в порядке.
***
Черт возьми.
***
Да, все могло бы закончиться намного, намного хуже.
Но – у Сатору все еще в руках двухлетний Мегуми; у Сатору, который с понятием ответственности находится на разных полюсах; двухлетний Мегуми, которого даже сжать чуть сильнее страшно – так ведь и переломать хрупкие детские кости можно!
Сатору до сих пор в ужасе.
Вот только если уж выбирать…
***
Он предпочтет этот ужас, чем тот, который испытал, пока не заметил крохотный, дышащий комок в ворохе одежды взрослого Мегуми.
И наконец смог выдохнуть.
***
Когда они в конце концов оказываются в школе, первое, что делает Сатору – это отправляется искать новую одежду для Мегуми; надетая на него футболка уже замызганная, измятая, в паре мест даже порванная.
При этом он почему-то совсем забывает, что рядом находится комната самого Мегуми, с вещами самого Мегуми – а когда осознает, уже выбирает ему футболку из своих.
И ничего не меняет.
С явной неохотной, но Мегуми все же позволяет себя переодеть – сразу после неудачной попытки переодеться самому, в процессе которой запутывается в громадной для себя одежде и недовольно пыхтит.
Чем умиляет Сатору просто до невозможности.
В его футболке Мегуми утопает окончательно, и Сатору весело фыркает. А затем повязывает ткань первым попавшимся хлопковым поясом, делая подобие кимоно – чтобы под ногами у ребенка футболка не трепалась и ходить не мешала. И отступает на пару шагов, осматривая дело рук своих и оставаясь вполне доволен результатом.
Хотя, вообще-то, надо бы сходить и купить детской одежды. Это ведь как минимум на несколько дней.
Отчего-то последняя мысль пугает все меньше и меньше.
Но на предложение искупаться – потому что очень даже не помешало бы, – Мегуми впервые по-настоящему упирается, не поддаваясь также на уговоры и воркования Юджи с Нобарой. А Сатору здраво решает, что давить на него и заставлять что-либо делать – самый дерьмовый из всех возможных вариантов.
Во-первых – потому что это Мегуми.
С ним давление в принципе всегда хреново работало. Если он чего-то не хочет и у него нет конструктивных причин решение свое изменить – значит, это решение и не изменится.
Во-вторых – потому что это ребенок-Мегуми.
Которому, типа, года два.
Он и так ничего не говорит, ни о чем не просит, ни разу не плачет – вообще не ведет себя, как типичный ребенок; но, в то же время – ведет себя абсолютно типично конкретно для Мегуми.
При этом понять, помнит он что-либо или нет, все еще очень сложно.
Но у Сатору сжимается сердце при одной только мысли о том, чтобы, при таком-то образцовом поведении, еще и заставлять ребенка что-то делать.
Так что, если «нет» ванным процедурам – значит, «нет» ванным процедурам.
Даже если это… не самое здравое решение.
Но, может, Мегуми согласится позже.
В целом, он продолжает подпускать к себе только Нобару, Юджи и самого Сатору, а если кто-то другой пытается лезть – смотрит хмуро и недовольно; уворачивается и прячется от чужих рук за ними. Когда заглянувшего к ним директора это не останавливает, и тот пытается дотронуться до Мегуми – паршивец неожиданно щелкает на его руку своими крохотными зубами-клычками с вполне очевидной угрозой, заставляя отшатнуться.
Сатору гогочет так, что чуть не рыдает.
И поначалу Мегуми позволяет себя брать на руки только ему – но потом начинает с меньшей опаской относиться и к Юджи с Нобарой, позволяя и им тоже себя поднять.
Сатору не ревнует.
Неа.
Ни капли.
С чего бы вообще?
Тем более, что он изначально не хотел во все это ввязываться. Он не умеет возиться с детьми. Ему нравятся дети, только когда между ним и детьми – приличное расстояние; и парочка бетонных стен; и несколько надежных пропастей. Ему вообще все это нахрен не упало.
Но затем Сатору вспоминает, как Мегуми тянулся к нему, как цеплялся за его шею; вспоминает его успокаивающий вес в своих руках…
И с ворчанием отбирает его у Нобары, когда та над Мегуми воркует. Бросает недовольно:
– Это тебе не игрушка, Нобара. Кыш.
Нобара в ответ тоже ворчит, там что-то о «кому тут еще напоминать надо, что не игрушка» – но ухмыляется она при этом как-то слишком уж широко и понимающе, засранка такая.
***
В первые минуты, когда Сатору только увидел перед собой маленького двухлетнего Мегуми – он был в долбаном ужасе и готов сбежать на другую планету при одной только мысли о том, чтобы взять его на руки.
А теперь не может заставить себя из рук выпустить.
Черт возьми.
***
В результате каким-то образом все приходит к тому, что весь день с Мегуми возится Сатору, из рук его почти не выпуская. И когда Юджи с Нобарой принимаются ныть, что они тоже заслужили свое время с миленьким маленьким Мегуми, а Сатору тиран и деспот, который отбирает у них единственное счастье в жизни – сам Сатору отправляет их в магазин, за едой и одеждой для Мегуми.
Те сначала возмущаются и бухтят, но одна-единственная фраза…
– Вы что, хотите, чтобы Мегуми голодал? – действует магическим образом – и их тут же как ветром сдувает.
И оба как-то забывают, что вот как раз в еде Мегуми оказывается привычно неприхотлив – только на сладкое знакомо корчит очаровательную моську. А если Сатору сладкое ему как раз ради этой моськи и подсунул, чтобы посмотреть, как она будет выглядеть на детском пухлощеком лице…
То никому не нужно знать.
И Мегуми – удивительно – кажется, совершенно ничего не имеет против того, что Сатору продолжает таскать его на руках, что рассказывает ему какую-то ерунду, что воркует с ним.
Да, черт возьми, он все-таки воркует.
И Мегуми не отталкивает, не пытается вывернуться, только пару раз принимается недовольно вертеться – когда хочет в туалет. И Сатору ведет его в туалет, и ему почему-то совсем не мерзко, и кормить Мегуми очень просто – тот в принципе ведет себя куда взрослее и оказывается куда самостоятельнее, чем должен быть двухлетка.
Но, опять же – типичный Мегуми.
Вот вечно он ведет себя намного взрослее, чем должен, и не дождешься от него, чтобы хоть какую-то ерунду вытворил – ну, кроме этой его раздражающей жертвенности и склонности пытаться об какое-нибудь проклятие самоубиться.
Зато у двухлетней версии этого ребенка шансов найти самоубийственные приключения на свою задницу значительно меньше.
Маленькие радости!
И Мегуми в принципе одновременно настолько похож на себя взрослого и не похож, что Сатору все сильнее с каждой минутой разбивается. И хмурится он совсем как взрослая версия Мегуми, будто так и хочет сказать «ты идиот» – но жмется к плечу Сатору доверительно и мягко, заставляя его чуть-чуть умирать внутри.
И то и дело Сатору пытается вовлечь Мегуми в какую-нибудь игру – а когда возвращаются Юджи и Нобара, они предусмотрительно вместе с прочими детским вещами притаскивают и игры.
И они рисуют – по большей части на лицах друг друга.
И они играют в поезда – по большей части в восторге от этого Сатору.
И они устраивают импровизированное кукольное представление – Юджи и Нобара увлекаются так, что разыгрывают едва ли не целую пьесу, где запертому в магической школе… то есть, в высокой башне принцу по имени Мегуми на нервы действует охраняющий его дракон по имени Сатору.
Сатору оскорблен.
Или польщен.
Неважно.
И по итогу как дети ведут себя по большей части как раз Сатору, Нобара и Юджи – а Мегуми остается верен себе и даже в двухлетнем возрасте сохраняет за собой репутацию самого взрослого из них.
Но когда детское пухлощекое лицо Мегуми впервые освещается улыбкой с этими его очаровательными проглядывающими клычками – трое остальных сначала замирают ошарашенно.
А потом принимаются восторженно визжать.
Чем улыбку тут же спугивают, заставляя ее улетучиться – а из-за этого сами моментально притихают и начинают виновато переглядываться.
Когда Мегуми улыбается во второй раз – все трое реагируют уже куда более сдержанно, принимаясь визжать в душе.
По крайней мере, Сатору – точно принимается.
***
А когда Юджи все-таки отбирает Мегуми у Сатору – сам Сатору совсем-совсем не поглядывает на этих двоих ревностно. И совсем-совсем не начинает улыбаться во все шестьдесят четыре, когда минут пять спустя Мегуми начинает проситься обратно.
И совсем-совсем не смотрит самодовольно на угрюмо нахохлившегося Юджи.
Сатору ведь взрослый человек!
Он вполне в состоянии вести себя, как взрослый!
***
…ну или нет.
***
И совсем-совсем не теплеет что-то в его грудной клетке от осознания того, что двухлетний Мегуми почему-то – почему-то – выбирает его, Сатору, хотя сам Сатору прекрасно знает, как сильно этот ребенок к Юджи привязан.
В конце концов, за все годы их знакомства второй просьбой Мегуми стал именно Юджи и спасение его жизни.
Первой же была Цумики.
Конечно же, Цумики.
Может быть, Сатору лучше не задумываться о том, почему – и просто наслаждаться происходящим, пока оно у него есть.
Пока ютится в его руках.
Это все равно скоро закончиться – мысль, которая должна бы приносить облегчение; Сатору и ответственность не созданы друг для друга.
Тогда почему она отдает горечью?
***
В тот момент, когда Мегуми неожиданно тянется к его повязке – Сатору замирает на секунду; но послушно позволяет ее стащить. С приливом нежности и боли смотрит на то, как Мегуми прижимает повязку к себе.
До конца дня он так ее и не выпускает.
А Сатору так и не пытается забрать обратно.
***
Это не должно ничего значить.
Но почему-то значит все.
***
– Ну что, комочек, чем мне тебя накормить? – воркует Сатору чуть позже, открывая холодильник и присматриваясь к доступным вариантам.
Как вдруг ощущает легкий толчок в плечо.
Опустив взгляд, он видит, что сидящий у него на руках Мегуми недовольно хмурится, все еще упираясь в то самое плечо своим крохотным кулачком, в котором зажата повязка.
Сатору непонимающе моргает. Хмурится тоже.
Что он успел сделать не так?
Но потом прокручивает в голове собственные слова и…
Оу.
– Что, тебе не нравится, когда я называю тебя комочком? – понимающе интересуется Сатору, и то, как брови Мегуми сильнее сходятся к переносице, совершенно очаровательно копируя такое знакомое выражение лица своей взрослой версии – служит подтверждением.
Сатору ощущает, как его уголки губ дергаются, норовя расползтись в улыбке.
Как любопытно!
Временно захлопнув холодильник, он перехватывает Мегуми получше и, уделяя теперь сто процентов внимания лишь ему, с обманчивой задумчивостью и серьезностью произносит:
– Что ж, это и впрямь проблема, которую нам определенно нужно решить. Если тебе не нравится комочек – то как насчет крохи? – когда Мегуми ужасающе-умилительно морщится и опять возмущенно пихает его кулачком в плечо, Сатору едва удерживается от того, чтобы расхохотаться. – Тоже нет? Тогда, может, карапуз? Чудо? Маленький? Конфетка? – принимается перечислять он, с возрастающим восторгом наблюдая за гримасами отвращения, которые корчит всегда невозмутимый даже в своем двухлетнем варианте Мегуми, пихая кулачком в плечо все ощутимее – но явно до сих пор не используя максимум даже своей детской силы.
И это чувствуется больше, как нежность, чем как грубость.
В придачу ко всему Мегуми еще и выглядит уже очень близким к тому, что на Сатору раздраженно зарычать – и это…
Абсолютно. Очаровательно.
Но на последнем слове Сатору вдруг кое-что осеняет, и он почти физически ощущает, как собственные глаза округляются до предела, пока он взбудораженно добавляет:
– О! Точно! Есть ведь столько вариантов со сладким! Ну просто кладезь идей!
Когда глаза Мегуми распахиваются в чистом, неподдельном ужасе, Сатору не выдерживает – и все же принимается хохотать.
– Ты совершенно точно наконец исполнишь свою давнюю мечту и прикончишь меня, когда опять станешь взрослым, правда? – весело фыркает он, отсмеявшись – но при этом старательно не думая о том, как все в действительности будет, когда Мегуми вернется в свой реальный возраст. Чтобы не разбиться раньше времени.
У него тут ребенок в руках – ему разбиваться нельзя.
Пока что.
– Ладно, предлагаю компромисс, – в конце концов, примирительно говорит Сатору, потому что дразнить Мегуми, конечно же, весело – но совсем не хочется доводить все до той точки, где он и впрямь расстроится. – Эти твои милые маленькие клычки и явная готовность зарычать на меня в любой момент… Как насчет волчонка?
Выражение ужаса на лице Мегуми вновь остывает до хмурости.
На секунду-другую он кажется невероятно, таким трогательно сосредоточенным, будто всерьез последний вариант обдумывает – а затем вздыхает с совсем не детской тяжестью и с совсем не детской обреченностью утыкается носом в то место на плече, куда до этого упирался кулачком.
Что ж, такая реакция вполне подойдет.
– Я буду считать это за согласие! – довольно провозглашает Сатору, мягко рассмеявшись, когда куда-то в плечо ему прилетает какое-то неразборчивое детское ворчание – и опять открывает холодильник. – Ну так, волчонок. Что мы будем есть?
Когда в этот раз Мегуми, отрывавшись от плеча Сатору, бросает на него лишь один хмурый и недовольный взгляд – а затем действительно все же заглядывает в холодильник, рассматривая доступные ему варианты.
Сатору засчитывает это себе за победу.
***
И нет ничего особенно в этом случайно вырвавшемся «комочек», – говорит себе Сатору.
И совсем «волчонок» не отозвался щемлением за ребрами, – говорит себе Сатору.
И вообще все это совершенно ничего не значит, – говорит себе Сатору.
Сатору в принципе много чего себе говорит – а после прижимает ребенка в своих руках ближе к грудной клетке. И делает вид, что вовсе его уродливое, изрубцованное сердце к этому ребенку не тянется; что вовсе не грозит закончить вскоре летальным исходом от передозировки всем этим хмурым очарованием и всем этим несуществующим подреберным щемлением.
Сердце-то у него давно уже мертво.
Какой еще летальный исход?
***
Но потом Мегуми свободной рукой хватается за палец Сатору, кажется, чтобы остановить взбудораженные взмахи его ладони перед своим лицом. Глядит на этот палец с хмурой, очаровательной строгостью, будто приказывая ему перестать уже тут мельтешить…
И сердце замершего Сатору совсем не замирает следом; совсем на эту мягкую, цепкую хватку крохотных пальцев растроганно не отзывается.
Совсем не грозит рассыпаться песком.
***
Совсем не ощущается так, будто это сердце – оно уже там, в этих крохотных цепких пальцах.
Почти не выпускающих повязку Сатору из рук.
***
Да ну блядь же.
***
А затем все вдруг не идет по пизде.
И происходит это ровно в тот момент, когда Сатору оставляет Мегуми одного в своей комнате буквально на несколько минут.
Вернувшись же, он застает Мегуми плачущим.
Впервые за этот день.
Едва не впервые за все время их знакомства.
Сатору тут же принимается паниковать; ужас поднимается откуда-то из желудка – и тошнотой бьется в кадык. И он совсем не похож на тот ужас, который Сатору испытал, впервые двухлетнего Мегуми увидев.
Нет, этот ужас куда более мрачный, всепоглощающий, абсолютный.
Этот ужас сильнее похож на тот, первый, которым с места почти смело, когда Сатору решил, что с Мегуми что-то случилось.
Этот ужас базируется на отчаянной потребности защищать – и на потребности прикончить любого, кто заставил Мегуми плакать. В том числе и самого себя.
В общем-то, очень скоро выясняется, что как раз себя Сатору прикончить и должен.
Потому что, подойдя к Мегуми ближе, он видит зажатую в этих крохотных ладонях фотографию в рамке, на которой изображен сам Мегуми, Сатору и… Цумики.
Именно к сестре взгляд этих недетских глаз и прикован.
Ох.
Видимо, кое-что Мегуми все-таки помнит – ну, насколько детский мозг в принципе способен уместить воспоминания взрослого.
Можно было бы и догадаться, черт возьми, что фотографию не мешало бы убрать с тумбочки и временно спрятать.
Опустившись на колени перед кроватью, на которой сидит Мегуми – на секунду-другую Сатору неуверенно застывает. Этот ребенок плачет совсем-совсем тихо – так тихо, что до разъебанных внутренностей. Он не шмыгает носом, не всхлипывает; вообще не догадаешься, что плачет – если бы не ровные соленые дорожки, бегущие по щекам, разбитые недетские глаза и чуть покрасневший нос.
Глубоко-глубоко вдохнув, Сатору все-таки решается; не может же он просто сидеть здесь и беспомощным зрителем за происходящим наблюдать!
Так что Сатору подается вперед.
И осторожно притягивает ребенка к себе, давая возможность вывернуться, если захочет.
А Мегуми замирает всего на какое-то мгновение – совсем крохотное, но отозвавшееся вечностью тяжелого и душащего ожидания для Сатору… после чего юркает в предоставленные объятия. Зарывается своим крохотным заплаканным лицом Сатору в грудную клетку, вжимаясь в нее со всей своей детской силой.
Со всем своим совсем недетским отчаянием.
Позволив себе короткий, полный облегчения, легкого благоговения и боли за этого ребенка выдох – Сатору тут же в ответ притягивает Мегуми к себе еще ближе. Укутывает его в объятия так надежно и крепко, как только может, не грозя при этом все же переломать неосторожно хрупкие детские кости.
И пока он бережно поглаживает дрожащую спину ребенка, а Мегуми пропитывает ему футболку солью – Сатору смаргивает жжение в собственных глазах и вдруг задумывается о том, что, может, не так уж все и плохо.
Взрослый Мегуми не позволяет себе плакать; не позволяет себе слабость; не позволяет себе показывать, что он может быть хоть немного не в порядке.
Взрослый Мегуми – который на самом деле совсем не взрослый, а просто подросток.
Но об этом слишком, до ужасающего легко забыть.
Поэтому пусть поплачет хотя бы так.
Хотя бы как ребенок, который еще не умеет держать эмоции в себе и копить, копить, копить их до тех пор, пока они наконец не подорвут динамитом внутренности.
Пусть поплачет.
Сатору здесь, чтобы его держать.
***
Остается вопрос, почему, если Мегуми все же помнит – он в принципе Сатору к себе подпускает.
Но об этом Сатору пытается не думать.
Ощущая в равной степени теплое щемление и разбитость, он лишь сильнее укутывает ребенка в объятия.
***
Пока ему это позволено.
***
Когда к концу дня Мегуми начинает клониться набок и сонно хлопать глазами, уже без следа слез – Сатору совершенно сражен этим наповал.
Он тут же подхватывает ребенка на руки, неосознанно относя его вновь в свою комнату.
А оказавшись на кровати, Мегуми моментально проваливается в сон – Сатору же абсолютно ничего не планирует с этим делать. Не планирует никак это исправлять – было бы, что исправлять, пф-ф.
И крохотные ладони Мегуми продолжают сжимать повязку Сатору, и одет он все еще в футболку Сатору – потому что, по какой-то причине, отказался переодеваться и в детскую, и в собственную взрослую одежду.
Не то чтобы Сатору хоть чем-то недоволен.
И они стоят там все трое: Юджи прикрывает себе ладонью рот – будто удерживаясь от того, чтобы опять начать ворковать вслух и случайно Мегуми разбудить; Нобара еще несколько раз щелкает камерой, уже без вспышки – у нее сегодня собралась уже приличная такая коллекция.
Сам же Сатору…
Ну, сам Сатору просто пытается не развалиться на куски – а это, вообще-то, стоит немалых усилий.
А потом он, не без некоторого труда – но выпихивает обоих детей из комнаты, игнорируя их недовольное ворчание; потому что им всем совершенно определенно нужен отдых. Хотя куда лучше срабатывает другой аргумент, суть которого в том, что если эти двое останутся и так продолжат – то точно разбудят Мегуми.
Их тут же как ветром сдувает.
В конце концов, они с Мегуми остаются вдвоем – а Сатору смотрит на свернувшегося в своей кровати ребенка и думает о том, стоит ли ему сегодня спать в другом месте. Вот кресло рядом, допустим, кажется вполне… сносным место для сна.
Но когда Сатору возвращается, приняв души и переодевшись – и бросает на Мегуми еще один взгляд, что-то внутри тревожно сжимается. А вдруг Мегуми перекатится во сне и свалится с кровати? А вдруг ему станет плохо – и спящий слишком далеко Сатору не успеет помочь? А вдруг на школу нападут?..
В результате Сатору медленно выдыхает, пытаясь сглотнуть эту глупую, начавшую на ровном месте разгораться панику – и все-таки скользит на кровать.
С помощью техники он в темноте легко отслеживает успокаивающе-ровное дыхание спящего рядом Мегуми; вздымающиеся и опадающие вдохи-выдохи. Не удержавшись – Сатору тянется рукой и осторожно убирает темные пряди волос со лба.
Но Мегуми тут же под это касание сонно поддается.
Льнет ближе.
И еще.
И так до тех пор, пока не утыкается лицом в грудную клетку затаившего дыхание Сатору; пока не сворачивается у него под боком крохотным уязвимым клубком – и только тогда наконец успокаивается. Затихает.
Сатору тихо-тихо втягивает носом воздух. Осторожно накрывает Мегуми рукой и прижимает его к себе ближе, бережно заворачивая в объятия – только бы не разбудить.
И укутывает их обоих в бесконечность.
Несколько секунд он просто смотрит на сокровище в своих руках, пытаясь поверить в реальность момента; пытаясь как-то состыковать со всем, что о самом себе знает, это ощущение трепета и щемления в диафрагме – незнакомо, непонятно, пугающе.
Вот только… может быть, не так уже не знакомо.
Может быть, вот эта внезапная нежность, которой его накрывает – она на самом деле совсем не внезапная. Может быть, эта нежность давно уже внутри копится – копится из-за одного конкретного ребенка, просто обычно Сатору не позволяет ей вырваться на свободу; а сейчас оказывается не в состоянии контролировать.
Может быть, Сатору уже давно такой страшный прилив тепла чувствует, когда на этого ребенка смотрит – но он слишком хорош в отрицании.
Слишком.
Блядь.
Сжав челюсти чуть крепче нужного, Сатору вытесняет куда-то на задний план сознания вновь начавшую зарождаться панику – только теперь уже совсем другого рода. А затем утыкается носом в темноволосую макушку и прикрывает глаза.
Очень скоро Сатору засыпает и сам.
Засыпает так крепко, как не спал уже очень давно.
***
Той ночью впервые за долгие-долгие годы ему не снятся кошмары.
***
…не снятся до тех пор, пока он держит это бесценное и пугающе-хрупкое сокровище в руках.
***
Так продолжается еще два дня.
И Сатору продолжает возиться с Мегуми, продолжает таскать его на руках и ворковать с ним под понимающе-умиленные взгляды Юджи с Нобарой, которых старательно не замечает.
Это становится очень приятной, теплой, даже целительной рутиной.
Мегуми продолжает таскать с тобой повязку – а Сатору все еще и не думает ее забирать, игнорируя легкое… неудобство и отказываясь надевать очки в то время, когда рядом лишь Мегуми. Отказываясь думать о том, как давно проводил так много времени, не скрывая свои глаза. Следующей ночью они опять спят вдвоем – теплый комок под боком ощущается до страшного правильно и уютно.
И Сатору не может вспомнить, когда в последний раз ощущал себя так близко к чему-то, похожему на счастье – хотя, может, это счастье и есть.
Забыл ведь давно, как оно должно чувствоваться.
А Мегуми рядом – все больше улыбается, все оживленней кажется; даже искупаться решается – неслыханное дело!
Почему-то ощущается так, будто это – высшая форма доверия с его стороны.
Приходится приложить усилия к тому, чтобы от последней мысли не рассыпаться.
Хотя, конечно же, это все еще Мегуми – его двухлетняя версия так же далека от понятия общительного экстраверта, как и взрослая, и в этом нет абсолютно ничего плохого. Но он открывается все сильнее, так, как никогда не открывался бы взрослый Мегуми – а у Сатору внутри что-то ощущается все легче и приятнее.
Правда, спустя больше двух дней ребенок так и не сказал ни слова – но Сатору не слишком обеспокоен. Опять же, это ведь Мегуми – который в принципе никогда не был многословен.
Он заговорит тогда, когда будет готов.
Если Сатору чему-то и научился за больше десяти лет знакомства с ним – так это терпению. То есть, так-то в их общении терпение больше нужно было как раз Мегуми… но потому Сатору и научился.
У него был отличный пример перед глазами.
И кто из них чей сэнсэй, а?
***
Время подбирается уже к середине третьего дня, и по большей части Сатору решает сделать это не для того, чтобы реально что-то приготовить – да, он, безусловно, шестиглазый-всесильный, да и вообще идеален во всем, за что бы ни взялся. Но готовка…
В целом, никогда не была его призванием.
Так что по итогу Сатору просто надеется, что его попытки хоть немного повеселят Мегуми, пока Юджи и Нобары нет.
Ну, а еще он частично делает это ради самого себя – пытаясь не думать о том, что идет уже третий день; что время истекает парадоксально быстро – хотя казалось, что ползти будет со скоростью пригревшейся на солнце черепахи.
Что с того момента, как этот день подойдет к концу – все происходящее закончиться может в любую минуту. И тогда…
Что тогда – Сатору не знает. И не уверен, хочет ли знать.
Так что он просто пытается отвлечься сам и Мегуми отвлечь.
Но даже в самых своих смелых мечтах не рассчитывает на такой результат.
Потому что, когда Сатору открывает пачку муки, вещая что-то о том, как сейчас спечет для Мегуми сладкий кулинарный шедевр; когда в этой муке оказывается перепачкано все; когда Сатору принимается ныть о том, что это не он плохой кулинар – это просто мука неправильная; когда Мегуми лезет руками прямиком в эту муку – а потом тянется ладонями к лицу Сатору, оставляя на его щеках свои крохотные отпечатки; когда у того бесконечность вновь сама собой, уже знакомо расступается для этих ладошек, давая возможность прикоснуться и эти отпечатки оставить.
Когда Сатору застывает и преувеличенно-поражено ахает.
Сам Мегуми…
…Мегуми вдруг хихикает.
Мегуми.
Хихикает.
И Сатору стоит там, посреди кухни, и смотрит на сидящего на столешнице, едва слышно хихикающего Мегуми, и выражение лица у него в этот момент такое расслабленное и светлое, какого Сатору никогда еще не видел – в том числе и с тех пор, как этот ребенок стал двухлеткой. И вот здесь, на столешнице рядом с Мегуми – все так же лежит повязка, осторожно сложенная детскими ладонями и бережно от муки оберегаемая.
И.
Сатору.
Разрушается.
Прямо здесь, на этой самой кухне, посреди катастрофы из муки, глядя на улыбающегося маленького Мегуми – и ощущая себя одновременно самым счастливым и самым несчастным человеком на земле.
И.
Черт возьми.
В этот момент Сатору просто не может остановить поток мыслей, которым его накрывает. Не может не подумать о том, о чем так старательно пытался не думать с тех пор, как Мегуми стал двухлеткой.
Потому что – вот же он, этот ребенок.
Еще ментально не искалеченный, еще не обросший сталью и высоковольными заборами так плотно и так надежно, что не пробраться.
Вот же он – ребенок, который может хихикать, может улыбаться; который жмется к Сатору доверительно; который позволяет таскать себя на руках и может дурачиться, пачкая себе руки в муке и измазывая в ней лицо Сатору.
Ох.
Ох, блядь.
И Сатору не может не подумать, как сильно он хотел бы подарить это Мегуми.
То детство, которого Мегуми заслуживает.
Потому что Сатору облажался – блядь, так сильно облажался. К тому моменту, когда он нашел Мегуми – тот, технически, все еще оставался ребенком, но на практике оказался взрослым в теле ребенка. Он был самостоятельным, серьезным, вдумчивым; он излагал совершенно не детские мысли; он защищал свою сестру с совершенно не детской преданностью и яростью.
Ставя ее на первое место, но никогда – себя.
Во время их первой встречи спросив лишь о том, как будет лучше для нее – но даже не заикнувшись о себе.
И Сатору так облажался – потому что просто отпустил это; позволил этому быть тем, чем оно было.
Мегуми оставался самостоятельным и ничего у Сатору никогда не просил? Отлично. Меньше проблем для самого Сатору.
Он избавил Мегуми от влияния Зенинов – и это, по сути, все, чем мог ребенку помочь, размышлял Сатору тогда. Но даже это оказалось сделано по большей части из своих эгоистичных мотивов – сначала Мегуми был припрятанным козырем для мудака Тоджи.
А после стал припрятанным козырем для Сатору.
Потом что и он тоже вот такой мудак.
И Сатору просто принял это.
Просто, блядь, принял, даже не пытаясь сделать что-то еще.
Позволил Мегуми и Цумики расти самим, лишь изредка появляясь в их жизни; со временем – чаще, но тоже из эгоистичных побуждений.
Потому что к Мегуми начал привязываться, даже если старательно это отрицал.
Потому что одиночеством Сатору был пропитан до самых костей – и иногда это ощущение становилось невыносимым, лишь в квартире Фушигуро, лишь рядом с этим ребенком чуть ослабляя хватку.
Но.
Сатору.
Облажался.
Сатору облажался по стольким пунктам – когда даже не пытался забрать часть веса с плеч ребенка, который не должен такой вес на себе тащить. Когда так и не стал тем взрослым, на которого Мегуми мог бы положиться, продолжая лишь ебланить и действовать на нервы. Когда даже как его сэнсэй – тоже провалился.
Стань сильным. Сильнее, чем я, – вдруг всплывает в голове давнее.
Сатору помнит, как сказал вариацию этих слов Мегуми напоследок еще в тот день, после их первой встречи.
И пусть их источник и находился тогда во всем том, что ему сказал Сугуру; во всем том, что прокручивалось в его голове, что представало перед его глазами снова, и снова, и снова, как зацикленная кинолента, грозя свести с ума.
Но – не сводя.
Оставляя прискорбно здравомыслящим, с отчаянно ясным сознанием. Из-за чего злость и вина, отчаяние и опустошение, ощущение предательства и собственных проебов – они лишь нарастали, и нарастали, и нарастали. А выхода не находили…
…а потом попытались найти его в этих словах. Сказанных, черт возьми, ребенку. И даже если сам Мегуми их давно уже не помнит – важно то, что Сатору все-таки это сказал.
И что сам Сатору по итогу сделал, чтобы помочь Мегуми сильным стать?
Что он, черт возьми, сделал – если по итогу Мегуми стал сильным лишь своими собственными усилиями?
Блядь.
Но на самом деле Сатору облажался еще раньше.
Намного раньше.
Большую часть времени он предпочитает не вспоминать тот год, который прошел между убийством Рико с Тоджи – и…
И.
В тот год Сатору был так сосредоточен на том, чтобы стать сильнее, сильнее, еще сильнее. Казалось, в этом вся суть. Казалось, это и есть то решение, в котором он нуждался – нужно всего-то никогда больше не позволить себе слабость; нужно всего-то никогда больше не проиграть.
Нужно всего-то на самом деле превратиться в сильнейшего – и тогда он сможет все.
…а на деле не смог ничего.
В погоне за силой Сатору упустил самое важное, когда-либо в его жизни существовавшее. И гребаная сила никак не помогла ему в том, чтобы это уберечь.
Сугуру, который отдалялся от него весь тот гребаный год; который весь тот гребаный, чтоб его, год обитал где-то там, внутри самого себя, в вязи из своей тьмы и своей борьбы – а Сатору, блядь, просто не заметил.
Сатору, блядь, охеренел и не сразу поверил, когда получил итог этой борьбы – недоумевая от того, что какая-то борьба вообще была.
Сатору оставался там, рядом.
Но в то же время он был на расстоянии бесчисленных пропастей от Сугуру, когда оказался нужнее всего.
Блядь.
Вдох-выдох.
Выдох-ебучий-вдох.
Это то, о чем Сатору большую часть времени пытается, черт возьми, не думать – чтобы не ебнуться окончательно.
А еще это то, в чем, как всегда казалось, он облажался сильнее всего.
Но также есть и кое-что еще.
Факт того, что Сатору ждал все тот же целый гребаный год, чтобы Мегуми найти.
Факт того, что весь тот гребаный год… его в принципе мало волновал какой-то там мальчишка.
Изменилось бы что-нибудь, если бы он отыскал ребенка сразу, как убил Тоджи? Был ли шанс, что тогда Мегуми не пришлось бы так рано обрасти сталью и повзрослеть?
Или к тому моменту он уже стал таким – вынужден был стать?
А может, ничего, блядь, не изменилось бы просто потому, что Сатору оставался Сатору – зеленым самовлюбленным говнюком, который, вероятно, все равно оставил бы Мегуми и Цумики на попечение самим себе?
Какой же пиздец.
И сейчас…
Сейчас Сатору не то чтобы стал кем-то лучшим, чем был тогда – хах. Вряд ли тот факт, что теперь он еще поломанней прежнего, делает его хоть сколько-то лучше.
Только, пожалуй, еще хуже.
Да его нынешней первой реакцией на маленького Мегуми было бежать с максимальной скоростью в противоположную сторону!
Но все же…
Сейчас Сатору понимает.
Сейчас Сатору мог бы попытаться.
Попытаться подарить Мегуми то детство, которого он заслужил.
Таскать его на руках, баловать его, решать все его, даже самые ерундовые проблемы – подхватывать еще до того, как мог бы упасть. Учить его быть обычным, капризным ребенком, который не взваливает себе на плечи вес всего мира.
И самому не взваливать на эти плечи еще больший вес, говоря ребенку стать сильнее, чем всесильный – и делая это совершенно небрежно, не особенно осознанно; из-за кровоточащих разломов на собственных внутренностях.
Сатору так этого хотел бы.
Хоть попытаться.
Даже если у Мегуми остались воспоминания себя взрослого – ему сейчас два, едва ли они имеют ту же форму, какую имели у взрослого Мегуми, Мегуми-подростка; вероятно, это по большей части образы-ощущения и какие-то обрывки.
А со временем…
Со временем эти воспоминания – ужасные, ломающие, кровавые, – вероятно, по большей части окончательно запылятся и канут куда-то в глубину сознания.
И у Мегуми будет шанс на нормальное детство.
У Мегуми будет шанс вырасти обычным ребенком, которому не нужно постоянно быть сильным и постоянно взваливать на свою спину всю возможную ответственность. Который, может быть, научился бы хоть немного быть эгоистом и хоть чуть-чуть, хоть иногда думать о себе.
Сатору все усилия приложил бы к тому, чтобы подарить ему возможность быть таким.
Чтобы научить его таким быть.
Вот только.
В то же время…
В то же время этот Мегуми, каким бы он ни вырос – он уже будет другим Мегуми. Сатору знает, что привяжется к нему также сильно, как и к любой иной версии Мегуми. Просто потому что, кажется, здесь других вариантов попросту никогда и не существовало.
Но все же – это будет не тот же самый человек.
А Сатору, как бы сильно ему ни нравилось смотреть на этого очаровательно-хмурого, пухлощекого карапуза, который с легкостью ломает все его стены; как бы до страшного тепло ни было слушать его хихиканье – Сатору уже скучает.
Скучает по своему Мегуми – саркастичному, невозмутимому, хладнокровному, жесткому, едкому.
У которого стены – едва ни не крепче стен Сатору, и он так сложно за эти стены пускает.
Сатору скучает.
Хочет, чтобы Мегуми вновь посмотрел на него своим невпечатленным взглядом в ответ на идиотскую шутку; чтобы увернулся от его руки, когда Сатору пытается взъерошить ему макушку; чтобы обреченно вздохнул и возвел глаза к полотку, когда Сатору творит особенно лютую ебанину.
Сатору скучает, черт возьми.
И хочет своего сильного и невозмутимого ребенка назад.
И какой из этих вариантов эгоистичнее, на самом деле – если оба Сатору хочет в первую очередь для самого себя? Хочет, чтобы Мегуми остался ребенком – и хочет получить возможность исправить свои ошибки и попытаться дать ему то детство, которого он заслуживает. Но также хочет назад невозмутимого саркастичного паршивца, которым является взрослая версия Мегуми – потому что безумно по нему скучает.
Эгоизм – как синоним к имени Годжо Сатору.
На самом деле, он хотел бы оба эти варианта одновременно – но нельзя получить все, верно? Да и выбор в принципе не за ним, но…
Основная мысль в том, что Сатору в жизни нужен Фушигуро Мегуми – любая из его вариаций.
Без этого ребенка он уже не может себя представить – не хочет себя представлять.
Потому что…
Потому…
Ох.
Ох.
От осознания Сатору даже немного пошатывается – ему приходится схватиться за столешницу. Хихиканье Мегуми гаснет, в его недетских глазах появляется что-то, похожее на беспокойство. И Сатору так сильно это ненавидит. И Сатору в чертовой муке искупался бы – только бы Мегуми продолжал так хихикать; только бы его глаза беспокойством никогда больше не омрачались; никогда больше не омрачались болью, страхом, тревогой.
Сатору смотрит на него – и…
И…
Сатору любит этого ребенка.
Боже. Он так сильно его любит. Так сильно – что хотел бы все возможные его вариации в своей жизни. Хотел бы подарить нормальное детство его двухлетней версии. Хотел бы укутать в объятия колючего Мегуми-подростка, который совсем не обязан быть взрослым – игнорируя любые его протесты.
Потому что за прошедшие десять лет этот паршивец забрался за все возможные стены, в сердечную мышцу прокрался и даже там, среди руин и пепла, где мертво, пусто и одиноко, умудрился что-то возродить к жизни – и тут же это место занял.
Черт.
Возьми.
Как же долго Сатору это игнорировал, отрицал; от этого бежал.
Но суть от его бегства не изменилась.
Сатору думал – дороже Сугуру никогда и никого не будет. Сатору думал – никто больше не разобьет его так, как разбил Сугуру.
Но – вот же.
И то, что он чувствует к Мегуми – оно, конечно, совсем другое.
Вот только…
Оно не менее сильное.
А может быть, даже сильнее.
Но затем, стоит под веками в полной мере возродиться образу Сугуру, стоит мыслям лишь зацепиться за воспоминание об их последней встрече – и Сатору вдруг пришпиливает к полу одной мыслью. Однажды ему пришлось поднять руку на Сугуру – и кошмарнее этого не было ничего; ни одно проклятие, ни один ужас не мог с этим сравниться.
И тогда Сатору представляет себе это.
Мир, в котором ему придется поднять руку на Мегуми.
Ужасом вспарывает глотку. Ужасом пропитывает внутренности. Ужасом разъедает кости.
Нет.
Никогда.
Сатору бы не смог.
…но ты также не думал и о Сугуру, – тихо подсказывает внутренний голос, и Сатору крепче стискивает зубы.
Все еще – нет.
Нахрен.
Он сделает все, чтобы не существовало мира, в котором ему придется оказаться перед выбором – поднять или нет руку на Мегуми.
Лучше уж подумать о другом мире.
Том мире, где нет проклятий, где нет крови и грязи. Где, встретив однажды маленького Мегуми – Сатору не проебался и забрал его себе. Где дал ему то детство, которого он заслуживает. Где любил и баловал его так, как. Мегуми. Заслуживает.
Где стал ему тем взрослым, на которого этот ребенок мог бы положиться; тем взрослым, которым не смог быть в этом мире.
Где стал ему отц…
Блядь.
На последней мысли Сатору приходится себя притормозить, оборвать, когда внутри что-то испуганно вздрагивает. Слишком же. Слишком.
Такое страшное слово, даже если произносить его лишь мысленно.
Потому что – Сатору и это слово? Ну точно не в их мире. Откуда в нем только взялось все это… родительское дерьмо? Да он же на другом конце галактики от подобного находится!
Уф.
Но в целом – да.
Чудесная была бы альтернативная вселенная.
Потому что в этом мире Сатору не смог стать Мегуми не только отц… родительской фигурой, наставником в принципе. Не смог стать ему старшим братом или другом. Даже учителем – и то толковым стать не смог.
Но так сильно Сатору хотел бы попытаться.
И он любит этого ребенка. С невероятной, пугающей мощью его любит. Любит любую из его вариаций. И эти слова, наконец принятые, осознанные – тут же сами собой начинают из горла рваться, на свободу ломиться.
Но…
Сатору смотрит в обеспокоенные взрослые глаза, глядящие на него с детского лица – и с силой сглатывает, и внутреннюю сторону щеки прикусывает, не позволяя себе одну-единственную фразу выдохнуть.
Если Мегуми вспомнит эти слова, когда снова станет собой – он никогда ему их не простит.
Никогда.
Но Сатору не может заставить себя совсем промолчать.
Поэтому он подается вперед. И осторожно сгребает ребенка в охапку – какой же он маленький, черт возьми; какой же пугающе, до щемления хрупкий.
Мегуми-подросток быть хрупким никогда себе не позволяет – мысль горчит и болью отзывается.
И Сатору утыкается носом ему в темноволосую, взъерошенную макушку.
И шепчет сбивчиво то, о чем думал только что.
– Ты такой бесконечно очаровательный, чудесный ребенок. И я так сильно хотел бы дать тебе то детство, которого ты заслуживаешь. Дать возможность вырасти обычным ребенком в нормальном мире. Но еще я уже жутко скучаю по твоей взрослой версии. Хочу, чтобы ты опять меня за что-нибудь отчитал и посмотрел своим невозмутимым, холодным взглядом, как бы больно от него ни было. И я такая эгоистичная сволочь. Любой из этих вариантов хочу для себя. Ничего удивительного, если ты меня ненавидишь.
Последние слова вырываются хриплом – беспомощным, жалким и неконтролируемым. И, блядь, насколько же Сатору мудак, если взваливает это дерьмо на двухлетнего ребенка? Резко замолчав, он шумно, с силой выдыхает.
Всего на секунду они застывают вот так – а затем Мегуми в его хватке вдруг начинает копошиться, будто пытается вывернуться; у Сатору внутри что-то обрушивается.
Когда он понимает, что Мегуми, кажется, пытается его оттолкнуть.
Блядь.
Почти физически ощущая разломы на своих костях, Сатору послушно выпускает Мегуми… Но тот не позволяет ему далеко отстраниться. Обхватывает своими крохотными ладонями за щеки – и, глядя хмурым, серьезным взглядом, таким похожим на взгляд Мегуми-подростка, вдруг говорит:
– Ты холосый.
О.
О-о-о.
Сатору едва не обрушивается на землю грудой кирпичей.
Это первые слова, которые маленький Мегуми ему говорит. Первые – и сразу же попадающие так точечно.
Навылет.
Да, у этого ребенка всегда был талант говорить редко – но до пиздеца прицельно. Очевидно, в случае с его двухлетней версией это не изменилось.
Но сейчас Сатору задумывается также и о том, что, может, одна из причин, почему он не говорил до сих пор, почти три прошедших дня – это то, как очаровательно Мегуми сбивается на «р», как трогательно не проговаривает «ш». Возможно, он смутно помнит, что у него были проблемы с этим в детстве. И Мегуми, конечно же, никогда этого не показал бы – в том числе и взрослый Мегуми – но наверняка от подобного ему было бы… неловко. Настолько, насколько такое в принципе свойственно Мегуми.
Вот только и его маленькая оговорка эффект совершенно не портит, не искажает.
Наоборот – только увеличивает.
Потому что Мегуми произносит свои слова с такой предельной серьезностью и уверенностью, на какую двухлетка в принципе не может быть способен.
В грудной клетке Сатору болезненно разливается тепло – но…
Что ж.
Может быть, предыдущие догадки ложные, и на самом деле Мегуми все же не помнит ничего – иначе бы такого не говорил.
Надломленно улыбнувшись, Сатору произносит с горечью:
– Ты пожалеешь об этих словах, когда вновь станешь взрослым.
Но Мегуми хмурится. Яростно и упрямо качает головой и смотрит на Сатору с совсем недетской досадой – будто Сатору такой глупый, что Мегуми поверить в это не может.
Ну, факт своей глупости Сатору в целом отрицать не может.
А затем Мегуми отпускает его лицо – но только для того, чтобы протянуть свои крохотные ладони дальше и вновь обхватить шею Сатору, доверительно к нему прижимаясь.
Ох.
Сатору тут же бережно и крепко обнимает его в ответ, ощущая, как рушится – и как исцеляется изнутри.
***
Его уродливое, гнилое сердце не выдерживает – но на самом деле оно не против.
В конце концов, это сердце давно не ощущало себя таким цельным.
***
На самом деле, суть не в том, сколько Мегуми лет. Суть не в том, кто перед Сатору – Мегуми-ребенок, Мегуми-подросток или взрослый Мегуми.
Суть в том, чтобы Мегуми никогда не было больно.
Чтобы его боль себе забрать.
Но этого Сатору никак не может сделать. А значит, и по-настоящему пожелать, чтобы Мегуми больно не было – не может тоже.
Потому что совсем не больно только тем, кого уже нет.
***
Блядь.
***
В последующие за этим мгновения Сатору чувствует себя совершенно разбитым – но одновременно с этим настолько близким к счастью, каким не ощущал с тех пор, как там, на оживленной улице, увидел спину уходящего от него Сугуру.
Ему кажется, он – шарик, который вместо гелия наполнен разбитостью и счастьем, и стоит только крохотным детским рукам отпустить нитку, к этому шарику привязанную, как Сатору улетит далеко-далеко…
…хотя, с другой стороны – а почему бы, собственно, и нет?
– Эй, волчонок. Не хочешь немного полетать? – ухмыляется он широко и чуть-чуть безумно, когда они оставили перепачканную мукой кухню позади и вымылись сами.
Ну, Сатору планирует сказать Нобаре и Юджи что-то о тренировке терпения, необходимой всем начинающим шаманам, и о том, что уборка изгаженной кухни подходит для этого лучше всего.
Или как-то так.
Никто ведь никогда и не говорил, что он хороший учитель. Или адекватный человек. Или что его психологический возраст соответствует физическому; Мегуми вот за прошедшие годы столько раз повторял, что Сатору просто ребенок в теле взрослого – нужно же поддерживать репутацию!
Неважно, в общем.
Он даже рассчитывает, что ничего колюще-режущего в него за это не попытается прилететь – вряд ли Нобара станет раскидываться гвоздями в присутствии маленького миленького Мегуми.
Так что, да, вместо каких-то там уборок Сатору принимает взрослое взвешенное решение…
Устроить Мегуми экскурсию ввысь.
На самом деле, это не то чтобы прям решение. Сатору уже несколько раз задумывался о такой перспективе за последние дни – но каждый раз отмахивается и заставлял себя перевести мысли на что-то другое.
Потому что.
Ну.
Он прекрасно помнит, что в первый раз, когда он подхватил Мегуми подмышку и взмыл с ним в небо… Закончился не очень хорошо.
Возможно, в этом виноват сам Сатору.
Только возможно.
И совсем чуть-чуть.
Наверное, было не самой лучшей идеей просто хватать ребенка за шкирку, а потом без предупреждения лишать его твердой почвы под ногами. Сразу взлетая на десяток другой-метров. И громко гогоча над его реакцией, когда Мегуми после секунды-другой ступора начал на него рычать.
И вырываться.
Последнее весьма удивило, потому что для обычно здравомыслящего и рационального ребенка это было… неожиданно. С другой стороны – обстоятельства, видимо, способствовали тому, чтобы даже железное терпение Мегуми смялось под действием ебанизма Сатору.
Не самое конструктивное решение – пытаться вырываться из единственной удерживающей хватки, находясь на высоте в десяток-другой метров.
Не самое конструктивное решение – поднимать кого-то в воздух на эти самые десяток-другой метров без предупреждения и гоготать.
Они оба тогда приняли ряд… не самых конструктивных решений.
В результате Мегуми чуть не упал.
Ну или без чуть.
Но Сатору же успел его словить до того, как все могло бы плохо закончится! Так что это не считается!
…еще как считается.
Правда, сердце вот свое, от страха успевшее ребра пробить и наружу вырваться – Сатору подхватить не успел. Ему в какой-то момент даже его кровавые ошметки на асфальте померещились.
Уф.
В целом – у Сатору есть причины отвергать собственную гениальную идею полетать с Мегуми подмышкой. Но в этот момент странной, незнакомой и пугающей уязвимости, он выпаливает свой вопрос раньше, чем успевает как следует подумать – и замирает.
Спрашивать у двухлетнего ребенка, чего он хочет, и ждать конструктивного, взвешенного, рационального ответа?
Очень в стиле Сатору!
И, тем не менее.
Это ведь Мегуми. Для двухлетнего комка он слишком уж, пугающе сообразительный, поэтому точно поймет, что именно имелось ввиду. И если Мегуми выразит хоть какую-то заинтересованность – то Сатору обязательно сделает все правильно.
Максимально адекватно.
Насколько в принципе способен в адекватность.
Блядь.
Он уже почти надеется, что Мегуми сейчас категорически откажется… Но у того глаза вдруг становятся больше и загораются, а крохотные пальчики цепко вжимаются в футболку Сатору – и пусть Мегуми не произносит ни слова, он весь будто кричит.
Хо-чу.
Оу.
Ладно.
Кажется, Сатору так сильно не паниковал даже в тот момент, когда увидел крохотного Мегуми. Что ж. План – сделать все правильно и адекватно, да? Не ебланить. Не гоготать. Ребенка не пугать. Вцепиться в него так крепко, чтобы вырвать из рук было невозможно.
Может, стоит привязать его к себе веревками?..
Стоп, Годжо.
Не перегибай!
А то так и впрямь ребенка испугаешь!
…ну или самого себя запугаешь окончательно.
Взрослый Мегуми сейчас точно закатил бы глаза и сказал бы что-нибудь о драматичности.
Маленький Мегуми только доверительно прижимается к нему и смотрит своими огромными глазищами.
Ох.
Ответственность.
С силой сглотнув загрохотавший совсем-не-в-панике сердечный ритм, Сатору как может легкомысленно произносит:
– Что ж, волчонок. Если ты вдруг передумаешь или тебе что-то не понравится – можешь просто откусить мне палец. Я восприму это, как сигнал, что пора спускаться на землю. Договорились?
Взгляд Мегуми начинает так напоминать его же взрослого, что Сатору почти слышит этот невозмутимый голос, ворчащий что-нибудь вроде…
Насколько ужасным человеком я был в прошлой жизни, если в этой меня наказали знакомством с вами?
Не то, чтобы Мегуми когда-нибудь произносил подобное вслух – слишком уж сдержан и слишком вежлив для такого.
Увы.
Зато он весьма говоряще смотрел – а двухлетний Мегуми явно эту способность не утратил. Сатору чуть нервно хихикает. А затем глубоко вдыхает, прижимает Мегуми к себе сильнее, пока они выбираются на безлюдную улицу.
И наконец взмывает ввысь.
Для начала – совсем невысоко, всего на метр-другой, при этом старательно проверяя реакцию Мегуми; пытаясь отловить хоть какие-то тревожные признаки.
Но тот не выглядит испуганным и недовольным. Наоборот – он кажется более оживленным, чем обычно и принимается заинтересованно оглядываться вокруг, впрочем, не выпуская футболку Сатору из пальцев. А затем Мегуми вдруг хмурится. Поворачивается вновь к Сатору, бросая на него теперь и впрямь недовольный взгляд – и у Сатору на секунду обрывается сердце, когда он думает, что это все же была плохая, абсолютно катастрофическая идея.
Вот только Мегуми вдруг настойчиво указывает пальцем вверх.
Сатору моргает.
Оу.
О-о-оу.
И чуть ухмыляется.
– Заметь, волчонок, ты сам попросил. Но откусывание пальца, если тебе вдруг что-то не понравится – никто не отменял, – говорит он со смесью облегчения и контрастно накатившего ужаса.
А потом, надеясь, что все правильно понял – взлетает выше.
И выше.
И выше.
И Сатору ждет, когда Мегуми наконец начнет протестовать; когда испугается; когда палец все-таки попытается откусить – вполне вероятно, что успешно, потому что это, ну, Мегуми, он может быть весьма и весьма целеустремленным и склонным добиваться поставленных целей.
Но реакция Мегуми оказывается ровно противоположной.
С каждым набранным метром его взгляд все сильнее загорается, все сильнее начинает напоминать восторженный; его кулачки все сильнее сжимают футболку Сатору – но не испуганно, а так, будто маленький Мегуми пытается выплеснуть эмоции в этом крепком сжатии своих крохотных пальцев.
А затем рот Мегуми приоткрывается.
И вдруг.
Вдруг.
Из него вырывается смех.
Это не то хихиканье, которое было недавно, на кухне – а полноценный, настоящий смех. Тихий, немного неровный и шаткий, растерянный, будто Мегуми не до конца уверен, как нужно смеяться – но настоящий. Искренний.
До этого момента Сатору так редко слышал смех Мегуми…
…что почти никогда.
Ох.
Этому звуку самое место – за ребрами, как одной из самых удивительных вещей, которые Сатору слышал. Хотя, пожалуй – все же самой удивительной.
– Все могло бы закончиться совсем иначе, если бы в тот, первый раз, я просто предупредил тебя и не вел себя, как мудак, да? – шепчет Сатору с восторженно замирающим в груди сердцем – смех Мегуми тут же растворяется в воздухе, к его невероятному сожалению и ужасу.
Огромные сияющие глазищи обращают свой проницательный взгляд к Сатору, будто говоря…
И до тебя только дошло?
Сатору фыркает.
А в следующую секунду оба смеются в унисон.
Смех Сатору тоже звучит тихо, куда тише обычного – но и куда искренней.
И он не уверен, сколько времени они так проводят, но Сатору что-то полуосознанно, успокаивающим тембром тарахтит, пока они пролетают под городом, а Мегуми зарывается ему макушкой под подбородок, доверительно прижимаясь и позволяя себя держать.
Пока в конце концов не ловит палец Сатору, привлекая его внимание – и указывает теперь уже вниз, все еще не испуганный и не недовольный, но хлопающий глазами чуть заторможенней обычного.
Из-за чего у Сатору от нежности страшно-страшно сжимается сердце.
Видимо, Мегуми наконец устал – ну или усталость наконец переупрямила его упрямство.
– Кажется, мы договаривались об откушенном пальце, думал, ты точно воспользуешься представившейся возможностью. Я даже оскорблен, волчонок. Неужели, брезгуешь самым лучшим в мире сэнсэем? – говорит Сатору с мягким поддразниванием, пока плавно опускается на землю – и выражение лица у маленького Мегуми становится ту точно таким, каким оно становится у него же взрослого, когда тот собирается закатить глаза.
А затем…
Затем Мегуми подается вперед и все же кусает Сатору за палец. Легко-легко, без реального желания причинить боль.
Сатору оторопело моргает…
Ну точно же – волчонок!
…и тут же приглушенно, восторженно смеется в темноволосую макушку, наконец оказывается ногами на земле.
И кажется – не только физически.
Будто очень-очень долго под ногами Сатору были сплошь зыбучие пески – а теперь наконец оказалась твердая почва.
***
И ему так невообразимо легко, как, казалось, не будет больше никогда.
Как, пожалуй, никогда и не было.
***
Тем вечером они все вместе располагаются в гостиной: Сатору растянулся на диване и бережно придерживает рукой Мегуми, растянувшегося на его грудной клетке, а Юджи с Нобарой беззлобно спорят о чем-то на полу.
И все в порядке.
Все хорошо.
Они смотрят какую-то ерунду, болтают, смеются, и старательно не говорят о том, что прошло уже три дня – а значит, действие проклятия очень скоро сойдет на нет, хоть и нельзя сказать точно, когда именно.
Не говорят.
До тех пор, пока об этом не заговаривает Юджи.
До тех пор, пока он не бросает на уже наполовину спящего Мегуми теплый и грустный взгляд – и произносит приглушенно:
– Знаете, мне, безусловно, очень нравится этот милый пухлощекий малыш – но я жутко соскучился по нашему Мегуми. Третий день мечтаю о том, как сотворю какую-нибудь очередную ерунду – а он отвесит мне за это безболезненный подзатыльник, – и Юджи влажно, хрипловато смеется, пока Нобара рядом коротко кивает и чуть морщится, прикрывая свои покрасневшие глаза и опуская голову.
Сатору же отводит взгляд.
Безусловно, он прекрасно понимает Юджи, сам ведь соскучился до невозможного – просто… просто ему страшно.
Ему, шестиглазому, всесильному.
Страшно.
Страшно, что будет после. Страшно, чем все это закончится. Страшно, как Мегуми случившееся воспримет; как воспримет его взрослый, подростковый мозг то, на что двухлетний ребенок реагировал мягкостью, улыбками и хихиканьем.
Челюсти Сатору непроизвольно сжимаются крепче.
Но затем он вдруг ощущает, как Мегуми вздрагивает – и тут же вырывается из своих мыслей, переключая внимание на него. Беспокойно хмурится. Вдруг осознает, что в комнате достаточно прохладно – ему-то самому нормально, а вот ребенку… Так что Сатору хватает лежащий рядом, на спинке дивана плед – и принимается бережно укутывать в него сонно хлопающего глазами ребенка, как в кокон.
Наконец оказавшись в тепле, все еще лежащий на его грудной клетке Мегуми широко зевает, показывая свои клычки; вызывая прилив болезненной нежности и страшное щемление за ребрами – ну все-таки что за очаровательный, еще не отрастивший полноценные клыки волчонок.
– Спи, волчонок, – мягко шепчет Сатору, после чего Мегуми устраивается поудобнее – и тут же засыпает, прижимая к своей щеке крохотный кулачок с зажатой в нем повязкой.
А с болью и теплом наблюдающий за ним Сатору не отлавливает ни тот момент, когда Юджи и Нобара уходят.
Ни тот момент, когда отрубается сам.
***
Просыпается Сатору глубокой ночью, из-за ощущения какой-то тяжести, прижавшей его к дивану. Моргает часто, пытаясь сфокусироваться и прогнать остатки сонливости.
И.
Оу.
Мегуми.
Уже вновь взрослый Мегуми, который все также распластан по грудной клетке – ну, то есть, теперь по всему Сатору, – и продолжает тихо-тихо посапывать, завернутый в плед и ткнувшийся носом ему куда-то под подбородок.
Остатки сонливости улетучиваются тут же.
Сатору замирает – зато сердце его, в противовес, безумно сбивается с ритма; и не поймешь вот так сразу – от счастья или от страха. Или от невообразимой смеси и того, и другого.
Сам Сатору в то же время пытается даже не дышать, чтобы случайно не разбудить…
Увы, несмотря на все его усилия – очень скоро Мегуми начинает просыпаться сам. Сначала он просто ворочается, потом тоже начинает часто-часто моргать.
А затем резко садится, от Сатору отстраняясь.
Сатору морщится, тоже садясь. Ему тут же становится необъяснимо холодно и начинает не хватать приятной тяжести в районе сердца – там вдруг что-то ощущается слишком уж пусто.
И чуть-чуть мертво.
Несколько секунд они смотрят друг на друга. У Сатору нет проблем с тем, чтобы разглядеть выражение лица Мегуми в темноте – тот чуть щурится, явно пытаясь к той же темноте привыкнуть, и очень знакомо хмурится. Это выражение на его взрослом лице выглядит куда органичнее, чем на лице ребенка – и смущенным или неловким оно не кажется.
И тишина между ними вроде бы не злая, не опасная – но какая-то душная и напряженная.
Кажется, словно в этой повисшей между ними тишине с оглушительным грохотом обрушивается стена, друг от друга их отделяя.
Та самая стена, которую три дня маленький Мегуми, сам того не понимая, разрушал – кирпичик за кирпичиком, песчинка за песчинкой. И теперь ее восстановление ощущается так, будто Сатору лезвием гильотины мажет по глотке – мажет по сердцу.
Ощущается так, будто эта стена становится мощнее и страшнее, чем была когда-либо прежде.
Мегуми первым отводит взгляд; первым приходит в движение. Потянувшись вперед, он… разжимает кулак и опускает Сатору на колени повязку, после чего тут же опять отстраняется.
Блядь.
Это не должно быть так больно – но это больно.
Будто двухлетний Мегуми все эти три дня таскал изрубцованное и уродливое сердце Сатору в своем кулачке – но теперь взрослый Мегуми его возвращает.
Вот. Мне больше не нужно.
Забирай обратно.
Или выбрось.
Плевать.
Это и есть тот самый летальный исход для его уродливого сердца, мысли о котором у Сатору мелькнули еще, кажется, в первый день, да?
Больно же, черт возьми.
Вот только он прекрасно знает – Мегуми никогда не был жестоким. За его внешней невозмутимостью скрыто огромное сердце, в чем Сатору за годы их знакомства убеждался столько раз – так что он ни за что не вложил бы такой смысл в свой поступок. Да и Сатору не может понять, откуда это в его собственной голове взялось.
Сам-то он как раз жестоким очень даже умеет быть.
Но вот сентиментальным?
Хах.
Это глупо.
Это бессмысленно.
Это всего лишь гребаный кусок ткани…
Тем не менее, от идиотской мысли Сатору никак не может отделаться, когда поддевает повязку пальцами – и игнорирует то, как все в нем этому сопротивляется.
Пока Мегуми начинает осторожно вставать, заворачиваясь в плед плотнее – Сатору сжимает повязку в кулаке, почему-то не находя сил ее надеть; за ней спрятаться.
Кажется, стена между ними становится еще на несколько тонн стали плотнее.
Помнит прошедшие три дня или нет – но никаких вопросов Мегуми не задает, лицо его вновь становится привычно невозмутимой, непроницаемой маской, и напоследок он лишь чуть сиплым со сна голосом говорит:
– Думаю, лучше мне пойти в свою комнату.
А Сатору даже ни единой идиотской шутки из себя выдавить в ответ не может; даже фальшивую улыбку на губы натянуть оказывается не в состоянии. По итогу его хватает только на то, чтобы коротко кивнуть, пытаясь сглотнуть горечь в горле; пытаясь игнорировать боль, которая жрет ему внутренности.
Отвернувшись, Мегуми начинает уходить.
И все заканчивается.
Обрывается слишком уж резко – внутри тоже что-то обрывается.
Сатору так сильно скучал по этому ребенку – скучал так пиздецки сильно, и ни секунды не жалеет о том, что он вернулся.
Вот только теперь Сатору не может до него дотянуться.
Не может не то, что обнять – даже просто коснуться.
И ему отчаянно хочется высечь в памяти накрепко каждую секунду из трех прошедших дней – чтобы не выбило ни амнезией, ни деменцией. Хочется надежно спрятать эти воспоминания за ребра – туда же, где хранятся воспоминания об их школьных годах с Сугуру и Сёко, до того, как все пошло по пизде; до того, как Сугуру выбрал отправиться в противоположную от Сатору сторону. Туда же, где хранятся крохотные осколки других воспоминаний о времени, проведенном с Мегуми и Цумики – о случаях, когда Мегуми подпускал его к себе хотя бы на расстояние вытянутой руки.
Туда же, где хранятся все те воспоминания, которые Сатору ломают – которые остаются самым ценным и страшным, что у него есть. Потому что теперь кажется, что все случившееся за прошедшие три дня было просто сном – очень теплым, чудесным сном.
Который развеивается здесь и сейчас, в темноте ночи, грубо обрушивая в реальность. Ту реальность, где у них с Мегуми обоих – сплошные защитные стены, куда ни ткнись.
Но теперь нет детской непосредственности двухлетнего ребенка, которому на любые стены плевать.
И часть Сатору хотела бы ненавидеть эти последние дни за все то, что они заставили его осознать и почувствовать – за все то, что теперь черт знает, как вновь вглубь затолкать и начать отрицать.
Вот только на деле он прекрасно понимает, что ненавидеть ни за что не сможет.
Что будет беречь и дорожить – такого ведь больше никогда не повторится.
Больше Мегуми не будет добровольно обнимать его. Не будет разрешать себя держать. Не будет улыбаться из-за глупых рожиц Сатору. Не будет сжимать в своих крохотных кулаках его повязку. Не будет всхлипывать из-за фото Цумики – взрослый Мегуми ведь никогда, никогда не разрешает себе плакать.
Не будет пачкать свои ладони, а потом и лицо Сатору в муке – чтобы после безудержно хихикать; в принципе едва еще когда-нибудь захихикает. Не будет доверительно прижиматься и восторженно хлопать глазами, пока они взмывают в воздух; не будет по-детски беззаботно, тихонько смеяться, позволяя нести себя выше, и выше, и выше в небо.
Не будет позволять Сатору называть его волчонком и топить в той нежности, которой сам Сатору в себе даже не подозревал.
Не будет. Не будет…
И столько всего больше не будет. Больше никогда не повторится.
Перед Сатору теперь не волчонок – повзрослевший, отрастивший клыки волк. Вот только часть его, кажется, всегда будет к Мегуми относится, как к волчонку – которого отчаянно, до страшного хочется уберечь.
И, нет, Сатору рад, невероятно рад вновь видеть его – он любит этого дурацкого, замкнутого, иногда раздражающего, но даже тогда восхитительного ребенка, пусть вслух этого никогда и не признает. Пусть и самому себе сейчас признает лишь потому, что защитные стены, разрушенные маленьким Мегуми, все еще не отстроены; и может, некоторым из не удастся теперь отстроиться никогда – останется лишь притворяться, будто они есть.
Но…
Но Сатору ничего не может поделать с тем, что вместе с радостью приходит боль и острое чувство потери. Что он оказывается не в состоянии удержать тоску по тому, маленькому пухлощекому Мегуми, который его, кажется, не ненавидел.
Так много Сатору отдал бы за то, чтобы и взрослый Мегуми его не ненавидел тоже – одна проблема.
Такое еще нужно заслужить – а Сатору определенно не заслуживает.
Просто двухлетнему Мегуми, кажется, плевать было на все его проебы – что безусловно несправедливо, незаслуженно; но так, так хорошо и эгоистично-желанно.
А теперь Мегуми, вот же он – вроде бы, совсем рядом.
Рукой подать.
Но на деле, кажется, что между ними расстояние в световые годы. И о чем там Сатору думал, когда только двухлетнего Мегуми увидел? Что как раз на расстоянии в световые годы от ребенка предпочел бы оказаться?
Хах.
Что ж, его желания если и исполняются изредка – но исключительно в такой уродливой, ломающей форме.
Еще несколько часов назад Сатору держал в своих руках сокровище; прижимал его к своей грудной клетке, как самую большую ценность – а теперь может лишь наблюдать за тем, как это сокровище из его рук ускользает. Оставляя до самого гнилого нутра одиноким и разбитым.
Ожившая часть сердца – воет и корчится, предвещая летальный исход, но Сатору старательно его не слушает. Этому сердце в принципе давно ведь положено мертвым быть.
Мегуми уходит.
А у Сатору нет никакого права попросить его остановиться.
Но затем Мегуми вдруг застывает сам, пройдя лишь несколько шагов. Вдруг оборачивается к Сатору. Вдруг вновь бросает на него взгляд – теперь более сфокусированный, твердый и ясный; явно лучше приспособившийся к темноте. И Сатору не уверен, что именно этот слишком проницательный ребенок может сейчас увидеть в его собственных глазах, все также не скрытых повязкой. Но – пусть.
Он заслужил увидеть все, что ему нужно.
За все те годы, когда присутствие Сатору терпел.
Всего пара секунд тишины – пока Мегуми наконец не произносит глухо, но предельно уверенно; с какой-то неясной эмоцией:
– Я не жалею, – и вновь разворачивается на сто восемьдесят, чтобы продолжить идти – уходить.
Пару секунду Сатору смотрит в его удаляющуюся спину, не понимая – но потом…
Ох.
О-о-ох.
Ты холосый, – отзывается в его голове эхом детское, доверительное.
Если кто-то и мог бы разрушить Сатору надежнее, чем маленький Мегуми – то это определенно Мегуми взрослый.
Мегуми-подросток, – напоминает он себе.
Значит, все-таки помнит.
Глядя в темноту ночи, Сатору ощущает, как боль в его грудной клетке мешается с теплом и абсолютной, такой страшной привязанностью. Привязанностью, от которой он так долго, долго, долго бежал – а теперь кажется, что либо топтался на месте, либо попросту бежал не в ту сторону.
Не от – а навстречу.
Что ж. Может быть, и Мегуми-подросток тоже его не ненавидит – опасная мысль.
Но такая, такая приятная.
И именно эта мысль толкает Сатору к тому, чтобы открыть свой дурацкий рот. Чтобы озвучить вопрос, который волнует его с того момента, когда двухлетний комок хмурого очарования целеустремленно протопал к нему – а затем обвил своими крохотными руками за шею.
Чтобы озвучить вопрос, ответ на который – или отсутствие этого ответа, – может пропустить внутренности Сатору через мясорубку, учитывая, каким убийственно, беспощадно честным умеет быть Мегуми.
Наверное, он об этом пожалеет; наверное, ему нужно просто Мегуми отпустить…
Но остановить себя Сатору уже не может.
Не может – не тогда, когда в его грудной клетке вспыхивает что-то, так ужасающе и так разрушительно похожее на надежду.
– Почему я? – спрашивает Сатору в темноту ночи. И то ли от долгого молчания, то ли от чего-то еще, куда более страшного – но он и сам слышит, насколько сипло и надколото звучит собственный голос.
Ведь правда же – был Юджи. Была Нобара.
Так почему, черт возьми?
Да, у Мегуми – огромное сердце. Да, он говорит не словами – поступками. Да, за всей этой холодностью и невозмутимостью – ему далеко не плевать.
Даже на него, Сатору.
Даже с учетом того, что в обычное время расстояние между ними, обоими удерживаемое – мили. И пропасти. И гребаные световые годы.
Но хрупкие, бесценные доказательства этого «не плевать» Сатору тоже хранит там, за ребрами – факт чего до сих пор старательно отрицал. Даже если эти доказательства Сатору себе просто выдумал. Даже если они на самом деле не имеют отношения к нему самому. Даже если сам Мегуми не вкладывал туда то значение, которое хотел бы видеть Сатору. Даже если Мегуми с его огромным сердцем попросту было бы ровно настолько же не-плевать и на кого-то другого.
Даже если – а Сатору все равно хранит, и отрицать в эти секунды оказывается не в состоянии.
Дерьмо.
Вот только того доверия, который проявлял к нему двухлетний очаровательный карапуз, Сатору не заслуживает – о чем они с Мегуми оба прекрасно знают. Доказывал ведь это снова и снова, год за годом.
И все равно.
Все равно…
Уже готовый выскользнуть в коридор Мегуми – останавливается в дверном проеме. Кажется, его стальной жердью выпрямленная спина напрягается еще сильнее – хотя черт знает, как такое вообще возможно.
Очередной вдох Сатору стопорится.
Проваливается булыжником куда-то в желудок.
Сердечный ритм отдается в затылке – и Сатору испуганно замирает, боясь, что за этим грохотом не сможет услышать ответа Мегуми; боясь, что за этим грохотом все же сможет ответ Мегуми услышать.
А тот молчит еще секунду-другую – и Сатору думает, что, может, вовсе никакой реакции не получит. Может, Мегуми так и уйдет, ни слова больше не сказав.
Может, Мегуми не считает, что он хоть какого-то ответа заслуживает – что справедливо, в общем-то.
От этой мысли больно так, что хочется проверить – не кровоточит ли у Сатору грудина.
Но затем.
Затем…
– С вами маленький я ощущал себя в безопасности.
Слова звучат едва слышным, эфемерным эхом, отскакивающим от черноты стен – этого более, чем достаточно, чтобы внутренности Сатору через мясорубку все же пропустило.
Но совсем не плохим образом.
А потом Мегуми, так и не оборачиваясь – наконец все же в коридор выскальзывает.
Мимо оторопело смотрящего в опустевший дверной проем Сатору не проходит эта оговорка – не просто я.
Маленький я.
Что ж. Он не может требовать всего и сразу, верно? Это уже – так много; много больше, чем он рассчитывал и заслуживал получить.
Одно дело – заставить ощущать себя в безопасности двухлетний очаровательный комок, даже если этот комок носит имя Фушигуро Мегуми.
Другое дело – когда речь идет о не по годам взрослом подростке, который слишком многое пережил и привык полагаться лишь на себя.
Во втором случае понадобится очень много времени и очень много усилий, так много попыток пробиться сквозь стальную броню – без какой-либо гарантии того, выйдет ли что-нибудь. Сатору так опоздал и так проебался.
Он ведь никогда раньше и не пытался.
Он не пытался с Сугуру – сначала не замечая того, что происходит с ним, а после не борясь за него.
Он не пытался с Мегуми – переложив всю ответственность на хрупкие детские плечи и довольствуясь тем, что не нужно нести ее самому.
Зато он мог бы попытаться сейчас – даже если уже поздно.
Но может, все же не поздно.
Может…
…ты холосый.
Сатору осознает, что все это время не дышал, лишь когда делает глубокий, жадный вдох – и прикрывает глаза. Пальцы сжимаются на повязке. Под веками жжет. За ребрами – боль такая, что до крепко сжатых зубов.
А ощущение все равно, будто Сатору впервые за очень-очень долгое время чувствует себя живым.
Сердце колотится в ребра – его предсмертный, агонической вой превращается в обнадеженный скулеж.
Уголки губ дергаются.
Дурацкий.
Замкнутый.
Восхитительный ребенок.
Которого Сатору ни на кого не променял бы – даже на его же двухлетнюю версию.