Work Text:
Она умирала. Снова и снова – тысячи раз, день за днем, год за годом, и не было никакой разницы, где приходилось прощаться с жизнью – на далекой Земле, среди небоскребов и гула машин, или же здесь, на Форге, надежно укутанной туманом и мягкой серостью неизменных сумерек.
Она умирала. В отчаянии тянула руки к единственному ребенку, прощалась навеки и с ним, и с его отцом. Ярким крылом взлетал широкий рукав кимоно и тут же опадал, будто ставя точку в этой истории.
Она умирала. Каждый раз как в первый – с теми же болью в сердце и тоской в глазах, словно не зная, что завтра снова встретит своего Пинкертона и запоет извечную песню несчастной любви.
В этот субботний вечер она - прекрасная Чио-чио-сан - умирала на сцене Форгетанского театра, и зрители не могли оторвать взгляда от изгиба ее набеленной шеи и капризно-алых губ, сложенных в чуть фальшивой улыбке. Никто не сомневался, что перед ними самое блистательное воплощение мадам Баттерфляй, и только Дэн, стоя за кулисами, тихо повторял:
- Я лучше. Лучше.
Но его несогласие тонуло в шквале аплодисментов и всеобщего обожания.
Дэну не доверяли главных ролей, тем более женских. Учитель отмечал его талант, но не спешил ставить в основной состав. Слишком мал и неопытен – вот и все, что он получал в ответ на свои вопросы. Как только разговор заходил о роли, учитель прижимал Дэна к себе, ерошил волосы и повторял, что кое-кто совсем еще ребенок. Возможно, так оно и было, но весной ему сравняется восемнадцать, а роль Кэт уже отдали Тони, самому младшему в труппе, и никто не вспоминал про его детское личико и отсутствие опыта.
Режиссер загадочно улыбался Дэну и повторял, что любовь к профессии нужно доказывать на деле, тогда и роли не заставят себя ждать - какие только душа пожелает. А душа Дэна желала сыграть Чио-чио-сан, и сыграть так, как не играли прежде, явить на дощатой сцене навсегда утерянное чудо – истинную Женщину, во всем ее великолепии, красоте и нежности. Подарить форгетанцам призрачную надежду, желание прожить еще один день.
Даже он, подросток, понимал, что здесь, на неприветливой и холодной планете, роль женщины – самая важная из всех возможных, и она давно вышла за рамки театра.
Почти сотню лет назад на пустынной Форге обнаружили богатые залежи Виталиса – ценного минерала, способного бесконечно продлевать человеческую жизнь. Начались разработки, был создан огромный город, работавший во благо земной цивилизации, рождались новые поколения форгетанцев, никогда не видевших бескрайних лесов и смены сезонов.
Но когда Дэну шел третий год, на шахтах произошла серия взрывов, и Виталис, призванный дарить жизнь, вдруг начал сеять смерть. Ядовитые пары, вступив в контакт с влажным воздухом Форге, отравляли все вокруг, люди умирали семьями, кварталами, районами. Улицы опустели, разработки остановились.
Эвакуация была спешной – все имеющиеся в ангарах корабли отправились на Землю, вместив в себя лишь малую толику населения. Судьба их так и осталась неизвестной: связь с родной планетой оборвалась, не прибыла и обещанная ранее помощь.
Люди продолжали погибать, особо восприимчивым к неведомому заболеванию оказался женский организм. К тому моменту, когда мор прекратился, женщин на Форге не осталось. Только мужчины – менее тысячи на сегодняшний день. Все они были обречены на вымирание. И кто-то из них умрет в одиночестве.
Для форгетанцев «завтра» не имеет смысла, они лишены надежды и только тоска об ушедшем снедает их изнутри. Театр стал единственным источником радости, мимолетным прикосновением к прошлому, к тем дням, когда они мечтали продлиться в своих сыновьях и внуках, строили планы и сгорали от страсти к женскому телу.
Саймон, прима единственного театра, стал для них иконой, они молились на его улыбку, искали благосклонности, осыпали подарками и комплиментами. И пусть по сути он был таким же мужчиной, как и они, но душа его знала женские секреты, а в каждом движении жила позабытая томность легкомысленной кокетки.
«Нацепить платье может и шлюха из нижнего квартала», - повторял учитель, и Дэн жадно внимал его словам. «Не пудра и духи делают женщину, а поворот головы и манящая улыбка» - убеждал своих актеров требовательный режиссер. Но Дэн не понимал, каких ужимок, взглядов и движений от него хотят. Он был слишком мал, когда умерла мать, и воспоминания его были такими же смутными и нечеткими, как погруженный в дымку уличный пейзаж. Он мог сыграть только женщину, выдуманную им самим, такую, какой он ее представлял по книжным страницам и рассказам отца. О, отец до самой смерти повторял сыну, как тот похож на мать! Что у него ее улыбка и кроткий взгляд, да и привычка склонять голову на бок, когда в чем-то сомневается – точь-в-точь ее. Дэн верил и все больше укреплялся во мнении, что только он сможет сыграть женщину так, как надо. Именно он, а не Саймон, к которому в гримерку пожаловала целая делегация высоких гостей. Старый барон Ковальски вышагивал впереди, в его руках покачивался пышный букет оранжерейных роз – безумно дорогое удовольствие, доступное лишь самым богатым форгетанцам. Члены городского совета – совсем дряхлый Криггс, беспрестанно кашляющий в шелковый платок, и широкоплечий Стенли – держались чуть позади. Замыкали процессию молодые офицеры, и сердце Дэна пропустило удар: он увидел Харольда Хатчинсона, красивого, статного, с белозубой улыбкой и франтоватого вида усиками над пухлой губой. Все они суетились вокруг Саймона, осыпали его похвалами и поздравляли с удачной ролью, и Харольд не был исключением – в этой большой комнате он замечал только мадам Баттерфляй, ее пестрое кимоно и черные брови вразлет.
«Когда-нибудь я займу место Саймона, и Хатчинсон будет смотреть только на меня. А я – на него…» - думал Дэн и еще больше сгорал от нетерпения получить главную роль.
- Дэн, принеси гостям напитки, - приказал учитель, и юный актер поспешил выполнить поручение.
Дэн частенько прислуживал на чужом празднике жизни, пока что ему доверяли только эту роль. Тяжело вздохнув, он принялся расставлять на подносе рюмки, графины и закуски. Приносить еду, убирать за поклонниками Саймона и выслушивать недовольное бормотание за нерасторопность – ко всему этому Дэн привык, но сегодня в его душе плясали незнакомые бесы, подмывали сделать что-то необычное, из ряда вон. И он решился.
Пусть первую женскую роль он сыграет не на сцене, а здесь и сейчас. Лучше публики не найти.
- Чего пожелает барон? – спросил он, опуская поднос на лаковый столик. Спросил и едва заметно улыбнулся, привычно склоняя голову на бок.
«Ну и, как вам мой «поворот головы», - подумал он и с ликованием заметил интерес в глазах барона.
- Какие красивые цветы, - Дэн едва коснулся букета, все еще лежавшего на коленях у старика. Скользнул по бархатистым лепесткам и незаметно провел пальцами по руке Ковальски. Барон довольно ухмыльнулся. Похоже, он только что разглядел новую звезду театральных подмостков.
- Нравятся?
- Да, - кивнул Дэн, продолжая смотреть в глаза барону.
- Иди-ка сюда, поближе, - и Ковальски сгреб мальчишку в охапку, крепко прижав к объемному животу. Сквозь тяжелый аромат роз Дэн отчетливо заметил кисловатый запах старого тела и попытался отстраниться, но барон держал крепко – старательно примащивал одну из роз за ухо будущей звезды, в чем уже ни капли не сомневался.
- Хороша принцесска, - тоном знатока протянул Ковальски, затем шлепнул Дэна под зад и отправил прогуляться, чтобы мальчишка не мешал их «скромному празднику».
Спустя час гости и Саймон покинули пропитанную сигарным дымом гримерку, умчавшись продолжать веселье в один из форгетанских кабаков. Утихли сальные шутки и громкий смех, остались только пустые бутылки, гора объедков и букет роз, небрежно брошенный капризной примой на грязный пол.
Дэн поднял цветы и, бережно прижав к груди, посмотрел на себя в большое зеркало.
- Вы были прекрасны, - и он подмигнул своему отражению.
- Разве может быть иначе? – Дэн улыбнулся, представляя, что стоит на сцене и принимает похвалы от восторженных поклонников.
- Божественная игра!
Мечты, детские мечты. Дэн рассмеялся. И вздрогнул от громкого крика.
- Эй! А ну положи на место! Это мое!
В дверях стоял Саймон, его лицо было перекошено от ярости, пьяные глаза горели ненавистью. Он подошел к Дэну, отобрал у него помятый букет и с силой отшвырнул в сторону.
- Шлюшка мелкая, что задумал? Не трогай мои вещи!
Дэн попятился, испуганно глядя на Саймона. Он и раньше убирал гримерку, ставил цветы в вазы, развешивал костюмы. Никому не было дела, что он трогает и как, так почему же сейчас все иначе? Откуда столько злобы?
- Маленькая гнида, показать тебе твое место? – и Саймон с размаху ударил Дэна в живот, заставляя согнуться пополам от боли. Все-таки в руках хрупкой Чио-чио-сан была мужская сила.
- Я ничего, ничего такого, - принялся оправдываться Дэн, пытаясь увернуться от ударов.
- Думаешь, теперь в дамках? Да? - Саймон выдернул розу из его прически и, тыча ею в лицо Дэна, поинтересовался: - А это что такое? Роль зарабатываешь?
- Это же шутка.
- Сейчас ты у меня эту шутку сожрешь до самого черешка, сучонок. Думаешь, я ничего не понял? Сначала Тони свой тощий зад Криггсу подставил, теперь ты на Ковальски заглядываешься.
- Я не… - Дэн не успел договорить, стоило ему открыть рот, как Саймон ловко запихнул туда цветок.
- Помолчи и послушай. Я тебе много чего скажу. Поучу жизни. Хочешь роль? Засунь свои актерские таланты куда поглубже, все равно не пригодятся. Ты лучше соси усерднее, да зад подставляй.
Дэн не верил своим ушам. Хотя… Сейчас поведение учителя приобретало совсем иной смысл. У загадок вдруг нашлись ответы, и они были такими очевидными.
- Ты правильно понял, подкатить стоит к барону, он тут многое решает. Старый козел, но ты не смотри, фантазии у него весьма юные. У старичка и встает-то через раз, но посмотреть, как другие дрочат – это всегда пожалуйста. Так что, если желаешь потрахаться с ножкой стула, с серебряным подсвечником, да со всем столовым серебром по очереди – вперед. Но учти: узнаю – ноги переломаю, говнюк.
Отдышавшись после гневной тирады, Саймон похлопал Дэна по щеке и покинул комнату.
Занавес. Трагикомедия окончена.
На следующий день юному актеру пришлось признать, что его более взрослый и успешный коллега был прав. Барон заявился на утреннюю репетицию и потребовал включить Дэна в основной состав, буквально на пару арий. Конечно же, Чио-чио-сан.
- Спой, птичка, не стыдись, - прошипел Саймон в спину дебютанта, уходя со сцены. И добавил совсем тихо: - Посмотрим, как ты запоешь через недельку-другую.
И Дэн пел – старательно вытягивая ноты. Когда прозвучали последние аккорды, в зале воцарилась тишина. Все выжидательно поглядывали на барона.
- Великолепно! – и Ковальски хлопнул в ладоши, радостно выкрикивая: - Я так и знал, знал! Еще вчера понял.
Его восторг разделил учитель, а затем и вся труппа. Актеры улыбались, впрочем, даже Дэн понял, насколько фальшивой была их радость.
- Иди сюда, милый. Поговори со мной, - барон протянул руки к Дэну.
Едва тот спустился со сцены, Ковальски обхватил его за плечи и потянул на выход, шепча на ухо, как он тронут чистым невинным голосом. И тут же добавил, что юному дарованию не хватает чувственности, но он, добродушный старичок, поможет решить эту проблему.
- Малыш, будешь умным мальчиком, и я добуду тебе роль.
Дэн торопливо кивнул и попытался сбросить чужие руки, но барон прижал его к себе еще сильнее, впился морщинистыми губами в пересохший рот, засовывая скользкий язык все глубже и глубже.
Наконец, Ковальски отпустил его и тихо добавил, что будет ждать до вечера пятницы. Только до этого вечера, иначе его предложение прогоркнет, как прошлогоднее масло.
Пошатываясь, Дэн добрел до гримерки, забился в угол и, уткнувшись головой в колени, попытался решить, как быть дальше.
Он мечтал о сцене. Хотел роль. Но должен же быть другой выход? Ведь он не такой, как Саймон, он не продает себя. Есть же великая любовь, и служить стоит только ей. Любовь к театру. И к Харольду Хатчинсону.
Нет, он поступит совсем иначе.
2.
Дверь противно скрипнула и Артист, обернувшись, махнул капитану Ханину рукой – вместо приветствия. Он увлеченно смотрел в мониторы и приглашал вошедшего присоединиться.
- Добрый вечер, Аркадий Семенович, - поздоровался капитан, но в ответ получил только раздраженный кивок головой.
Помявшись пару секунд у порога, Ханин присел рядом с Артистом, украдкой взглянув на один из мониторов. Видеотрансляция очередного опыта, новое задание штаба. Никто не сомневался, что успех будет грандиозным, от Аркадия Семеновича другого не ждали.
- Вызывали? – пытаясь хоть как-то начать разговор, спросил капитан. Естественно, вызывали, иначе бы ему не выписали пропуск в святую святых – логово Басменова, эксцентричного Артиста.
- А как же, батенька. Звал, еще как звал. Хвалиться буду.
Аркадий Семенович потянулся, нетерпеливо потер переносицу, выждал паузу - к чему-то прислушиваясь, словно ждал нужного такта для вступления. Ханин поежился – недаром Басменова Артистом кличут – ведь роль играет, даже сейчас играет, и непонятно, какую именно. Добрый ли герой, злой ли – черт его разберет. Только капитан много слышал про Аркадия Семеновича и про его таланты. Гипнозом тот владел мастерски, даже в какой-то степени слишком – на грани фантазии, его и высшее руководство побаивалось, всячески подмазывая. Ходило немало слухов и о том, что выполнял Басменов маленькие поручения от властьимущих, настолько скользкие, что другим такие ребусы были не под силу, а он решал с блеском, так, что все тихо и все довольны.
Вот и сейчас Артист нацепил маску деревенского простачка, только не знал Ханин пьесы, не мог в полной мере оценить игры. В прошлую их встречу Аркадий Семенович вещал высоким слогом про величие государства и мир во всем мире, чуть раньше – сыпал по-французски, цитируя то ли Наполеона, то ли Сартра, капитан не совсем разобрался в том цветистом монологе. Только чудилось Ханину, что за одной маской Артиста скрывается другая, а за ней еще одна – и так до бесконечности. И нет за масками настоящего лица, нет истинного Басменова. То ли заигравшись, потерял, то ли и не было вовсе.
Наконец, прокашлявшись, Артист начал свою речь, явно заранее заготовленную.
- Вот это вот, - он обвел рукой кабинет, указывая на экраны многочисленных мониторов, - моя гордость, моя, так сказать, музыкальная шкатулка.
- Шкатулка? – не веря своим ушам, переспросил Ханин.
- Именно, что шкатулочка, да еще и с секретом. Фигурки не простые, заводные. Повертел ключиком, и запели – вот сейчас, послушай, арии мурлычат по-итальянски, да дивно так, как будто всю жизнь учились.
Капитан прислушался. Действительно, все, как в опере, только он не большой знаток, фальши не заметит.
- Это что? Зачем это?
- А это, друг мой, бесценнейшая разработка, из тех, что повернут события кверху задом. Ясное дело, для тех, что за стеной скребутся. Заведу свои игрушки на полный оборот и пущу ворота отворять, пусть позабавятся.
Артист намеренно говорил загадками, довольно улыбаясь и глядя капитану в глаза. Проникновенно и по-отечески, только от этого взгляда у Ханина слабели ноги и нападало неприятное оцепенение.
- Что-то я ваши иносказания не совсем понимаю, - капитан тряхнул головой, поспешно отгоняя морок.
- Да просто все, милок, просто. Шпиёнов я готовлю, первосортных, из тех, что родную сторонушку не продадут, даже если сильно захотят. Шкуру с них снимут, ручки-ножки оторвут, а они – ни слова. Как тебе такой поворот, служивый?
Капитан поморщился, устав от фальшивой русскости, от грубой игры и явной над ним насмешки. Поднялся со стула, прошелся по комнате, но так и не успокоился, в нем бурлили и злоба, и обида за то, что тыловые крысы, такие как этот Артист, играют в глупые игры, а серьезные ребята гибнут один за другим на передовой.
- Какое отношение имеет к развитию шпионажа вот эта ваша оперетка? – вспылил он, надвигаясь на Басменова широкой грудью, мечтая раздавить его, как надоедливого клопа.
– Нарядили баб в кимоно, петь заставили, а смысл в чем? Устроили детский утренник!
- Да не кипятись, капитан. Сейчас растолкую. – Аркадий Семенович тихонько рассмеялся, кашлянул в кулачок и посмотрел на Ханина, укоризненно покачав головой, словно видел перед собой несмышленого мальчика. А может, и впрямь так считал.
- Смотри внимательнее, дружочек. Тут не баба, а невинный юнец, хорошенький до неприличия. Сам бы откушал, да только это еще успеется, - Басменов отер рукой рот, так, словно уже полакомился и оставалось только избавиться от крошек.
- Мерзость какая, - вырвалось у капитана. Про «эти» пристрастия Басменова он сполна наслушался, едва его командировали к штабу. Предупредили, чтобы не сильно уши развешивал и тылы не подставлял – Артист только с виду немощный старичок, а сила мужская все еще при нем, да и хватка у него акулья, кто попал на зубок – не выскочит.
- Мерзость? – ехидно переспросил Аркадий Семенович и тут же добавил: - А это кому как, милейший, кому как. Или вы что-то против имеете?
Губы Артиста скривились в гаденькой улыбочке, не предвещавшей капитану ничего хорошего. Настало время сменить и тему, и тактику.
- Аркадий Семенович, вернемся к вашему эксперименту. В чем его суть? – капитан изо всех сил пытался сохранить беспристрастность, только получалось у него совсем плохо. А ведь Ханин славился выдержкой, не просто так его к Басменову приставили, верили, что не прогнется, не примется заискивать.
- Суть? Ишь чего захотел, чтобы без присказки всю сказку услышать. Не хорошо это. – Артист шумно вздохнул и покачал головой. Вдруг его лицо переменилось, и он заговорил совсем в другом тоне, отбросив всякую елейность: - Капитан Ханин, знаете, нет у вас уважения к старшим. Не только по возрасту, спешу заметить.
- Виноват, - капитан тут же пошел на попятную.
- Вот так уже лучше. Смирение, молодой человек, еще никому не мешало. Про опыты свои я все-таки расскажу, хоть вы того и не заслужили. Да и начальству вашему рапорт не подам, жаль мне вас, за победу ратуете, похвально.
Ханин промолчал, запоздало понимая, что и так наговорил лишнего.
- Главная проблема человека – его память. Прошлое есть у каждого, а в нем родные люди, любимые женщины. И не только женщины, - добавил Басменов после секундной паузы, следя за реакцией капитана, но Ханин сдержался, ни единым движением не выказав раздражения. - Даже если ты круглый сирота, все равно найдется что-то дорогое сердцу, какая-то сущая мелочь, на которой можно сыграть. Особенно, зная нужные методы. Не мне вам объяснять, что после пары допросов даже немые начинают обнаруживать небывалое желание пообщаться: руками показывают, письма пишут, порой целые мемуары. Все по полочкам раскладывают и на блюдечке с голубой каемочкой преподносят.
- А вот эти, в платьях, не сдадут? Что-то с трудом верится, – кивнул Ханин в сторону одного из экранов, на котором упомянутый юнец извивался в руках развратного старика.
- Сдадут. Только их прошлое ни один человек за чистую монету не примет. Будут колоть до последнего, распотрошат в попытках вытянуть хоть что-то, похожее на здравый смысл. Знаешь, через пару дней этого мальчишку можно по частям пилить, он тебе в муках совести признается, что его дом родной – планета Форге, что дело его жизни – в театре женщину играть, дарить людям радость. И все это будет так искренне, с таким надрывом – так не сыграешь, в это верить надо.
- И? – капитан опешил.
- Да что и! Признают помешанным, пустят в расход и дело с концом. Теперь ясно? Кто же с дураком возиться будет? От перевербовки страховка стопроцентная. От утечки информации – чуть поменьше, но тоже защита крепкая.
- Каким же образом вы собираетесь работать с полоумными? Они же к нормальной жизни не приспособлены, на них пальцем на улице показывать станут. Не только разведка, но и дети в песочнице.
- А вот тут вы ошибаетесь. Мы не только переписываем прошлое, но и даем настоящее. Искусственное, естественно. На Форге прибудет спасательный отряд с родной Земли, который там ждут лет пятнадцать, не меньше. Дальше будет курс адаптации, где мы заложим все необходимые знания, чувства, желания. После – отпустим птичку на чужое поле, пусть собирает по зернышку и приносит в клювике.
- А мальчишка этот… - Ханин снова посмотрел на экран, и в напудренном лице ему померещились знакомые черты. Словно видел где-то и даже совсем недавно.
- Неужели признал? – всплеснул руками Артист, вернувшись к своей роли. – Образец тестовый, потому скрывать смысла не вижу. Держи, капитан, вот его личное дело.
Ханин развернул папку и первым делом натолкнулся на хорошо известное ему лицо. Денис Свечкин, несколько месяцев назад прибыл в штаб, специалист по электронике, про него говорили, что любую сеть взломать может, мол, нет такой защиты, что ему не по зубам. Скромный паренек, застенчивый. Поговаривали, что у него любовь с генеральской дочкой. А теперь что же? Плевать на его умения, промыли мозги и в старлетку перекроили?
- Так вы над своими опыты ставите? – вмиг осипшим голосом поинтересовался Ханин.
- А над кем же еще? – Басменов развел руками. - Люди изначально нужны талантливые, навыки, уж простите, ни под каким гипнозом не внушишь. Я не Бог, из осла человека не сделаю.
- Почему именно Денис? Лучший или что?
- Капитан, успокойтесь. Это только начало. Дальше – больше. И задумайтесь над своим поведением, я вам настоятельно советую. Настоятельно, – повторил Артист и мягко подтолкнул Ханина к двери.
3.
Дэн решительно отворил кованую калитку и зашагал к обветшалому особняку барона Ковальски. Вся прошлая ночь ушла на раздумья, решение было принято и не подвергалось сомнениям. Если гравиевая дорожка, по которой он идет, считая шаги, приведет его к главной роли, то это единственно верная дорога. И пусть ноги немного дрожат, пусть на душе неспокойно, он выдержит это испытание. История не знает легких путей к счастью.
Дэн постучал в массивную дверь, и она тут же распахнулась, будто его ожидали с нетерпением. На пороге стоял дряхлый старик в ливрее, один из немногих дворецких, что еще остались в богатых домах. Былая роскошь, но уже в состарившемся, запыленном, как и сам дом, виде. Старик нехотя поздоровался с гостем и приказал следовать за ним – вверх по лестнице со скрипучими ступенями, мимо пейзажей в массивных рамах с застарелыми пятнами плесени в иных особо вычурных завитках. Наконец, дворецкий остановился, осторожно постучал в дверь, прежде чем ее открыть, и довольно грубо втолкнул Дэна внутрь. Это была спальня – все еще роскошная, но довольно захламленная. Кровать была разобрана, а может, не убиралась с самого утра. Барон, в накинутом на голое тело халате, восседал в углу, у маленького стола, заставленного тарелками и хрустальными фужерами. Большой и абсолютно круглый живот его упирался в столешницу, словно отдаляя хозяина от вредных блюд. В руках у Ковальски была куриная ножка, по пальцам стекал жир и темно-красный соус. Он окинул вошедшего недовольным взглядом, но тут же оттаял, признав долгожданного гостя.
- Ах, пришла моя сладенькая Чио-чио-сан! Мой невинный бутончик! – довольно воскликнул барон и замахал рукой, приглашая Дэна подойти поближе.
- Добрый вечер, господин Ковальски, - и «невинный бутончик» нетвердым шагом двинулся к ужинавшему старику, чтобы через секунду оказаться у него на коленях, крепко прижатым к оголившейся груди. Жирные пальцы оставляли следы на парадной рубашке Дэна, но он чувствовал, что эти пятна – не единственная грязь, в которой ему предстоит вывалять и себя, и свои принципы.
- А я знал, что ты придешь. Ты же умненький мальчик, не так ли? – и барон, не церемонясь, принялся раздевать Дэна. Ощупав бока, он остался недоволен его излишней худосочностью.
- Кожа да кости, непорядок. Но это ничего, я тебя откормлю, сахарный мой. Вот, попробуй, - и барон, предварительно окунув мясистый палец в соусник, сунул его Дэну в рот, протолкнув до самого горла. – Вкусно, хороший мой? Ну, пожалуй, поесть мы еще успеем. Уж очень мне хочется десерта.
На этом «ухаживания» Ковальски счел законченными и поспешил перейти к более интересной части вечера. Уложив Дэна на кровать, он стянул с него белье и окинул оценивающим взглядом. Мальчишка смущался, стыдливо прикрываясь руками, что особенно нравилось барону. Саймон давно превратился в обычную шлюху, потакающую любому капризу и с готовностью оголявшую зад, а на Ковальски такой подход навевал скуку. Другое дело – святая невинность, неоперившийся юнец с темнеющими кольцами паховых волос, в которые тянуло зарыться носом, дышать их юным ароматом и наивной опрометчивостью. Как долго эта трепетная лань будет дрожать под его натиском, как быстро сдастся и станет подобием Саймона? Месяц, два? А может, займет мысли на целый год, успев сыграть не одну роль?
- Какая тоненькая шейка, а ручки какие, а пальчики, так бы и съел – барон прерывал свои восторги обильными поцелуями, слюнявя Дэну поочередно то шею, то руки, язык его гулял по коже, заставляя вздрагивать от омерзения.
- Что за прелесть, а губки, губки, - и он не преминул попробовать их и на вкус. Руки барона продолжали оглаживать ноги дрожащего мальчика, его вялый член и мошонку. Дэн изо всех сил сдерживался, чтобы не закричать, не оттолкнуть Ковальски от себя и не удрать куда глаза глядят. Он ежесекундно напоминал себе, зачем пришел к барону, почему терпит и к чему стремится.
Старик пыхтел над ним, обдавая кислым запахом пота, толчками вбиваясь в худое тело, а Дэн широко раскрыв глаза – потому что с закрытыми было еще страшнее и больнее – вглядывался в потолок, и ему казалось, что он раскачивается в такт движениям. Покачивалась и многорожковая люстра, заливая комнату ярким электрическим светом. В какую-то секунду она пропала, на ее месте оказалась другая – многоярусная, с множеством переливчатых стеклянных подвесок, та самая, что издавна украшает Форгетанский театр. Лампы медленно гасли, начиналось представление. Дэн отчетливо слышал аплодисменты, чувствовал запах пудры и шелест шелкового кимоно. Он стоял на сцене, смотрел в зал на восхищенные лица зрителей, голос его был ровен и чист. Он – Дэн – не просто играл, он был истинной Женщиной, утерянной и вновь возродившейся. Воплощенная надежда и негасимая вера в завтрашний день вновь обитали на Форге.
Харольд Хатчинсон сидел в первом ряду, на его коленях лежит огромный букет бархатно-алых роз. Он сжимал цветы и улыбался, не в силах отвести глаз от мадам Баттерфляй. Смотрел безотрывно только на Дэна. А Дэн – на него…