Work Text:
Ничему не дано было случиться. Рикон погиб из-за него, а Рамси, наоборот, встретил свою смерть не от его руки. Северу угрожает армия мёртвых. Что же до Сансы… Смертельная страсть, что делала возможными их ласки накануне, оказалась слишком неважной после. Джон даже не мог помочь ей похоронить брата — схлестнувшиеся армии растоптали останки последнего мужчины из рода Старков. Как он мог напомнить ей о том, что случилось, после того, как не сдержал ни одного обещания? “В постели мужчины клянутся о том, чего никогда не смогут выполнить”, — сказала ему однажды Игритт. И оказалась права даже после смерти.
Когда несколько лун спустя Джон увидел, что Санса допускает Мизинца в свою свиту, он сбил костяшки в кровь о винтерфелльские стены. Он ведь не может убивать всех, кто хотел бы её, всех, кому она благоволит? Даже не смог своей рукой покарать того, кто растоптал ее честь: егеря позабыли крепче запереть голодных сук — вырвавшись, те сожрали своего пленного хозяина. Собачья смерть была Рамси к лицу, но ему хотелось бы сделать это самому, выбив из поганого рта все зубы до единого, вколотив нос внутрь черепа. Мизинец явился в Винтерфелл победителем, и его сияющая улыбка, не затрагивающая глаз, предназначалась именно Сансе. А вот она совсем потеряла покой. По правде говоря, он и до битвы не видел, чтобы ей было радостно, но тогда…. О, он видит ее лицо даже спустя сотню ночей, когда закрывает глаза. Настоящее удовольствие рядом с ней он испытал не от прикосновений к ее телу, а когда увидел, как спокойно она спит в его объятиях. Он видел, как разгладилась морщинка у губ, как полуулыбка играла на них, когда пришла пора просыпаться. Если всё, для чего он возрожден Огненным богом — это несколько часов ее покоя без кошмаров, он счастлив. А потом были стрелы, и бегущий по полю мальчик с такими же кудрями, как у самого Джона, и сражение, и минута, когда он почти перестал дышать.
Всё оказалось напрасно, и временами Джон желал бы только одного — остаться там, на этом поле, вместо Рикона, и не видеть, как Санса меняется в лице, когда видит его. Однажды за ужином он попытался взять ее за руку, просто чтобы согреть пальцы, видят боги, он не хотел ничего дурного. Она отпрянула, будто обожглась.
Джон думал, что узнал о любви всё, еще скитаясь за Стеной. Однако теперь он понимает: всё, что он узнал — это уроки юношеской страсти, и им же он попытался научить Сансу. Когда наступают вечера, она уединяется в своей комнате, а теперь часто и ужинает там, и он боится, что она запирается от него. А ведь Джон больше не мечтает о том, как прикоснётся к ее груди или погладит округлое бедро. Всё, чего бы он хотел — это не оставлять ее в одиночестве после наступления темноты, убаюкивать перед сном и пробуждать утром. Рассеять синюшные тени, которые залегли под глазами. Быть тем, кто может взять ее за руку. Ответить на ее вопросы и задать ей свои. Она была так любопытна тогда — и так доверилась ему, что он отдал бы Длинный Коготь за возможность снова слышать ее “почему”.
Санса сидела по левую руку за его столом, ходила по тем же коридорам, отдавала приказы тем же людям. Это её руки зашили его разорванный плащ. Но бывали минуты, когда он почти верил в то, что ночь перед битвой ему приснилась. Что и сама Санса, вся из летнего тепла, любившая цветы и песни, только снилась ему, но никогда не жила здесь. Потому что в женщине, улыбавшейся Мизинцу одними губами, он не мог узнать ее.
***
Она помнит, будет помнить до конца дней, как ускользнула с пира после битвы и направилась к псарне. Как просунула длинную палку между прутьев клетки и отодвинула задвижку. И как тогда, когда она почти сбросила с себя все сомнения, Рамси увернулся от собачьего языка и сказал: “Я всегда буду частью тебя”. Как будто провел лезвием на прощание. Она не вернулась на пир и не проронила ни слезинки. Только перестала спать по ночам — убийца, убийца, убийца! Такая же, как он, ничем не лучше. “Скормить человека собакам — занятие, достойное леди Болтон”, — думает она. Однако же Рамси никогда не станет ее частью — он мог бы, если бы был последним, кто приказывал ей, принуждал к грязи, приносил боль. Но она почти нашла способ изжить его. Способ, которым больше никогда не сможет воспользоваться после того, что сделала.
Конечно, она не призналась. За происшествие на псарне пострадали лишь егеря, и то отделались выговором. Никто не жалел, что Рамси встретил свою смерть в собачьей пасти. Но и вернуться в объятия Джона она больше не могла. Тогда, наутро, она думала, что больше не сможет жить без его поцелуев. Но жизнь не кончается на поцелуях — как жаль, что ей снова пришлось обмануться. К вечеру ее младший брат был мертв, а к вечеру следующего дня был мертв и ее мучитель. И ее душа была пуста, разорвана зубами гончих, которых она выпустила. Что могут сделать поцелуи с такими ранами? Еще недавно Сансе отчаянно хотелось жить — вырваться от Болтонов, наконец-то задышать. И короткая передышка опьянила ее, жажда жизни превратилась в смелую страсть, что она направила на того, кому могла довериться. И однажды, в самый темный час волка, лёжа без сна, она призналась себе, что была влюблена. Но ничему из ее мечтаний не дано было случиться взаправду. Её место не рядом с ним, ведь чем тогда она отличается от Рамси, преврающего чистое в грязное? Джона не должна коснуться её грязь. Нет, место Сансы рядом с такими же, как она.
Петир спас их всех, даже такая несведущая в военных делах женщина, как Санса, понимала это. Не было нужды задаваться вопросом, делает ли Петир что-либо просто так. Однако, адресуя ему свою просьбу, она не думала, что же он попросит взамен. Точнее, не позволяла себе думать, чтобы не отступить. “У лорда-протектора Долины есть всё. У вас есть Север, и это даже больше”, — сказал он ей, когда всё было кончено. Правительница Севера и защитница Долины могла посоперничать с самой Серсеей. Когда-то ей хотелось этого союза, смертельного для тех, кто убил ее отца. Всё, чего ей хочется сейчас — спать. Но настоящий сон никогда не приходит, Сансе удается забыться лишь на несколько часов по вечерам, измученной дневными заботами. Ближе к полуночи она открывает глаза, чтобы прислушиваться, не залают ли собаки, не затрубит ли рог, не обрушится ли на нее небо за то, что она сделала.
***
Джон и раньше был внимателен, но одно дело — вглядываться в лес за Стеной, а другое — подмечать женские повадки. Он старался не упустить ни одной детали, и вскоре понял, что между Сансой и Мизинцем ничего нет. Она была с ним вежлива, выслушивала его советы и даже принимала у себя. Но не более, чем старого друга, если его вообще можно было назвать чьим-либо другом. Волчья ревность почти улеглась в его груди, уступив куда больше места нежности, когда Мизинец вызвал его на разговор.
— Я не погрешу против истины, мой лорд, если скажу, что теперь знаю леди Сансу лучше многих других, — и у Джона тут же зачесались кулаки. Но он позволил ему продолжать: — Теперь, когда вы намерены воевать с мертвецами у Стены, леди будет нуждаться в защите.
— И на роль защитника вы предлагаете себя, я полагаю?
— В роли защиты я предлагаю Долину, — Мизинец ухмыльнулся. — Если Север не остановит то, что идет сюда, у нас будет время укрыться глубже или добраться до ближайшего порта. Кажется, вы упоминали, что мертвые не умеют плавать?
Джон чувствовал себя потерявшим меч в разгар боя. Мизинца не волнуют ходоки, это было ясно, но он нашел безупречный повод увезти Сансу. “И лишь богам известно, зачем”, — вопрос бился в жилке на его виске, пока Мизинец не добавил:
— Однако я больше не могу выдавать её за свою незаконорожденную дочь, мой лорд. Да и характер наших отношений не способствует подобной скрытности. Долина заслужила получить леди более достойную, чем Лиза Аррен, а Робин так тоскует по Сансе…
Он умолк, предлагая сделать следующий ход за него. Но не стал состязаться в молчаливом упрямстве и вскоре продолжил:
— Вы не Старк, но вы сын Неда Старка, и я хочу проявить уважение к вашей семье. Поэтому я прошу руки вашей сестры у вас, хотя она могла бы всё решить сама. Она высоко ценит ваше мнение… И ваши достижения, — призрак Рикона повис между ними невысказанным намеком, издевкой, разгадать которую мог бы даже простак Сноу.
У него был наготове ответ, и лучшего он не придумал и в эту минуту: — Вы совершенно правы, я не Старк. И не мне решать судьбу Севера. Единственное мнение, которое должно интересовать и вас, и саму Сансу — её собственное.
— У нас есть месяц затишья, пока войска собираются у Стены. По обе ее стороны, надо полагать. Лучшего времени для свадьбы нам не найти, вы согласны?
— Я буду согласен лишь с тем, что скажет мне Санса. До тех пор не считайте себя помолвленным, Мизинец. И не попадайтесь мне на глаза.
Звук закрывающейся двери прозвучал для Джона как арбалетный выстрел.
***
Лунной крови не было уже четвертую луну.
Сидя над своими записями, Санса думает, что Рамси был прав, но только в ином смысле. Пить лунный чай слишком поздно, да и мейстера в замке нет. Некому и подтвердить её догадку. “Это к счастью”, — приходит мысль, — “иначе Джону обязаны были бы сообщить”. На мгновение ей становится смешно от мысли, что в семье появится еще один Сноу. Пока она не осознает, что в глазах закона она вдова наследника Болтонов, а дети, рожденные в год после смерти лорда, имеют право зваться его именем.
Санса успокаивает себя: здесь, на Севере, к ней обращаются “леди Старк” и не будут оспаривать ни одно из имён, которое она даст ребёнку. Но ей не становится легче, и заплакать тоже не получается. Кем будет ее сын? На каких правах он вступит в свой первый день жизни в Винтерфелле? Она не хочет считать его своим, называть его Старком, но и привести в этот мир еще одного Болтона ей противно. В раздумьях проходит день, затем другие. Джон всегда рядом, и от этого все делается сложнее, хотя сложнее некуда. Она скучает по вечерам в Черном замке, где они могли беседовать обо всем на свете. Руки тянутся поправить его дублет, смахнуть шерстинку с плеча. Когда не спится, Санса вышивает рубашку из домотканого полотна. Белый лютоволк на груди, у самого сердца — там, где под рубахой будет тянуться багровый шрам.
“Принц будет делить с тобой ложе после того, как ты расцветешь. На этом ложе вы сделаете много маленьких принцев и принцесс”, — учила ее септа Мордейн. “Лучше бы тебе научиться получать от этого удовольствие”, — сказала ей Серсея в тот день, когда Санса впервые испачкала простыни. “Но и без этого ты справишься”. Эти слова Санса вспомнила однажды, принимая ванну. Она зачала с ненавистью в сердце, возможно, даже с болью и кровью от новой раны. Здесь нет ничего от удовольствия, и если бы она не знала, что оно в принципе возможно, то рано или поздно приняла бы эту долю. Теперь, когда она знает, несправедливость, постигшая ее в браке, ощущается еще острее.
Сколько у нее времени, пока живот не округлится? Санса набрала пригоршню воды и разлила на грудь. Ей по нраву было справляться самой, жизнь без служанок оказалась не такой тягостной, как она считала. По крайней мере, никто не видел, во что превратилось ее тело теперь. “Он целовал каждую отметину”, — некстати вспомнилось ей. Капли прокатились по телу, словно водопад, и она снова набрала воды и вылила на себя. Теплая вода не могла смыть с нее следов, как и преступлений. Но это было похоже на его поцелуи. Ах, если бы от удовольствия в постели появлялись дети! “Я бы выносила для него десять северных принцев”, — подумала Санса и тогда наконец заплакала.
Решение оказывается проще многих иных. Его приносит Петир, а вместе с ним — вежливый поцелуй.
— Ты станешь править Севером и Долиной, от Стены до Кровавых врат, — говорит он, едва убрав губы с ее лба. — Никто не посмеет оскорбить тебя при таком могуществе.
“Ты продал меня и за меньшее”, — вертится у нее на языке. Но вслух она говорит лишь:
— Когда я должна дать вам ответ?
— Не мне, Санса. Твоего ответа ждет Джон Сноу, чтобы дать разрешение на свадьбу.
Она надеялась, что сможет остаться безмолвной, пока Петир решит всё на правах жениха, и убраться в Долину как можно быстрее. Что ж, придется нарушить молчание. Санса представляет себе еще одну свадьбу: леди Бейлиш звучит даже хуже, чем леди Болтон. На что способна такая женщина? “А ведь я убила отца собственного ребенка”, — ей становится дурно, и Петир успевает подхватить ее.
***
— У чардрева или в септе? — он опирается руками на стол, чтобы не упасть. Вдохнуть так же тяжело, как тогда, между телами павших и пока ещё живых.
Санса не смотрит ему в глаза ни разу с тех пор, как вошла в этот кабинет. Она бывала и ближе к нему, например, когда делила с ним еду, но никогда не оставалась наедине. Только одно дело могло заставить ее войти сюда и закрыть за собой дверь, и Джон не был готов. Но сейчас она подняла взор, глядя куда-то выше его головы:
— Петир не верит в старых богов.
— С каких пор ты зовешь его по имени? — невозможно удержаться от вопроса.
— С тех самых, как он перестал звать меня Алейной.
“Их связывает больше, чем ты думаешь”, — голос внутри равнодушен и зол. “Ты думал, одна ночь перечеркнет всю ее жизнь до тебя?” Санса ждет, прямая как стрела, и он ясно видит будущую корону Севера на ее голове. Он тоже выпрямляется:
— Если это то, чего ты хочешь, я не имею возражений. Но не проси меня отвести тебя к алтарю.
Конечно, она не должна перед ним оправдываться. Север принадлежит ей, и кто он такой, чтобы запрещать ей объединить такие мощные земли? Ведь это всё ради власти, он знает, он увидел бы это в её глазах, если бы она позволила… Оказаться по ту сторону стола рядом с ней заняло меньше мгновения.
— Посмотри на меня, — голос срывается, как у мальчишки. — Посмотри на меня и скажи, что это то, чего ты хочешь.
Джон готов умолять ее, унизиться до чего угодно, только бы получить ответ. Нет, дело не в ответе. Дело в ее взгляде. Он хочет запомнить, как она смотрела на него, прежде чем стала женой Мизинца. А она медлит, прежде чем повернуть голову:
— Я хочу уехать в Долину. С меня довольно смертельных опасностей.
— Тогда уезжай. Я дам тебе золото, охрану, — он хочет сказать “я дам тебе все”, но он уже давал ей обещания, которых не сдержал. — К чему тебе свадьба?
Оказывается, он схватил ее запястья. Но разжимает руки, когда слышит:
— Он даст мне большее.
Помолвку отгуляли давно, а привычку пить за ужином Джон не бросил. Два раза наполнял себе кувшины, прежде чем холод в груди начал отступать. Оба кулака были снова сбиты: он не умеет справляться иначе. Он одичал. Драка, сражение, быстрый конь под седлом, а теперь и выпивка — вот каков он теперь. Через две недели здесь будет свадебный пир, и лучше бы ему убраться отсюда пораньше. Вино будоражит кровь, и он не может отогнать от себя мысли о том, что будет после пира. “Она снова испугается”, — Джон почти не ревнует, когда представляет их вдвоем. Только беспокоится. “Разве Мизинец станет щадить ее? Я обещал, что она больше не станет плакать…” Вольный народ ворует своих жен, почему бы не ворваться к ней и не украсть? Он увезет ее так далеко на юг, как только сможет. Он даст ей цветы, лимоны, свои ласки, дом, который не помнит гари и крови, а она даст ему детей, рыжеволосых, как она… Мизинец получит ее, всю, от кончиков ресниц до глубины ее чрева. Как смириться с этим?.. Всё путается, и он выпивает еще глоток, чтобы стало яснее.
После следующей кружки ему почти не больно. Он отпустит, ведь Долина вправду куда безопаснее для нее, чем Север. И пусть она решает сама, она такая сильная, Санса, “только бы ты больше не плакала, я не позволю ему, ведь он даже не знает, я знаю, я смогу, ты будешь жить, да, я так люблю…” Джон засыпает прямо за столом, и некому увести его в постель так поздно ночью.
***
Петир привез ей отрез розового шелка. Она не носила такие ткани уже давно, но подарок приняла, ведь новое платье обязательно понадобится — не ради красоты, а из-за ее утробы. По ее подсчетам, должна была пройти уже половина срока, но живот все еще не выдавался, да и прочие признаки не беспокоили ее. Она вспомнила, что септа Тиррелов рассказывала ей перед свадьбой с Бесом: когда лунная кровь пропадает, леди чувствуют тошноту (и тогда нужно распорядиться, чтобы в покоях не ставили цветов), их груди становятся больше, а аппетит растет вместе с круглым животом. Она не может припомнить ничего из этого. Тем лучше, ведь нельзя, чтобы хоть кто-то узнал о ее положении. Наверняка она пропустила ранние недомогания, когда отсыпалась после побега в Черном замке. Но, конечно, она шьет платье свободным в талии.
“Розовое поразительно идет твоим волосам”, — сказал ей Петир, когда вручал сверток. Она позволила поцеловать себя в губы, ей не привыкать к его поцелуям. Они всегда были сухими и аккуратными, и когда-то ей казалось, что нежнее её никто не поцелует. Теперь Санса стала сильнее, но не рядом с Петиром — рядом с Джоном.
Последние несколько дней всё валится у Сансы из рук. Её раздражает даже малейшая неурядица и она близка к тому, чтобы кричать на слуг, чего никогда себе не позволяла. А его нигде не нет. Пару раз она замечала в замке его кудри, которые он теперь носит узлом на затылке, или серебристый плащ, лица же не видела с того дня, как было объявлено о помолвке. Северяне не понимали Петира, но были ему благодарны за войско Долины, так что и Сансу отдали ему радостно, выпив ради случая не одну бочку эля. Ещё больше выпивки предстоит потратить на свадьбе, и Санса гадает, появится ли Джон на пиру.
Каждый раз за рукоделием она вспоминает о Джоне. Как он тогда склонился над столом, узнав о ее решении, словно она ударила его под дых. Как просил посмотреть ему в глаза — Санса тогда почти поверила, что он не отпустит ее. И его пальцы на её запястьях, которые она не нашла в себе сил стряхнуть, такие горячие, будто у него живой огонь под кожей. “Огненный бог оживил его, кто знает, что теперь течет по его жилам”, — думает она в одну из ночей. И всё, что она помнит о его губах, прикосновениях, шепоте, обжигающем естестве, прижимавшемся к бедрам, обрушивается на нее с неожиданной силой, так, что даже между ног становится влажно.
— Джон, — шепчет она. — Прости меня.
Когда она встает, живот тянет и пульсирует, и она возвращается мыслями к ребенку. Петира ей не обмануть. Значит, им предстоит разговор, но не раньше, чем после свадьбы — и брачной ночи. Удивительно, но Санса не боится близости. Познав обе крайности, ласки будущего мужа представляются ей чем-то средним, а значит, вполне терпимым. Она будет обязана ему всем: своей безопасностью, именем, тайной рождения наследника. “Если успею родить его”, — сомневаясь, Санса вспоминает все, что Джон говорил ей об армии мертвых. Сначала ей казалось, что эта угроза еще так далека, сперва им нужно вернуть себе Винтерфелл… А после случилось то, что случилось, и это нежданное дитя, и эта помолвка…
“Джон ускачет на Стену”, — пронзает ее догадка. Он не останется смотреть, как Петир берет ее в жёны, он отправится снова биться ради нее. Против войска мертвецов с синими глазами, которому нет числа. Только сейчас она сложила разрозненные картинки и поняла, что же она видела в его лице в день помолвки. Не равнодушие, а жертву. “Кому будет дело до моего ребенка, если мы все погибнем? Как я сумею жить, если он умрет у Стены за сына Рамси Болтона?” Ей так горько, что хочется свернуться на постели под всеми мехами. В животе рождается боль, но она впервые думает о материнстве без неприязни.
А наутро ее постель испачкана кровью, как когда-то в Красном замке. Только теперь рядом нет ни одной служанки, чтобы помочь ей. Санса дивится и ощупывает живот, не поднявшийся ни на дюйм, словно скверное тесто. Прислушивается к боли внутри и узнаёт эти спазмы, эту хорошо изученную судорогу. Ей нужно всё проверить, она должна знать… В мейстерской много книг. Ничего удивительного, если леди Винтерфелла захочет прочитать одну или две этим утром.
***
Приготовления почти что кончены. И к свадьбе, и к отъезду. Когда он прибудет на Стену, всё оставшееся до схватки время следует потратить на тренировки новоприбывших, а еще на укрепление тоннелей и самой стены. Джон не знает, сколько времени осталось точно, разведчики приносят разные вести. Как мог он считать, что его дозор окончен? Он вернул Север дому Старков, но его долг — защитить царство людей от царства мертвых. Теперь, когда он думает об этом, всё царство людей для него сосредоточено в одной женщине. Пока она будет жить, она будет помнить о нем, это Джон знает точно.
Он давно не видел Сансу, и по собственной воле. С самим собой можно быть честным: он боится. Стоит потерять контроль однажды, и он сломает всё, что осталось в ней, то, что она сама успела выстроить после побега. Не зря она собирается замуж за Мизинца и отбывает из Винтерфелла. Он мечтал, что бросит голову Рамси к ее ногам и приведет ее младшего брата домой — и понимал, что даже тогда нельзя будет к ней прикоснуться без разрешения. Что же будет теперь, когда всё случилось наоборот, если он даст себе волю: схватит ее в охапку, зацелует, прижмет к постели и сделает своей? Всё рухнет. Всё будет кончено, и он проведёт остаток своих дней в безумии, ожидая, пока Король Ночи придет по его душу.
Джон думает, что сможет любить её издали. Он попробует.
— Это моё слово и я забираю его, не ты, — Санса говорит с ним мягко. — Разве это первая разладившаяся помолвка в королевстве?
Ему чудится, что он на корабле, так всё шатается вокруг. На этот раз она нашла его не в кабинете, а в личных покоях, и теперь сидит в кресле, пока он мечется по комнате. Если помолвку разрывает она…
— Что он сделал?! — Джон нависает над ней, и почти готов схватиться за оружие. Одно её слово — и тот мертвец. — Что он сделал с тобой, Санса?
Она неделями отказывалась ужинать в Большом чертоге, пряталась в своих покоях, а он даже не попытался узнать, в чем дело. Джону впору казнить себя, а не Мизинца.
— Речь не о нём, — в ее голосе незнакомые нотки, но она не выглядит надломленной. Даже бледные тени под глазами рассеялись, как будто она наконец-то выспалась. Он отмечает это всё по привычке, пока ждет ответа. Ему нужен приговор, чтобы занести меч. Но она молчит, и он отступает.
— Выслушай меня, Джон. Мне нелегко.
В последний раз она называла его по имени, когда… Нет, об этом нельзя вспоминать. Не сейчас. Она хочет говорить, и ему следует слушать.
— Я дважды стояла перед септоном с мужчинами, которых не любила и даже не уважала. Первый не пытался стать мне хорошим мужем, но по крайней мере не обижал меня. Второй… Ты знаешь, что стало с моим вторым мужем?
— Его сожрали собаки, — говорит он, понимая, что она действительно хочет получить ответ.
— Его сожрали собаки. Потому что я открыла их клетки, — слезы в ее голосе царапают ему сердце, но он молчит. — Ты показал мне, чего он лишил меня, чего они все лишили меня. И я решила отомстить! Я открыла клетки, это я, а не егеря, выпустила собак. Они слизывали кровь с его лица, Джон, а я смотрела, и думала, что поступаю правильно, но это не могло быть правильным, — слова падают, как капли дождя в грозу, часто-часто. — Я думала, что во мне всегда будет частица его зла, ненависти, грязи, ведь я стала такой же, как он, понимаешь? Как я могла оставаться рядом с тобой…
Санса закрывает глаза и вдыхает воздух, что кончился в легких. Беззвучно плачет, не сотрясая плечи. Он не знает, что сказать, он вообще не силён в разговорах, но должно что-то сказать. Тогда он преклоняет колени у ее кресла и вглядывается в ее черты:
— Их было четверо. Алисер Торн, Отелл Ярвик, Боуэн Марш и Олли. Олли не был моим братом, ему едва исполнилось тринадцать. Они вогнали свои ножи мне в сердце, и я повесил их за это, — Санса пораженно распахивает глаза, но он продолжает. — Я не хотел возвращаться к жизни, но раз уж я был жив… В Дозоре не держат предателей. Я до сих пор спрашиваю себя, поступил ли я правильно.
Она порывисто прижимает его голову к своим коленям. Молчать и чувствовать, как Санса гладит его волосы — лучше молитвы, лучше победы в драке. Наконец он находит в себе силы спросить:
— Что изменилось?
Вместо ответа Санса размыкает руки и встает. Окидывает взглядом его солдатскую комнату: груда шкур в углу, ножны у стены, сброшенные сапоги и смятый плащ. Как будто ищет что-то, но не может найти.
— Значит, твои вещи уже внизу? — вопросом на вопрос.
Он кивает.
— У нас есть шансы? Против мертвых? — и он кивает еще раз.
Её лицо так близко, что он мог бы испить слезинку с ее щеки, когда она говорит:
— Тогда вернись ко мне снова.
***
Санса не успевает договорить, прежде чем он набрасывается на ее губы. Это не похоже ни на один из тех поцелуев, о которых она мечтала, и всё-таки это именно то, что ей нужно. Она больше не летняя девочка в столичном замке, где все увито розами. Её место здесь, рядом с Джоном, в его руках, рвущих шнуровку на ее груди, сминающих плечи. Сансе хочется кричать, и она выпускает стон наружу, когда он продвигается губами дальше, мажет по шее и почти добирается до горошины соска.
— Прости, — он счастлив и смущен, и не может оторваться от нее. Она вдыхает запах дубленой кожи и пота и смеется. Наконец всё случилось как должно. Он вернется к ней, он подарит ей десять северных принцев, и никому не нужно знать, почему в этом нет греха. Санса вспоминает о четырех ножах, вонзившихся в его сердце, а затем о вышивке.
— Я сшила тебе рубашку. Ты уже знаешь, каким будет твой герб?
— Герб?
— Он точно думает сейчас о чем-то более приземленном, чем гербы и девизы, но отвечает:
— Белый лютоволк, как Призрак. С золотыми, как у Леди, глазами.
И Санса выдыхает в черные кудри:
— Правильно.