Chapter Text
Дикие существа не нападают при случайной встрече — если, конечно, встреча не осложнена тем, что вы оказались между медведицей и её детьми. Существа в лесу не ищут внезапных проблем, и непредвиденные столкновения с волками, медведями, лосями, рысями и прочими для Аякса происходит одинаково: постояли, посмотрели друг на друга, кто-то прорычал, кто-то демонстративно пошумел оружием, и уважительно разошлись.
Дикие существа если и нападают, то из засады, когда достаточно изучили возможную жертву и место обитания. Аякс день за днём ходил от лагеря Птиц до руин на севере и оттуда до дубовой полянки; пускай путь чуть менялся от погоды, веса снаряжения и настроения тифлинга, каждый раз он проходил через одно и то же поваленное через овраг дерево: на одной стороне верхушка, на другой — вырванные корни размером с сарай, даже спустя столько лет чёрная земля держится между собой, и трава растёт на ней, как на стене.
Аяксу не нравилось это место. Он всё думал, что надо перекинуть толстую верёвку подальше и ходить по ней.
***
Лесные твари весьма умны. Не нужен дар мышления, чтобы просчитать простые вещи: куда может отреагировать жертва в первый момент, куда попытается убежать или как решит защищаться.
Не нападают сразу: дают пройти по бревну над оврагом, и перешагнуть наросшие на стволе грибы, и схватиться рукой за мёртвый корень, чтобы прыгнуть дальше. И тогда оно являет себя, отделяется от тусклого окружения, и оплетает руку изувера ещё до того, как потревоженная трава упадёт на землю. Ещё один корень почти нежно забирается под доспех, оплетает за поясницу, прижимает локоть свободной руки к животу.
Что бы ни напало, оно не собиралось убивать быстро, сжимало Цаплю в хватке змеино-гибких стеблей, иглы на них медленно заходили Аяксу под кожу — прорастали из крохотных узелков, совсем как шипы на его собственном оружии, птичьем хлысте.
Он замер, притворившись мёртвым — о, к боли с профессией изувера не привыкать — попытался выровнять дыхание и демонстративно прикрыл глаза.
Он уже был в подобных ситуациях, и в целом не так они безнадёжны: если есть силы пережить ощущение, как кожу и всё что под ней накалывают на шипы. Осложнение в том, что кровь даже не выступает на свежих ранах: вместо этого она наливается золотыми ягодами на самой хищной лозе.
Когда она соизволит утолить первый голод — а тела тифлингов держатся долго — то потеряет бдительность, и тогда Аякс как раз дотянется до рукоятки белоцерковного ножа на бедре. Или до страницы тревожного сигнала в кармане.
Ещё один шрам среди множества шрамов, не более…
Не успел додумать успокаивающую мысль — вот уж чего, так всплеска адреналина не хватало — не успел закончить успокоительную речь, потому что в конфликте появилась третья сторона, и от её появления Аякс чуть не закричал сам — только не от страха смерти, а в отрицательном «Нет, убирайся!»
Он услышал волчий лай, и вой, и звук соприкосновения упитанного щенячьего тела об землю. Только вместо щенка изувера упало нечто огромное, меховое и потустороннее, неловко потыкалось носом в рёбра, в плечо, в середину спины, прежде чем схватиться зубами за то, что, по мнению животного, не свойственно телу Цапли и не сорвать с него кусок доспеха.
— Это немного не то, — против воли хмыкнул Аякс.
Он открыл глаза и выразительно скосил их на толстый корень на собственной руке. Пускай щенок и принял вид большого волка, он припал на передние лапы и извинительно опустил уши и снова подпрыгнул, вцепился зубами в щупальце и без лишних церемоний вырвал её, не вполне понимая, что рвёт ещё и руку своего знакомого.
Кажется, на пару секунд Аякс потерял зрение оттого, что место от локтя до запястья превратилось в отдельно кости и отдельно мясо, и за это время успел подумать, что это Маря, потому что из всех волчат только у неё разные уши: одно чёрное, а от второго серый обрывочек.
Он слабо помнил, как освободился от лозы на животе и как после этого оказался на земле, и куда делся противник, и предпочёл бы не помнить, как Маря тянула его за все части одежды, зализывала свежие дыры в теле (бесполезно) и не давала заснуть прямо здесь в холодной лесной земле.
Она настойчиво тянула его к дубовой полянке.
— Нет, — слабо говорил ей Аякс и пытался отползти обратно, надеясь, что тело исчадия само восстановится за пару часов неподвижности. — Нет же, я не могу так…
Трудно сказать, как именно нельзя явиться в полый дуб: то ли страшно показаться раненым и слабым перед Руфином, за кого нёс ответственность, то ли будет возмутительно войти в чёрную святыню с оружием и в доспехах.
Или Аякс не мог двигаться. Обычно не замечал расстояния от оврага до полянки — прыжок, рывок через частокол обгоревших елей, в полоску мёртвых берёз длиной двадцать шагов, траншея времён войны — и вот полянка, издалека безжизненная как всё вокруг, вблизи нежно-зелёная, неподвижная, акварельно-прозрачная растительность как иллюстрация из детской книги, бледный фон лишь подчёркивает великолепие дуба в центре — трёхрукого, нагло-лиственного, расколотого трещиной от начала «рук» до самой земли.
***
Собачки волновались так сильно, что бросили играть и лежать рядом, пытаясь Руфина согреть. Сначала бестолково носились кругами, принюхивались то к корням дуба, то к трещине в стволе, то к потухшей горелке. Аякс оставил походную печку-свечку, чтобы Руфину было на что смотреть — в зависимости от того, сколько внутри осталось топлива, искорка светила то белым, то жёлтым, то красным.
Аякс возвращался до того, как искорка погаснет, и заставлял её светить ярче, ставил сверху котелок и делал суп из порошка.
Потом снаружи задул ветер, по стволу застучал сильный дождь, с развилки под тремя ветвями закапала вода, и свечка погасла на самом красивом золотом свете. Зажечь бы её снова, Руфин помнил как надо, но кресало из белого металла в непослушных руках не создавало искр, сколько ни пытайся попасть краем об край.
Оставалось только расстроиться и заснуть, Руфин уткнулся лицом в спальный мешок, чтобы никакого света не видеть — ни золотого, на призрачного, ни небесного. Вот и пожалуйста, вот и не нужно!
А потом собачки заволновались, и шумели, и бодались, и тянули за волосы, а уж как скулили жалобно — сердце разрывается.
Руфин позволил себя тащить, хотя сначала они тянули в разные стороны. Потом Маря, Кукша и Рогач вспомнили, что им сначала надо договориться, у них произошёл ритуал, похожий на считалочку, и главной выбрали Марю: наверное, потому что она единственная не хромала ни на какую ногу.
Она с рычанием вцепилась Руфину, младшему своему названому брату, в волосы — потому что выцветший от старости подол она может и оторвать — вцепилась и потащила по земляным ступенькам наверх, к трещине. Остальные поддерживающие лаяли и крутились под ногами.
Руфин прохромал на первую ступеньку, поднялся на вторую и прислонился к стене. Белая от небесного света трещина казалась далеко, и приближаться к ней Руфин не имел ни малейшего желания.
— Аякс наказал не выходить, — сказал еле слышно.
Маря вздыбила шерсть и злобно зарычала, и Руфин почувствовал себя скованно, будто его ругает мама.
— Нельзя мне выходить, — повторил примирительно. Потому что когда ругают, с первого раза никогда не слушают.
По этой причине разговор повторился несколько раз, так что Руфин успел осилить ещё одну ступеньку наверх. Она показалась легче, чем первая.
— Тебе Аякс ничего не запрещал, вот и выходи, — наконец придумал Руфин. — Стань как взрослый волк и беги. Я помогу…
Он прислонился к стене — ой, смотреть вниз страшно, падать будет высоко — и потянулся рукой к янтарным бусам поверх воротника, начал пересчитывать их деревянными пальцами, торопясь трижды повторить стишок.
Не из очень ты великих, не из очень чтобы малых: головой закроешь солнце, заслоняешь месяц ясный, лапы — те вросли в заливы, в тёмные речные тони. Если лапу ты подымешь, в тучах сделаешь просветы, если лапу ты опустишь, дуб к земле пригнёшь столетний.
Маря напоследок рыкнула, встряхнулась, привыкая к взрослой себе, отряхиваясь от рифмованных слов, и щучкой выскочила наружу, туда, где царит смерть.
***
Руфин стоял в тени у огромной трещины и не находил сил выйти на свет или хотя бы заглянуть наружу. Как выглядит смерть, от которой Аякс так хочет его огородить? Он упоминал выжженную землю, мёртвые деревья и покинутые дома.
Недавно Руфин вспомнил, как выглядел лес давным-давно, когда он с Августой ходил собирать лекарственные растения, и удивился, что деревья могут быть зелёными; хотя он слышал шелест листвы дуба-защитника, ни один жёлудь, ни одна зелёная веточка никогда не залетали в сплетение корней. Временами три руки приходили в движение, ствол содрогался, ветви трещали, и по стенам стучало нечто; на это Руфин говорил «Спасибо за беспокойство, Матушка Сумарок», хотя она никогда не отвечала.
В давней жизни листья росли на нём самом; даже зимой кислица, земляника и морошка пробивались там, где кожа тонкая: сквозь венки на запястьях, на висках, за ушами, на кисточке хвоста. Их росло немного, ведь Руфин родился тронутым осенью, — или, как говорили, это тень Сумарок не давала ему цвести — но сколько бы мало их ни росло, маленький Руфин привык чувствовать под тонкой кожей свежий привкус солнца или щекотное прикосновение пчёл. Сейчас, конечно, ничего не растёт, сколько супа ни ешь, сколько рядом с печкой-свечкой ни сиди.
Руфин смотрел на полоску тусклого дневного света и думал: если я выйду под солнце, появятся ростки; но тогда придётся выходить постоянно, а то они завянут. А это хуже, чем совсем их не чувствовать.
— Матушка Сумарок, а что ты скажешь? Надо ли знать про небо, если под ним нельзя появляться? — спросил у ствола, к которому прижимался. Ответа, конечно, не последовало, но Матушка обидится, если не спрашивать её мнение.
Наверное, она сказала бы: пока можешь взять чужой свет, конечно же протяни к нему руку. Забери всё, что можно взять.
Руфин не успел сказать «Спасибо за совет, Матушка». Его толкнул на ступеньку выше Рогач — он обожал бодаться всеми своими тремя сильно разросшимися рогами, а издалека и вовсе выглядел, будто у него на голове пророс саженец клёна.
***
И что ещё страшней, Руфин услышал тяжёлое дыхание, какое бывает, когда несёшь неподъёмную ношу. Волчата не устают и не чувствуют боли — хотя по их виду и не скажешь — а вот Аякс…
Маря появилась на самом верху лестницы, её шерсть во множестве золотых пятен — мелких, как случайные брызги, и покрупнее, как размазанный отпечаток ладони. Аякс с видимым трудом не зашёл — вполз на коленях, цепляясь чёрной ладонью за её шерсть.
— Доброе утро, — заученно сказал ему Руфин, не успев даже почувствовать страх.