Work Text:
Во Дворец они возвращаются уже к вечеру. По дороге почти не разговаривают: пара фраз об успехе миссии и столько же — на корректировку маршрута; в начавшемся буране прежний затянулся бы на часы. Тарталья на удивление тихий, спокойный даже. Не мельтешит то там, то тут в поле зрения, не задаёт вопросов. Ветер бросает снег им в лица, подвывает уныло, и это единственный громкий и хоть сколько-нибудь надоедливый звук, который Капитано приходится слушать. Непривычно.
Пьеро заслушивает отчёт молча, но выглядит даже впечатлённым? Ещё бы, самодовольно отмечает про себя Тарталья, — зачистить целую усадьбу меньше, чем за сутки. Живым оттуда так никто и не вышел. От мысли кривая, хищная улыбка сама наплывает на лицо, и Капитано смотрит на него как на натурального идиота. Ну что весёлого в перевалившем за сотню числе трупов, пусть и трупов врагов? Безумный мальчишка. Но Тарталья и не будет пытаться выглядеть нормальным — о, он больше нет. Он совершенно точно спятил, потерял последний рассудок. Потому что свою, вторую часть рапорта он оттараторивает, не задумываясь о содержании ни на секунду, пока думает — долго, проматывая в голове по десятому кругу, — о том, что никогда ни в один рапорт не войдёт.
Потому что из темноты личной комнаты, когда он наконец остаётся один, на него сотней невидимых глаз смотрит другая тьма. Она клубится по углам и под холодной постелью, ходит за ним вместо его собственной тени. Проникает в сны и поселяется там, кажется, бессрочно.
Во снах тьма переплетается с ним пальцами и языками и обещает не отпускать.
Тарталья просыпается с жаром в животе и железным грузом на сердце. Пропал, думает он, теперь точно — пропал. Не в Бездне, так сейчас, и даже её хватка на нём оказалась слабее, чем фантомное недообъятье тяжёлых рук.
А о произошедшем — уже несколько недель назад, подумать только — они с Капитано так и не поговорили. И не говорят. Даже вскользь не упоминают «тот эпизод», так что Тарталье в иной раз даже кажется, что он просто плод его больного, голодного воображения, всегда им был. Как и чужой неотрывный, до нутра поглощающий его взгляд из самой черноты маски. Как и каждая короткая фраза, клеймом накрепко отпечатанная в подсознании (в памяти?). Ведь Капитано — вот же он: привычно собранный, сдержанный, ходячее воплощение контроля. Станет ли кто-то вроде него растрачиваться на такие глупые и такие человеческие переживания? И уж тем более на неуместные (Тарталья отгоняет зудящее на периферии слово «непрофессиональные») чувства?
Совместных миссий больше не случается, какая ирония. А вот Капитано будто начинает замечать его чаще: на брифингах, собраниях, при случайных личных встречах. Это совершенно внезапное, право слово, внимание ощущается не то снисхождением, не то насмешкой. От него сводит зубы и тянет под грудиной — обидное, злое чувство, которое, однако, Тарталья не давит, но наоборот вымещает. Сполна. В окрестностях Дворца становится вдруг тихо и безопасно, лагеря монстров один за другим рассыпаются, точно карточные домики, а к концу недели Одиннадцатый получает личную похвалу от Пульчинеллы за эффективность. С ровным лицом выслушивает лестные комментарии о хорошо выполняемом долге и о том, как старший Предвестник рад, что его протеже наконец взялся за ум. Знал бы он. Болванчиком кивает на замечания, пропуская те мимо ушей: подумаешь, нежным гражданским непривычен вид отрубленных косматых голов. Из кабинета Тарталья почти вылетает. До заката всего четверть часа, и он ещё успеет выбраться за черту города, чтобы умыть руки в крови десятка-другого тварей: водоворот битвы не даёт лишнему занимать горячую голову, а переутомление помогает блаженно спать без снов. Хотя бы иногда. Ну пожалуйста.
Только вот Тарталья не добирается даже до своей двери, со всех ног влетев во что-то — кого-то — ещё на подходе. Пара нелестных слов эхом прокатывается по пустому коридору, и Тарталья готовится было сорвать досаду теперь на неудачливом встречном. Зло стряхивает чёлку, поднимает голову, уже набрав в лёгкие воздух, — и замирает. Тяжёлая ладонь тут же опускается на плечо. Тьма смотрит на него с оглушительной невозмутимостью, как ни в чём не бывало, и Тарталья изо всех сил надеется, что не увидит в ней… хотя бы сочувствия? Чего угодно, кроме раздражения, на самом деле. Да и с каких пор он вообще различает хоть что-нибудь в этом отсутствии лица? Капитано молчит несколько долгих секунд, смеряя его спокойным взглядом, а когда наконец говорит, Тарталье хочется провалиться сквозь мраморный пол, раствориться, исчезнуть. Но руку Капитано так и не убирает — может, только поэтому исчезнуть так и не удаётся.
— Десять, за семь дней. Пьеро не отдавал приказ. Сейчас тоже.
После небольшой паузы добавляет:
— Причина?
И это не упрёк: в голосе слышится что-то отвратительно похожее на беспокойство, пусть сквозь немногословность Капитано оно и не очевидно. Но не для Тартальи: у него всё холодеет внутри от одного этого вопроса — не только и не столько про неудавшуюся вылазку. Он знает, с тоской понимает Тарталья, он заметил. И ежедневные отлучки, и как слоняется по Заполярному после отбоя, и то, как старательно он Капитано теперь избегает, а ведь раньше не упускал шанса хоть взглянуть на него лишний раз.
Тарталья жмурится словно в ещё одной бесполезной попытке пропасть и упрямо молчит.
«Причина?»
Он хочет рассмеяться: хрипло, неприятно, в «лицо». Он хочет сказать: это всё вы. Ваш взгляд я вижу под закрытыми веками, вашим запахом отдаёт чёрная кровь чудищ. В ваши руки этот дурацкий беспокойный комок плоти и крови зачем-то рвётся так, будто только там его место.
Но Тарталья молчит, стиснув зубы, и ждёт. Пусть Капитано посчитает его окончательно двинутым и уйдёт, а разговор замнётся сам собой — пусть! Или повторит вопрос, в этот раз наконец потеряв терпение, разозлившись. Или даже встряхнёт хорошенько. Или…
Ладонь пропадает с плеча всего на секунду, чтобы в следующую коснуться лица. Сердце с грохотом падает в самые пятки. Тарталья сжимает веки так, что под ними начинают плясать цветные пятна. Слабо подаётся ближе к перчатке. Руки у Капитано тёплые даже через плотную ткань. Или это так горят щёки?
— Посмотри.
Голос прокатывается рокотом — тихим и вкрадчивым, — и Тарталья невольно задумывается, слышал ли он Капитано таким? Позволено ли ему? Большой палец легко трёт скулу, и глаза Тарталья распахивает больше от неожиданности. Шторм в груди отчаянно взвывает в последний раз и перекидывается через край, разбиваясь о металл маски. О прямой и спокойный взгляд сотней? тысячей? ни одним из? невидимых глаз. Тарталья смотрит — так долго и пристально, как никогда прежде, а потом накрывает ледяной ладонью чужую, большую и правда тёплую.
Тьма переплетается с ним пальцами. Тарталья безмолвно обещает её не отпускать.